Фёдор Васильев гениальный мальчик и последний вздо
Кто он
Фёдор Александрович Васильев родился 10 (22) февраля 1850 года в Гатчине, в семье мелкого чиновника . Ему было всего 23 года, когда он умер от туберкулёза в Ялте. Но за семь лет творчества он успел то, на что другим не хватало жизни.
Он не получил систематического образования. Учился в Рисовальной школе Общества поощрения художеств, пользовался советами Шишкина — и вместе с ним ездил на Валаам в 1867 году . Шишкин «приобщил» его к пейзажу. Позже Шишкин женился на сестре Васильева .
Крамской называл его «гениальным мальчиком». Они дружили — несмотря на разницу в тринадцать лет. Крамской писал ему: «Вы — часть меня, очень дорогая. Ваше развитие — моё развитие. Ваша жизнь отзывается в моей» .
«Перед дождём» (1870–1871, Третьяковская галерея)
Осенний пейзаж. Тёмное небо. Гроза близко. Деревья с золотой листвой. Две крестьянки на мостике ведут гусей. Тишина перед бурей .
Это не «сцена». «Предчувствие». «Напряжение». «Свет», который «пробивается» сквозь тучи и «ложится» на поле. Искусствовед Мальцева писала: «Всё как бы приблизилось к жизни и приобрело ту необходимую долю естественности» .
«Заброшенная мельница» (1871–1873, Третьяковская галерея)
Написана в Крыму — по памяти. По тоске по северу. Старая мельница. Заводь. Белые цапли. Туман. Тишина. «Таинственная». «Неземная» .
Васильев писал её всю жизнь в Ялте. Он говорил: «Ведь у меня возьмут всё, всё, если возьмут это» . Левитан «взял» начало своей «У омута» у этой мельничной запруды .
«В Крымских горах» (1873, Третьяковская галерея)
Последняя законченная картина. Дорога вверх. Сосны. Облака. «Высота». «Мистика». «Симфония» .
Крамской писал ему об этой картине: «Это ещё не хорошо, даже местами плохо, но это — гениально» . И дальше: «Какая-то симфония доходит до слуха оттуда сверху… Решительно никогда не мог я представить себе, чтобы пейзаж мог вызвать такие сильные ощущения» .
Почему это важно
Васильев «соединил» романтику и реализм. «Порыв» и «точность». «Свет» и «тьму». Он «писал» не «вид». «Состояние». «Тревогу». «Надежду». «Тоску» по «своему» — «северному», «болотному», «тихому».
Крамской говорил: «У него было нечто, чего не было и нет ни у одного из наших пейзажистов» . И это «нечто» — «поэзия». «Музыка». «Душа», которая «звучит» в каждом мазке.
Связь с линией
Васильев взял у Шишкина — «знание» природы. У Саврасова — «лирику». У Крамского — «правду». И «пошёл» дальше. В «музыку». В «симфонию». В «последний вздох».
Он не «писал» «идеал» в Библии, как Иванов. Не «обличал» пороки, как Перов. Он «писал» «природу». «Ту самую», которую «помнил» из «своего» «северного» «дома». «Только «туманную». «Тихую». «Свою».
Но одно у него общее с русскими художниками нашей линии: он верил, что искусство — это не «копия», а «открытие». Не «повторение», а «видение». Он учил смотреть на природу так, как не смотрел никто до него. И после него — уже нельзя смотреть по-старому.
---
Свидетельство о публикации №226110300122