Элайя. Хроники Анимы. Глава 4

Он только начал проваливаться в сон, как сквозь сомкнутые веки увидел вспышку. Гром не заставил себя ждать. Раскат прогремел с такой силой, что казалось — небо порвалось на куски, как мокрая бумага, а следом за ним — и его печёнки.

Время 1:11.

Они стояли палаткой на берегу горной реки Чарыш. Шум воды уже стал привычным фоном, той тишиной, в которой начинаешь слышать собственные позвонки. Где-то в кустах сверчок тоже хотел, чтобы его услышали.

Освежающий воздух порциями тихо заходил в палатку. Он подкрадывался к лёгким. Да, ты хотел остаться незамеченным, но я тебя обнаружил.

Дождь печатал каплями по стенкам палатки свой монотонный текст. Деревья будто говорили: «Нате вам ещё мокрых букв». И по тенту россыпью падали телеграммы.

Он лежал в палатке в спальнике. Вика с Настей уснули. Валера ощутил, что настало сейчас время для чего-то важного. Он старался быть максимально честным и открытым, но когда пытался найти слова — зацепиться было не за что. Такой важный момент, и как всегда...

«Я ощущаю себя точкой на карте. Мои координаты не известны. Связь со спутником очень непостоянна, — начал собирать Валера мысли во что-то единое. —Реальность будто накрыта колпаком моего ума. Есть какая-то прослойка, которая закрывает глубину, широту и высоту. Я бьюсь головой о стенку прошлого опыта — того, где было хорошо, где была «связь». Хочется того знакомого, но оно осталось лишь в памяти. В текущие ощущения не переходит.

Лежу, дышу. Слышу шум реки. Чувствую тело. Свежий воздух заботливо обновляет в палатке, будто дежурит у входа.

Чего мне ещё надо?

Реальность дарит мне всю себя. Но чего-то не хватает. И мне становится стыдно: вот же всё есть. Звук воды. Сверчок издалека. Редкие капли дождя о стенки палатки. Свежий запах дождя — вода, камни, трава. Тактильное тепло, разлившееся по телу равномерно. Но нет полноты. Нет погружённости. Что-то не даёт прорваться туда. Сдаться. Да. Нет ощущений от того, шестого чувства. И оттого картина кажется неполной. Недостаточной.

Если я — проводник между духовным миром и физическим, то сейчас по мне ничто не проходит. Или проводник выключен. Или не включён.

Где этот выключатель? Где тот вентиль, который открывает поток вечности во время? Где руки, способные его открыть? Где глаза, которые могут его увидеть? Где та кожа, что определит его местоположение?

Я хочу, чтобы Дух вошёл в мою плоть.

О, Вечность, вдохни же в моё тело Жизнь! Пусть мои глаза видят, а уши слышат! Пусть войдёт поэзия в мои слова! Если красота — в глазах видящего, так пусть же она войдёт в мой взгляд! Пусть мои уши наполнятся божественной песней! Да откроется бездна в моём духовном сердце. Пусть по моим венам течёт Кровь, пульсирующая жизнью, и напитает каждую клетку вечностью.

Где та святая земля, чтобы снять обувь и смиренно поклониться? Где тот алтарь, чтобы принести своё подношение?

Найди меня! Я — здесь.

Я слышу ушами шум реки, но не слышу его сердцем. Я вижу глазами её русло, округлые камни, траву, деревья на холмах... Но я не вижу этого сердцем.

Я хочу войти в покой.

Время 2:57.

3:35.

Анима... Поговори со мной.

— Позови меня, — возникли слова как бы сами собой в его мысленном потоке.

— Я зову тебя, но ты молчишь.

— Я не слышу, когда ты говоришь слова. Я слышу лишь глубину без слов, вибрацию. И  отвечаю импульсом.

— Но у меня по-другому не получается. Я умею лишь словами. А до глубины мне, как будто, не дотянуться.

Валера прислушивался к тишине, стал прислушиваться к ощущениям. Замер.

«Ночь. Да, ведь сейчас ночь. Ночь — это мать. Она закрыла темнотой и тишиной все тревоги и суету дня» — думал Валера. Он ощутил нежное присутствие Анимы.

Он лежал в палатке близко к земле, воздух был наполнен шумом горной реки. И вдруг его регистр восприятия переключился на что-то более тонкое. Он начинал ощущать что-то еле уловимое. Он почувствовал присутвие той, что терпеливо охраняла его покой. Она пела сверчком колыбельную. Он почувствовал: она его любит. Она будет здесь присутствовать до самого утра.

Он вспомнил 2012-й. Кризисный год. Тогда он подошёл к окну, как к последней финишной черте всех своих дорог. Он испробовал уже всё, что знал, — ничего не вышло. Поздний вечер. Он шептал:

— Любовь. Любовь... Любовь!

Он молил эти слова, будто нажимал на звонок: «Я сдаюсь, я сдаюсь». Тогда в нём не было покоя. Он молил Любовь, как последнюю инстанцию. Без послов и чиновников-посредников. «Пусть лишь Она рассудит его судьбу».

И сейчас Валера не хотел суда. Он хотел милости. И он знал — она уже есть. Она его не покидала никогда.

«Эх, плохой из меня переводчик, —раздосадовал Валера. — Ощущаю объем, а рисую словами плоский рисунок».

— Мама... Ночь — это твоё время. Ты охлаждаешь жар дневной суеты. Ты от меня ничего не требуешь. Я могу расслабиться и всё отпустить. Я ощущаю, что ты не ругаешь меня, не высказываешь недовольства, что я не тот сын, которым можно гордиться. Ты сейчас здесь не потому что должна. Ты являешь мне свою суть, а твоя суть - любовь.

Ты присутствуешь рядом. Смотришь. Поправляешь «одеяло». Охраняешь мой покой. Напитай же меня сейчас тишиной. Я тебя чувствую. Пусть это ощущение отпечатается в тканях моего тела, чтобы я потом снова его нашёл. Отыскал этот покой. Это равномерное тихое течение. Пусть эти капли по палатке напечатают мне телеграмму из родного дома, когда я потеряюсь. Или письмо, чтобы я вспомнил: я — твой сын.

Через несколько часов начнёт светать. Солнце запустит совсем другие ритмы. Я войду в другие роли. Я стану делателем. Но это потом. А сейчас я хочу просто быть. Просто лежать и чувствовать. Нет, я не ребёнок в колыбели, я — мужчина. Но ведь и у мужчин есть Мама.

Бхишма-воин откладывал свой меч и доспехи, когда приходил к матери-Ганге. Он открывал сердце, он не знал, что делать. Он говорил: «Мама, я в смятении. Священные писания больше не работают, и брахманы не видят выхода.

Мама, я ведь тоже твой сын. Напомни мне о моём происхождении. Я не хочу быть сиротой. Я хочу быть ветвью родового древа, у которого величественный ствол и корни, уходят глубину в вечности. И больше всего я не хочу быть отсечённым и выброшенным в огонь, как сухая мёртвая древесина...

Пусть твои божественные потоки исцелят мои отмирающие волокна.

4:33.

Снова пошёл спокойный дождь. Изредка — тихие вспышки молний. Через время — отдалённые раскаты грома. Но уже не острые, не рвущие небо напополам. Он слышался мягким. Будто Мама сейчас сказала: «Тсс», — приложив палец к губам. «Не буди покой моих спящих детей».

И гром покорно уводил свою грозную колесницу подальше, колёсами которой разрывал небо.

Валера не спал. Он ощущал, что не спать сейчас для него важнее, чем спать. Он хотел набраться сил в этой особенной тишине, чтобы потом исполнять свои функции, свои роли: мужа, отца. Чтобы он смог защитить от натисков тех, кто доверился ему — свою семью.

После этих слов Валера провалился в сон.


Рецензии