Кот Валаам

Над промозглой посадкой царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает на передовой только в часы глубочайшего предрассветного затишья. Воздух был пропитан запахом остывшей земли, пороховой гари и сладковатого дыма от печки-буржуйки.
Боец Лёва лежал в окопе на сосновом лапнике и вслушивался в шуршание утреннего ветерка. В руках у него была не только верная «четырёхпятка», но и потрёпанный томик «Лествицы» преподобного Иоанна – его он выменял ещё на полигоне у снабженца за две банки сгущёнки. Лёва искренне считал, что душевное устройство на войне требует не меньшей выправки, чем автоматная мушка.
Напарник его, боец с позывным «Кабан» – мужик дюжий, вспыльчивый и до крайности практичный, – в это время хлопотал над костром у входа в блиндаж. В старой эмалированной кружке закипала вода, и Кабан с трепетом истинного ценителя заваривал последний пакетик «крепкого гранулированного».
– Лёва, – прохрипел Кабан, раздувая угли, – ты вот всё свои книжки читаешь… А я тебе скажу: на передовой главное – бдительность и злость! Враг не спит, он только и ждёт, когда ты зазеваешься!
– Злость, брат мой, – тихо ответил Лёва, аккуратно закладывая страницу сухой травинкой, – разум застилает. Сказано ведь: «Гнев мужа правды Божией не соделывает». А бдительность – дело доброе. Но только без страха, с упованием.
Не успел Кабан выдать сочный контраргумент о пользе здорового окопного гнева, как из густых кустов терновника, прямо с нейтральной полосы, раздался треск.
Кабан мгновенно сбросил кружку, вскинул автомат и прошипел:
– ДРГ! Засада!
Из кустов, отчаянно цепляясь за колючие ветви, вывалился… огненно-рыжий, невероятно упитанный и страшно чумазый кот. Вид у него был боевой: одно ухо надорвано, усы растопорщены, а в жёлтых глазах читалась крайняя степень возмущения мироустройством. За котом из той же зелени выскочил человек в тяжёлом заграничном обмундировании, с затёртым британским флагом на рукаве и дорогой тактической винтовкой за плечом.
Видно, забрёл наёмный «солдат-Уренко» в поисках лёгкой наживы или просто срезал путь по туману, а наткнулся на бродячего кота, решив почему-то забрать его в качестве боевого талисмана. Заметив перед собой двух российских штурмовиков, иностранец от неожиданности замер, разинув рот, и выронил кота из рук.
Кабан уже прицелился, пальцы его легли на спуск, лицо налилось яростью:
– О, британский гость! Ну всё, отбегался, пташка заморская!..
Но Лёва плавным, почти молитвенным движением опустил ствол товарища вниз.
– Постой, Кабан. Не видишь разве – человек за тварью Божией пришёл. А тварь-то, вишь, просить защиты прибежала.
Рыжий кот, не будь дураком, оценил обстановку за долю секунды. Он не побежал к вооружённому до зубов Кабану, а прыгнул прямо на грудь смиренному Лёве, вцепился когтями в его засаленный ватник и громко, на весь окоп, замурчал, зажмурившись.
Наёмник отшатнулся, упёршись спиной в глиняную стенку окопа, и, судорожно вскинув руки, забормотал на смеси английского и блатного русского:
– Whoa! Easy, easy, guys! (Ого! Спокойно, спокойно, парни!) Ляха-муха… Стоп, русс, оу, no shoot! (ой, не стреляйте!) Я… I am just a medic… (я просто медик…) то есть, private contractor! (контрактник!) Туман – мать его, fog is crazy! (этот туман с ума сходит!) I lost my way (Я сбился с пути), понимаешь? Сраный кот… this fucking cat (этот чёртов кот) украл мой батончик! Give me my cat, please, (Верните мне моего кота, пожалуйста), мистер…
Кабан перевёл ошарашенный взгляд с наёмника на Лёву и хмыкнул:
– Медик-контрактник, говоришь? С винтовкой дороже нашей машины и с британским шевроном? Ну-ну. Сейчас мы его «медицину» проверим.
Но Лёва даже бровью не повёл. Он аккуратно пристроил мурчащий рыжий комок на плечо, сделал шаг навстречу заморскому гостю и ласково произнёс:
– Well, son of Adam (Ну что, сын Адама), к чему столько страха? Война делом суетным наполнена, а душа у тебя одна, бессмертная. Зачем ты сюда пришёл? Ради золота тленного? Чужую землю топтать?
Наёмник моргнул, вытирая рукавом грязный пот с лица. Его ломаный русский звучал комично и жалко одновременно, густо сдобренный английскими ругательствами:
– Money (Деньги), да… Contract, мать его… Dollar, pound, everything (доллар, фунт, всё подряд)… А тут – блин, холодно, mud (грязь) везде, этот рыжий демон… I hate this war (Ненавижу эту войну), мистер русс! My contract is finished (Мой контракт закончен), клянусь мамой, I want to go home to London (я хочу домой, в Лондон), пить чай и смотреть телевизор! No more war, please! (Хватит войны, пожалуйста!)
– Домой все хотят, – вздохнул Лёва, доставая из кармана заветный кусочек сахара-рафинада и протягивая его остолбеневшему англичанину. – Только путь домой через покаяние лежит, а не через наёмничество. Держи, подсласти горечь греховную. Руки опусти, не бойся. У нас тут без бесовщины. Сядем, чаю попьёшь – вон, Кабан как раз заварил. А там и потолкуем о бренности бытия. Do you understand, brother? (Ты понимаешь, брат?)
Наёмник осторожно взял сахар, глядя на Лёву так, будто перед ним стоял не суровый штурмовик, а сам апостол Пётр. Плечи его ссутулились, винтовка со стуком упала в грязь, и он вдруг нервно, с истеричной ноткой, рассмеялся, вытирая глаза:
– Fucking unbelievable (Охренеть можно)… Русский дзен… Okay, mister monk (Ладно, мистер монах), давай твой чай. I surrender completely (Я полностью сдаюсь). И коту передай… sorry for the cat (прости за кота).
Кабан, наблюдая эту картину, только покачал головой, пряча улыбку в усы, и плеснул кипятку в третью кружку:
– Ну и чудеса… Ладно, заморский лекарь, садись к буржуйке. Только сперва расскажи, где у вас там склады замаскированы, а уж потом про туман и котиков баюкай.
Вечером того же дня, когда пленного британца под конвоем отправили в тыл (где он с энтузиазмом сдал все координаты своих бывших работодателей в обмен на обещание кормить кота), Кабан сидел у костра и чесал рыжего беглеца за ухом. Кот получил позывной «Валаам» и важно лакал сгущёнку из кружки.
– Знаешь, Лёва, – задумчиво проговорил Кабан, подбрасывая в огонь ветки, – а ведь если бы я шмальнул… не видать нам ни ценной информации, ни кота, ни урока душевного смирения.
Лёва улыбнулся, перелистывая пожелтевшую страницу «Лествицы»:
– Ибо сказано, брат: «Кротость сокрушает злобу сильнее всякого оружия». Врага можно победить силой, но покорить его душу может только любовь и смирение.
И над окопами снова воцарилась тишина – светлая, благодатная и наполненная глубоким смыслом.
Утро в расположении штурмовой группы выдалось на редкость хмурым. Осенняя сырость пробиралась под самые бронежилеты, превращая окопную глину в липкую кашу, а небо висело над головой свинцовым полотном, не предвещая ничего, кроме очередной порции дождя. Боец Лёва сидел на ящике из-под патронов, укутавшись в старый армейский тулуп, и вполголоса читал утреннее правило.
Рядом, свернувшись плотным рыжим клубом прямо на сапоге у Лёвы, сладко посапывал кот Валаам. Тот самый заморский трофей, что чудом уцелел после истории с британским наёмником и прочно обосновался на позиции, заслужив всеобщую любовь и безграничный паёк из тушёнки.
Кабан, возившийся с бензопилой у входа в блиндаж, шумно выдохнул пар изо рта и проворчал:
– Смотрю я на этого Валаама, Лёва, и думаю: хорошо пристроился котофей. Никаких тебе дежурств, никаких ночных выходов. Чистый паразит на теле нашей суровой фронтовой действительности.
Лёва мягко улыбнулся, не отрывая глаз от молитвослова:
– Не скажи, брат. У каждого своя служба пред Богом. Мы – с автоматом наперевес, а Валаам – с чутким сердцем да ангельским слухом. Господь через малых сих часто предупреждение посылает, токмо уши имей услышать.
Не успел Кабан ответить едкой репликой насчёт «кошачьего радара», как Валаам внезапно встрепенулся. Уши его, до этого безмятежно опущенные, резко встали торчком, шерсть на загривке встала дыбом, а в жёлтых глазах мелькнул такой осмысленный и тревожный огонёк, что оба бойца мгновенно подобрались.
Кот не замяукал – он издал короткое, глухое шипение, спрыгнул с сапога и молнией метнулся вглубь блиндажа, забившись под деревянный настил. В тот же миг воздух над позицией разорвал тихий, но до боли знакомый шелест.
– Взводник! – рявкнул Кабан, падая в укрытие. – Птица зашла!
Небольшой FPV;дрон противника, бесшумный и смертоносный, завис прямо над открытым участком траншеи, выискивая живую силу. Видимо, оператор с той стороны заметил движение или тепло от печки-буржуйки. Дрон сделал резкий клевок носом, устремляясь прямо к входу в блиндаж.
Лёва не суетился. Движения его были исполнены той удивительной, благодатной сосредоточенности, которая приходит лишь к человеку, доверившему свою жизнь Промыслу. Вскинув «четырёхпятку», он не стал палить в панике очередью, а выждал ровно долю секунды, пока аппарат не поравнялся с мешками с песком.
Бах! – сухой короткий щелчок выстрела слился с треском лопастей.
Пуля угодила точно в цель. Дрон взметнул сноп искр, потерял управление, закрутился волчком и рухнул в кусты метрах в пяти от блиндажа, глухо хлопнув детонацией в безопасном удалении.
На пару секунд в посадке повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь капельками дождя, стучащими по каскам. Кабан вытер со лба холодный пот, тяжело поднялся и присвистнул:
– Ну, снайпер… Ей-богу, снайпер! Как ты его вслепую, сквозь ветки?
Лёва передёрнул затвор, аккуратно возвращая автомат на ремень, и посмотрел в угол блиндажа, откуда уже выглядывала наглая рыжая морда. Валаам зевнул, показав розовый язычок, и степенно вышагнул наружу, словно проверяя, качественно ли бойцы ликвидировали беспорядок.
– Не я его, Кабан, а Валаам спас, – кротко ответил Лёва, наклоняясь и почёсывая кота за ушком. – Если бы не его предупреждение, мы бы из блиндажа нос высунули аккурат под пикирование. Ангел-хранитель наш в пушистой шубе.
Кабан только головой покачал, достал из вещмешка кусок отборного сала и протянул коту:
– Ну, варяг хвостатый… Беру свои слова назад. Ты теперь не просто кот, ты полноправная боевая единица. Замполит по душевному равновесию и раннему оповещению.
Валаам снисходительно принял угощение, громко заурчал на весь блиндаж, оглашая туманную посадку звуком мира и упования. А бойцы вернулись к своим обязанностям, точно зная: пока в окопе живёт кротость, молитва и бдительность – никакая напасть не страшна.
Осенняя распутица на передовой – пора особая, когда время измеряется не часами, а литрами вылитого за шиворот дождя и километрами грязи, налипшей на берцы. Дороги развезло так, что даже матёрые «Уралы» с трудом продирались сквозь чернозём. Снабжение задерживалось, и бойцы штурмовой группы уже третий день жили в режиме строгой экономии: сухой паёк делили по-братски, а из сладкого оставался лишь унылый сахар-рафинад к чёрному чаю.
Боец Лёва сидел на ящике в сыром блиндаже, чинил порванный рукав бушлата и тихонько напевал про себя молитву. Рядом, свернувшись калачиком на старой плащ-палатке, спал кот Валаам – главный любимец позиции, специалист по раннему обнаружению дронов и вообще авторитетное лицо.
Кабан, вернувшийся с позиций мокрый до нитки, грохнулся на лавку, сбросил каску и тяжело вздохнул:
– Эх, братья… Душа требует праздника. Хоть бы весточка какая из тыла, хоть бы сухарик с изюмом! Третий день на одной тушёнке сидим, так и зачахнуть недолго на казённых харчах.
Лёва улыбнулся, не поднимая глаз от иголки:
– Не ропщи, Кабан. Терпение – добродетель. А о малом утешении попросим, глядишь, и пошлёт Господь радость нечаянную.
Тут Валаам неожиданно встрепенулся. Кот зевнул во всю пасть, потянулся передними лапами до хруста в костях, спрыгнул на пол и подошёл к углу, где грудой лежал старый брезент, пустые ящики из-под мин и прочий ненужный хабар.
Странное дело – раньше Валаам этот угол обходил стороной, предпочитая греться у буржуйки. А сейчас он упёрся передними лапами в тяжёлый фанерный ящик из-под снарядов, который завалили ещё неделю назад при обустройстве позиций, и принялся истошно и требовательно скрести когтями дерево.
– Мяу! – разнеслось по блиндажу с такой интонацией, будто кот лично принимал ревизию.
– Ты чего это, хвостатый ревизор, расшумелся? – удивился Кабан, поднимаясь. – Кладбище домашних мышей там откопать решил?
Лёва отложил шитьё и подошёл ближе, с интересом разглядывая странное поведение кота. Валаам не просто царапал ящик – он сел перед ним, поднял хвост трубой и посмотрел на бойцов взглядом заправского фельдшера, уличившего пациентов в безалаберности.
– А ну-ка, Кабан, подвинь-ка эту тару, – задумчиво промолвил Лёва. – Неспроста котейка так усердствует. Чую, Промысл Божий являет себя через звериное чутьё.
Вдвоём они сдвинули тяжёлый фанерный ящик, за которым обнаружился ещё один – поменьше, глубоко задвинутый в тесную нишу у глиняной стены. На крышке его чернел полустёртый армейский штамп и криво нацарапанная маркером надпись: «Штурмовым орлам от волонтёров г. Воронежа. Хлеб насущный».
Кабан замер, открыв рот:
– Ого… Это же та самая посылка, что машина привезла аккурат перед началом артобстрела две недели назад! Водитель тогда заскочил, крикнул: «Принимайте груз!», свалил в угол и газу дал, потому что «птички» в небе зависли. Мы её в суматохе задвинули да и забыли вовсе!
Лёва бережно, словно святыню, подцепил крышку ножом. Раздался глухой щелчок ржавых гвоздей, и в затхлый окопный воздух мгновенно ворвался густой, домашний, ни с чем не сравнимый аромат: запах сдобного теста, печёных яблок, ванили и материнской заботы.
Под слоем плотной вощёной бумаги лежало истинное сокровище, которому долгий путь и сырость были нипочём. Там ровными стопками покоились сухие домашние коржики с тмином, рассыпчатое песочное печенье с орехами, мешочки с лесными сушёными ягодами и целая головка домашнего сыра, залитая защитным воском. Рядом высилась заботливо запечатанная банка с майским мёдом, аккуратный свёрток с солёным салом в перечных специях, переложенный чистыми рушниками, а сверху – письмо с детским рисунком.
Кабан замер, открыв рот:
– Матушки мои… Домашний харч! Да тут же всё сухое да солёно-вощёное, аккурат на вечность рассчитано! Как знали волонтёры, что добираться долго будет!
– А потому что с разумом и молитвою собирали, – благостно произнёс Лёва, бережно доставая печенье. – Ибо сказано: «Мудрый вымышляет благое на долгий путь». А кот Валаам наш – настоящий интендант по душевным радостям.
Кот Валаам, словно подтверждая слова Лёвы, важно подошёл к раскрытому ящику, запрыгнул на край, обнюхал пирог с капустой и требовательно мяукнул, требуя свою законную долю за успешную поисковую операцию.
Через десять минут у растопленной буржуйки сидели счастливые штурмовики. Чай из котелка казался амброзией, печенье таяло во рту, а на душе было легко и светло, как в светлый праздник.
– Ну, Валаам, – изрёк Кабан, откусывая лакомый кусок и бережно подкладывая коту самый румяный уголок с мясом, – с этого дня ты не просто кот. Ты – заслуженный поисковик-архивариус первой степени. За такую операцию тебе положен орден из варёной сгущёнки!
Лёва улыбнулся, перелистывая страницы своей потрёпанной «Лествицы»:
– Радуйтесь, братья. Ибо Господь заботится о нас даже в мелочах, посылая утешение через самых неожиданных вестников.
И над окопами снова воцарилась тишина – тёплая, сытая и благодатная.
Ночь за посёлком распласталась – тёмная, густая, словно густой дёготь залил всё вокруг. Дождь утих, но грязи навалило по самое не хочу: ногу из глинистой хляби выдираешь с таким звуком, будто древний змий из пучины вздыхает.

Боец Лёва сидел на нарах, выстланных сосновым лапником, и при свете налобного фонаря, прикрытого марлей, аккуратно перебирал звенья пулемётной ленты. Рядом с ним, задрав мохнатую лапу к небу, усердно совершал вечернее умывание кот Валаам. За последние недели Валаам окреп, набрался окопной представительности и стал похож на откормленного монастырского трапезника: усы растопорщены, взгляд исполнен глубокого душевного достоинства, а на ухе, изборождённом боевыми шрамами, красуется узор не хуже шеврона.
В блиндаж, отдуваясь и отряхивая с бушлата комья глины, ввалился Кабан. В руках он держал новенький ночной бинокль-тепловизор, который бойцы между собой ласково прозвали «всевидящим оком».
– Лёва, – прохрипел Кабан, вытирая рукавом нос, – на левом пригорке, где раньше свиноферма стояла, зашевелились. Чуйка у меня: супостат коварство замышляет. Хочет под прикрытием хмари наш фланг подсечь. Я в «око» глянул – там тепловые силуэты снуют, аки бесы на ярмарке!
Лёва не спеша защёлкнул последнее звено, отложил ленту и приглушил фонарик:
– Чуйка, Кабан, дело хорошее, да только без смиренного рассуждения – что ветряк без мельника. Сказано у отцов: «Не всякому духу верь, но искушай духи, от Бога ли суть». Пойдём-ка глянем с упованием.
Они выбрались на бруствер. Вокруг царила выжженная, звенящая тишина. Свиноферма на холме темнела молчаливым исполином; развалины её в ночи казались оскаленными зубами огромного зверя. Кабан прильнул к тепловизору:
– Во! Видишь, Лёва? Справа от разрушенного силоса – пятно горячее! И слева движется! Точно ДРГ к нам просачивается, хотят на рассвете штурм учинить. Давай я из АГС туда «подарков» накидаю, пока не разбежались!
Кабан уже поволок тяжёлый станковый гранатомёт; пальцы его трепетали от праведного бойцовского зуда. Но тут на бруствер лёгким скачком взлетел Валаам.
Кот встал во весь рост, вытянул струной свой рыжий хвост и начал чутко поводить носом. Валаам не шипел, не вздыбливал шерсть, а вдруг сладко и протяжно зевнул, упёрся передними лапами в бруствер и принялся усердно точить когти о сосновый накат блиндажа.
– Скр-скр-скр… – разносилось в тишине.
Лёва тихонько придержал Кабана за локоть:
– Стой, брат. Не суетись. Гляди на Валаама.
– Да при чём тут твой хвостатый батюшка! – вполголоса осерчал Кабан. – Там же супостаты позиции обкладывают!
– Не обкладывают, а лукавят, – мягко возразил Лёва. – Зверь врага по пороховому гару да по страху человечьему за версту чует. А Валаам наш нынче безмятежен, аки инок на полунощнице. Если бы там штурмовики подползали, у него бы каждый волосок дыбом встал. Не там «бесы» гуляют, Кабан… Не там.
Лёва взял у Кабана тепловизор и повёл им не по холму, а ниже – по старой балочке, заросшей густым ивняком, куда никто и мыслить не мог залезть из-за минной опасности.
И точно! В узком овражке, аккурат в обход нашей высоты, бесшумно, гуськом двигалась группа из пяти человек в заморских маскхалатах. Они несли с собой тяжёлый переносной миномёт, намереваясь зайти группе в самый тыл, пока Кабан лупил бы по ложным тепловым пятнам на свиноферме (как выяснилось позже, супостаты просто привязали к развалинам тепловые ловушки-растяжки).
– Ах они, ироды лукавые! – ахнул Кабан, похолодев от мысли, что чуть не вскрыл позицию понапрасну. – Намандели, обхитрить хотели!
– Лукавство всегда о свои же сети спотыкается, – тихо промолвил Лёва. – Ну что же, «кто копает яму, тот сам в неё упадёт». Кабан, подтягивай «утёс». Встретим гостей с молитвой да соборным громом.
Кабан мгновенно перенавёл тяжёлый пулемёт на балку. Лёва перекрестился, шепнул: «Господи, благослови ратный труд» – и подал команду.
Тяжёлый пулемётный гул разорвал ночную хмарь. Трассирующие очереди подсекли кустарник точно на входе в овраг. Зажатая в узкой лощине группа противника, потеряв миномёт и преимущество внезапности, хаотично отступила по грязи назад к своим рубежам, бросив затею с тыловым ударом. А ложные ловушки на свиноферме так и остались гореть впустую.
К утреннему правилу на высотке снова установился благодатный покой.
Кабан сидел на ящике, протягивая к буржуйке озябшие руки, и с уважением посматривал на Валаама, который восседал на самом тёплом месте и уплетал из миски кусочек размоченного галета с тушёнкой.
– Да-а, Лёва… – задумчиво посушил усы Кабан. – А ведь если бы не кот, я бы весь боекомплект в пустые стенки свинофермы высадил, а нас бы со спины миномётом накрыли. Получается, Валаам у нас не просто замполит, а целый начальник окопной разведки и противодействия дезинформации!
С лёгкой улыбкой Лёва развернул пожелтевший лист «Лествицы» и ласково погладил кота по рыжему загривку:
– Ибо сказано, брат: «Не в силе Бог, а в правде да в смиренном разуме». Супостат на хитрость да на технику заморскую уповал, а Господь через малую тварь всю их гордыню в ничто обратил. Так что держи ухо востро, а сердце – в чистоте.
И над обновлённой позицией взошло тихое, благодатное осеннее солнце.