1984 III

Утром я проснулся пораньше.
В голове крутилась одна навязчивая мысль: мне нужно было срочно что-то придумать, чтобы не завалить зачёт по охране труда и технике безопасности. Преподаватель Мария Осиповна была женщиной лет сорока, строгой и принципиальной, и я совершенно не знал, как к ней подступиться с моими «пробелами в памяти».
В коридоре лежал телефонный справочник. Листая пожелтевшие страницы, я чудом нашел её домашний номер. Дождавшись, когда в половине восьмого дед с бабушкой ушли на работу и квартира опустела, я подошел к аппарату в коридоре и лихорадочно накрутил  диск.
В трубке раздались долгие гудки, а затем послышался щелчок.
— Алло, — я сразу узнал её утренний, немного сонный голос.
— Доброе утро, Мария Осиповна, это Юра Гордеев!
— Доброе утро, Гордеев.
— Мария Осиповна, вы любите рок-музыку? — выпалил я, затаив дыхание.
— Гордеев, ты за этим мне позвонил в такую рань? — в её интонации проскользнуло искреннее недоумение.
— Ну пожалуйста, ответьте, Мария Осиповна.
— Да, я люблю разную музыку... Для чего ты это спрашиваешь?
— У меня есть фирменный диск Scorpions, прямо из Германии.
— Ну и что дальше? — на том конце провода повисла пауза.
— Я сегодня принесу его для вас.
— Ну спасибо, — Мария Осиповна, кажется, всё поняла. — Но ведь ты хочешь, чтобы я тебе зачёт поставила?
— Да, Мария Осиповна, — признался я. — А я обещаю вам, что осенью всё сдам. Но сейчас, после травмы, я просто не смогу.
— Гордеев, я всё понимаю, и я бы поставила тебе зачёт, — вздохнула она, и её голос смягчился. — Но ты же поедешь на практику! Ведь там тебе всё равно придется сдавать технику безопасности. Как ты не понимаешь, это ведь для тебя нужно, это твоя жизнь.
— Мария Осиповна, я, наверное, не поеду... Мне медкомиссию не пройти.
В трубке воцарилось молчание. Преподавательница обдумывала мои слова, и я почти физически слышал, как колеблется чаша весов. Наконец она тихо произнесла:
— Ну хорошо, Юра. Придешь сегодня на зачет. И не забудь зачётку.

В кабинете охраны труда почти все уже сдали зачеты. Я вошёл одним из последних, дождавшись, когда за последним студентом закрылась дверь. Оставшись с преподавательницей наедине, я развернул газету и протянул диск Марии Осиповне.
Она молча встала, подошла к выходу, заперла дверь на ключ и вернулась к своему столу.
— Какая прелесть! — прошептала она, бережно вертя пластинку в руках и присматриваясь к мелкому шрифту на обложке.
— Видите, PolyGram? Это фирма, выпустившая этот диск, — подсказывал я, показывая пальцем, где именно смотреть.
— Да, я вижу... Звук, наверное, чистейший, — Мария Осиповна буквально пожирала глазами глянцевую обложку.
— Я лишь несколько раз прослушал, когда делал копии на ленту и кассеты, — добавил я, подкрепляя легенду.
— Спасибо, Юра. Я отдам тебе, как только перепишу, — бережно опустив пластинку на стол, произнесла она.
— Нет, нет! — воскликнул я. — Мария Осиповна, он ваш. А у меня есть копии на кассетах.
— Но ведь это очень дорого, Юра, — всё ещё упиралась учительница, хотя по её глазам было видно, как сильно ей хочется оставить альбом себе.
— Ничего страшного, мне этот диск достался даром. Сестра матери, моя тетка, работает в посольстве в Бонне, — соврал я, даже не моргнув.
Мария Осиповна, кажется, поверила. В то время упоминание родственницы за границей, да ещё и в ФРГ, сулило в перспективе и другие дефицитные товары.
— Хорошо, Юра, и спасибо. Но я не отстану от тебя, — она открыла зачётку и уверенно размашисто вывела там заветное слово. — Осенью ты мне всё сдашь как полагается.
— Спасибо, Мария Осиповна!
Я схватил свою зачётку, быстро отпер дверь и счастливый выбежал в коридор. Главная проблема этого утра была решена. Учиться нам оставалось совсем немного, до выходных — то есть ещё завтрашний день, а потом нас всех ждала производственная практика на всё лето.
Вечером позвонила Оксана. Бабушка (или моя мама — я уже сам начал путаться в этих семейных связях из разных эпох) позвала меня к телефону: «Юра, тебя!»
Я взял трубку:
— Привет, Ксюш.
На том конце провода я прямо-таки физически услышал, как расплылась её улыбка.
— Привет. Выходи, я скоро.
Мы встретились и пошли в центр. Там, где был кинотеатр, чуть дальше начинался тенистый сквер, за которым открывалась главная площадь города. На лавочках под теплыми майскими фонарями сидели парочки, а мы неспешно шли по аллеям, и Ксюша крепко держалась за мою руку.
На одной из скамеек нас внезапно окликнули. Это были знакомые парни с нашего двора, вокруг них собралась небольшая компания, у них была гитара. Один из парней грустным, дворовым голосом выводил под простой аккомпанемент: «А ты опять сегодня не пришла...»
Мы остановились и дослушали песню до конца, а потом мне неожиданно протянули гитару.
— Давай, Юрка, сбацай свою коронную! — закричали мне со всех сторон.
Блин! Мой отец, оказывается, умел играть на гитаре. Но что именно он пел в своей молодости? Я вообще не знал ни одной песни того времени, все эти советские ВИА были для меня чужими. Оксана мягко подтолкнула меня плечом и сказала:
— Ну, спой.
Делать было нечего, и я взял гитару. Пальцы легли на гриф. Я начал аккуратно перебирать струны, настраиваясь на ритм, и тут в памяти сами собой, словно из ниоткуда, всплыли слова, которые я и начал петь:
— Буду твоей стеной, ты мой путь судьбой,
Будь со мной и будь собой. Ты моя... равномерная.
Буду твоей мечтой, для тебя дом построю,
Будь со мной и будь простой. Ты моя... современная.
Буду твоим героем, а ты — моей звездой,
Будь со мной, с душой пой. Ты моя... женственная.
Когда я взял последний аккорд и стих гул струн, мне бурно захлопали. Песня всем очень понравилась, она звучала совершенно непривычно для 1984 года. Меня тут же засыпали вопросами: кто автор? Где я услышал её? Или, может быть, сам написал?
Оксана, сияя от гордости за меня, нежно обняла меня за плечи. Я посмотрел на ребят и ответил:
— Эту песню я сам написал.
И тихо, про себя, добавил: через тридцать лет, когда её споёт Кравц, все уже позабудут это первое её исполнение здесь, на лавочке в парке.
Мы вернули гитару парням и вместе с Оксаной пошли дальше, в сторону залитой огнями площади.
Пролетела неделя. У Оксаны скоро должны были начаться экзамены, она заканчивала десятый класс. А меня вместе с однокурсниками послали на практику в небольшой городок, до которого нужно было добираться двенадцать часов на поезде.
Мы приехали туда шумной, веселой толпой в сорок человек. Объектом нашей практики оказалось строительство нового хлебозавода. Нас оперативно разместили в местном общежитии и официально зачислили в бригаду плотников-бетонщиков по третьему разряду.
Правда, моя реальная работа заключалась в совершенно другом — мне нужно было обеспечивать каменщиков раствором. Для этого мы с напарником лопатами лихорадочно нагружали бетономешалку песком, цементом, заливали всё это водой, а когда раствор доходил до нужной кондиции, выгружали его на специальный подъёмник. Тот, в свою очередь, со скрежетом подавал раствор на самый верх, где кипела кладка.
Сверху на нас с напарником регулярно обваливался сочный трехэтажный мат: каменщикам наш раствор вечно казался то слишком жидким, то чересчур густым. Однако уже через день мы полностью привыкли к этой строительной рутине и просто перестали обращать на крики сверху какое-либо внимание.
Наконец-то наступили долгожданные выходные. С самого утра мы с пацанами отправились в баню, где с огромным трудом отмылись от въевшейся цементной пыли. К вечеру вся наша компания была полностью готова к танцам до глубокой ночи.
В 1984 году летние танцплощадки в провинции гремели вовсю. Местный вокально-инструментальный ансамбль вживую перепевал знаменитые антоновские хиты и, конечно же, весь  репертуар группы «Земляне». Когда музыканты уставали и уходили на перекур, живой звук заменяли пластинки. Из огромных колонок над танцполом разносились ритмичные зарубежные «Арабески», Ottawan и, конечно Танцор Диско. Мир вокруг кружился в сумасшедшем ритме, и я, Юрка Гордеев из будущего, отрывался на этой советской дискотеке вместе со всеми.
Местные старшеклассницы не пропускали ни одной танцплощадки. Для этих девчонок мы, приезжие студенты техникума, казались какими-то столичными принцами. Девушки все были как на подбор — одна краше другой, и вскоре сами собой образовались парочки, которые тихо уходили в темноту не дожидаясь финальной песни.
Одна девушка весь вечер не сводила с меня глаз. Но рядом с ней постоянно крутился местный паренёк — по его лицу было отчетливо видно, как сильно он в неё влюблён. Когда из динамиков раздались первые аккорды медляка и объявили белый танец, она решительно направилась  прямо ко мне.
Она пригласила меня. Мы закружились в толпе.
— Меня зовут Люда, — тихо сказала она.
Услышав это, я чуть не упал прямо на деревянный настил танцпола. Сердце пропустило удар, а в ушах зашумело сильнее, чем во время аварии. Так вот ты какая, моя мама... Значит, вы познакомились с отцом именно здесь, на этой  летней танцплощадке?
— Юра, — ответил я, с огромным трудом пряча глаза и боясь выдать свой шок.
После танца я поспешно отошёл в сторонку, пытаясь прийти в себя. Моя будущая мама тоже больше не стала танцевать, хотя тот местный парень настойчиво тянул её за руку, что-то доказывая. Я стоял в тени и лихорадочно соображал, что мне делать. В голове набатом стучала мысль: если я сейчас отступлю, цепь событий прервётся, они с отцом не будут вместе, и я никогда не за что не вернусь в будущее — я просто никогда не появлюсь на свет. Что-то важное, поворотное должно произойти именно здесь и сейчас, в этом маленьком городке. Я физически чувствовал это кожей.
Отбросив все страхи, я смело подошёл к Люде и попросил разрешения проводить её. Реакция последовала незамедлительно. Местный парень тут же с яростью полез в драку, выкрикивая оскорбления. К счастью, нас моментально растащили стоявшие рядом пацаны. Люда, тяжело дыша от испуга, решительно взяла меня за руку и увела прочь с танцплощадки. В спину нам летели проклятия и злые угрозы её несостоявшегося ухажёра, но мне уже было всё равно.
Мы пошли на реку. Вода в темноте казалась черным жидким стеклом, в котором дрожали отражения далеких звезд. Чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, я начал говорить. Я долго, взахлёб рассказывал ей о том, каким будет будущее. Рассказывал про сотовые телефоны, которые помещаются в кармане, про интернет, про быстрые японские мотоциклы и огромные стеклянные высотки. Люда шла рядом и слушала меня, затаив дыхание, ловя каждое слово.
Наконец мы подошли к её дому. Она остановилась у палисадника и тихонько открыла деревянную калитку.
— Ты это всё придумал? Про будущее? — с легкой, завораживающей улыбкой спросила она, глядя на меня в упор.
— Не знаю, — тихо ответил я, чувствуя, как перехватывает горло. — Мне кажется, я всё это видел во сне.
— Мне очень захотелось в твое будущее, — прошептала она.
Люда развернулась и быстро скрылась в ночной тени веранды, оставив меня стоять у калитки под тихий шелест листвы.
В конце улицы меня ждали трое. Они не стали меня бить — мы просто поговорили. Тот парень, Коля, шагнул вперед, смерил меня тяжелым взглядом и сказал, что мы должны решить этот спор по-мужски, как на дуэли.
Я спросил:
— Это как?
— Ты умеешь ездить на мотоцикле? — прищурился он.
— Да, — ответил я и уверенно добавил: — Боюсь, парень, у тебя нет шансов. Я байкер.
Они совершенно не поняли значения этого слова, недоуменно переглянулись и молча позвали меня с собой. Мы прошли через два глухих переулка и оказались на самой последней улице частного сектора, где город упирался в пустырь. Там горел костёр. Местная молодежь вовсю продолжала веселье, а в неверном свете пламени угадывались силуэты мотоциклов. Местные быстро переговорили между собой, все зашумели, поглядывая на меня с азартом и вызовом. Из их обрывков фраз я уловил только то, что речь шла о каком-то мостике.
Вскоре мы расселись по мотоциклам. Я устроился сзади одного из парней, моторы взревели, разрезая ночную тишину, и мы поехали в сторону нашей стройки.
Остановились мы у самого котлована, вырытого под насосную станцию. Котлован был небольшой глубины — метра два, не больше, а в ширину метра четыре. В самом узком месте через эту яму были переброшены мостки: две шестиметровые доски-пятидесятки, сколоченные вместе. Ширина этих мостков составляла примерно полметра. По дну котлована были проложены тяжелые металлические трубы, так что если упасть туда вместе с техникой, можно было запросто свернуть себе шею.
Один из местных парней лихо завел мотор, с ходу переехал по мосткам на противоположный край и вернулся, наглядно демонстрируя мне, в чем заключалось испытание. Мне жестко сказали, что я и Колька будем по очереди проезжать эти мостки до тех пор, пока один из нас не сдастся или не упадет с мотоцикла.
В качестве оружия в этой дуэли мне предложили выбрать любой из присутствующих аппаратов. Это были советские «Восходы», один тяжелый «Иж» и два легких «Минска». Колька уже сидел на своем «Восходе», и я, чтобы условия были абсолютно равными, тоже выбрал «Восход».
Остальные парни развернули свои мотоциклы к краю ямы и направили фары прямо на мостик, ярко подсвечивая узкую деревянную дорожку над темнотой котлована. Колька начал первым. Он уверенно крутанул ручку газа, коротко взревел мотором и быстро, без единого колебания проехал туда и обратно. Местные одобрительно загудели. Теперь была моя очередь.
Я переехал мостик на небольшой скорости, стараясь прощупать незнакомый руль и сцепление, чем вызвал волну насмешек со стороны наблюдающих парней. Местные победно ухмылялись, решив, что городской пижон струсил. Но они не знали, с кем связались.
Уже через пять проездов ситуация резко изменилась. Колька заметно устал от дикого перенапряжения: его движения стали дергаными, и он проезжал по доскам значительно медленнее, тяжело дыша и вцепляясь в руль. Я же, наоборот, полностью приноровившись к повадкам топорной советской техники, поймал кураж и пролетал пулей туда и обратно, удерживая идеальный баланс. На одиннадцатом проезде Колька не выдержал. На самом съезде его «Восход» опасно вильнул, и парень рухнул на землю. Котлован он преодолел, но удерживать тяжелую машину сил у него больше не было.
Я победил. Мне уже можно было не ехать последний заезд, к тому же погода резко испортилась. Вначале на раскаленные глушители упало несколько тяжелых капель, а потом дождь за какую-то минуту разошелся в полную силу, превращая сухую глину стройки в скользкое месиво. Парни замахали руками, не пуская меня на доски, но я уже азартно газанул и на скорости пролетел мостик на ту сторону, подняв фонтан брызг.
Ливень стеной отрезал меня от компании. Я был на той стороне котлована, один в темноте. Я бы и рад был оставить всё как есть и переждать непогоду под каким-нибудь навесом хлебозавода, но нужно было возвращаться к парням, возвращать чужой мотоцикл. И я поехал обратно.
Где-то на середине мостка доски немного разошлись, образовав опасную продольную щель. Я заметил этот дефект еще на девятом проезде и сейчас, когда дерево стало мыльным от воды, решил объехать опасное место по одной-единственной доске. Я твердо держал руль и прибавил газу, прекрасно зная по опыту, что на большой скорости удерживать направление гораздо легче. Но в этот раз физика прошлого сыграла против меня.
Мокрое переднее колесо «Восхода» чуть выехало за край пятидесятки. Секундная потеря сцепления. Я судорожно попытался выровнять траекторию, рука на руле дрогнула, и в ту же секунду я полетел вниз. Последнее, что я зафиксировал перед ударом, — это как колеса мотоцикла беспомощно проваливаются в кромешную тьму котлована, прямо на железные трубы.

Моя память возвращалась ко мне вместе с сознанием. Мне казалось, что я нахожусь в густой, липкой темноте, которая держала меня мертвой хваткой и не собиралась отпускать. Мир вокруг превратился в череду хаотичных, рваных вспышек — я то выныривал на поверхность реальности, то снова камнем падал в глухую чёрную дыру.
В первый раз тьма расступилась со звуком бешено бьющегося пульса, который отдавался в ушах, как удары тяжелого молота. На секунду я почувствовал под собой жесткие носилки, сильную качку и резкий, удушливый запах спирта и йода.
— Пульс падает! Быстрее, на носилках его держите! — прокричал где-то совсем рядом хриплый мужской голос.
Над головой промелькнул тусклый плафон автомобильного салона. Скорая. Но чья? Из какого времени? Вспыхнувший в темноте красный проблесковый маячок полоснул по глазам, и меня тут же утащило обратно на самое дно липкого небытия.
Второй раз реальность вернулась ко мне в виде монотонного, механического писка и тяжелого, свистящего дыхания. Я с трудом приоткрыл веки, но всё было размыто, словно я смотрел сквозь толщу воды. Прямо надо мной белел больничный потолок, а слева тянулись какие-то провода к мерцающему монитору.
— Юра, слышишь меня? Держись, сынок... — этот голос был тихим, сорванным от слез. Кто-то крепко, до боли сжимал мою ладонь. Пальцы были теплыми, женскими. Мама? Оксана? Люда? Глаза заволокло белой пеленой, прибор у изголовья затрещал чаще, и сознание послушно провалилось в очередную глубокую воронку.
В третий раз я очнулся от дикого, выворачивающего наизнанку холода. Перед глазами не было потолка — только абсолютно чистое ночное небо, усыпанное равнодушными звездами. Под спиной ощущался мокрый, ледяной асфальт. Сквозь туман я услышал скрежет железа и шипение лопнувшего радиатора.
— Тут парень тяжелый! Скорую, быстрее! — донеслось откуда-то издалека.
Я попытался повернуть голову, чтобы увидеть, кто лежит рядом, но шею сковало мертвой хваткой. Чёрная дыра снова раскрылась прямо под моей спиной, и я беззвучно полетел в её бездонную, спасительную пустоту.
Когда темнота наконец отступила, она сделала это не спеша, словно неохотно разжимая свои липкие холодные пальцы. Гул сирен, треск ломающихся досок и шелест магнитофонных лент смолкли, оставив после себя лишь звенящую, стерильную тишину.
Я открыл глаза. На этот раз солнечный свет не резал зрение, а мягко падал из большого окна больничной палаты. Вокруг пахло медикаментами и чистым бельем. Рядом со мной стояла капельница, но в теле больше не было той свинцовой тяжести и боли. Наоборот, внутри разливалось странное, глубокое облегчение.
Я повернул голову. Прямо у моей кровати сидели двое. Я увидел свою маму — повзрослевшую, с тонкими морщинками у глаз, и  отца — с той самой легкой проседью в волосах, которую я помнил всегда. Они неотрывно смотрели на меня, нежно гладили мои руки, и я видел крупные, чистые слёзы на их глазах. Реальность замерла, встав на свои законные места. Отец был жив. Изменив прошлое, я спас его на той ночной трассе в 2004-м.
— Мама... — едва слышно прошептал я, пересохшими губами нащупывая слова. — Мама, а где твой Владимир Андреевич?
Мама испуганно переглянулась с отцом, её плечи задрожали.
— Стас, какой Владимир Андреевич? — заговорила она сквозь слёзы, аккуратно поправляя мне одеяло. — Я не знаю, о ком ты говоришь, миленький... Нет у нас никаких Владимиров Андреевичей.
Я перевел дыхание. Прошлого, в котором отец погиб, больше не существовало. Владимир Андреевич остался призраком из стертого таймлайна. Но меня до сих пор жёг один вопрос, который не давал покоя.
— Мама, — снова прошептал я, вглядываясь в её черты, — ты познакомилась с отцом на танцплощадке в 1984? Ну, там, на летней практике на строительстве хлебозавода?..
— Стасик, миленький, успокойся, — мама ласково взяла мою ладонь в свои теплые руки и с сочувствием покачала головой, решив, что это бред после тяжелой аварии. — Ну какая танцплощадка, какая практика? Мы с папой познакомились в Хабаровске, когда он служил в армии пограничником. Ты всё перепутал, сынок. Тебе отдохнуть надо.
Внутри меня всё замерло. Хабаровск? Армия? Значит, та дуэль на мотоциклах, таинственная Ксюха из техникума, Люда у палисадника — всё это было не тем прошлым, которое создало меня? Или, может, я просто прожил чужие, скрытые страницы отцовской юности?
Я медленно перевел взгляд на отца. Юрий Михайлович стоял чуть позади мамы. Услышав мои слова, он вдруг изменился в лице. На мгновение в его глазах промелькнуло то самое выражение упрямого шестнадцатилетнего Юрки Гордеева, который на полной скорости летел по мокрой доске над котлованом.
Отец подошел ближе к кровати. Я увидел, как в самом уголке его глаза блеснула и покатилась одинокая, скупая слеза. Он аккуратно наклонился ко мне, делая вид, что проверяет показания приборов, и едва слышно, самым краем губ прошептал мне на ухо:
— Маме не нужно знать о ней...
В ту же секунду все шестеренки вселенной наконец встали в идеальный паз. Память отца, его тайны и моё спасение замкнулись в одну неразрывную, общую цепь сквозь десятилетия. Я крепко схватил его за руку и впервые за всё это долгое, безумное путешествие во времени облегченно и счастливо улыбнулся. Всё было правильно. Я дома.