Надежда и Павло

Утро вот-вот ворвётся в распахнутое окно, и пробежится по комнате, где возле печи хлопотала Надежда. Она словно колдовала над квашнёй, замешивая тесто для хлеба. После ловких движений руками, круглые булки укладывались на жестяные листы для расстойки, чтобы потом отправиться в жаркую печь.
    Последний вот такой кругляш она стала украшать цветами и лепестками, сделанными из этого же теста. Это будет свадебный каравай. Соседи дочку замуж выдают, встречать будут молодых караваем, да иконой для благословения их на долгую семейную жизнь.
«Ну надо же, - подумала Надежда, - сколько лет прошло с момента её свадьбы, а обычаи всё те же».  Нынешняя молодёжь в Бога не верят, а вот на свадьбе родителям не перечат-икону целуют и кусочек каравая, макнув в соль, съедают.

     Подхватив ухватом лист с булками, привычным движением она сунула его в печь, прошептав «с богом». Потом присела на лавку у стола, стала наблюдать, как поднимался, румянился, распространяя хлебный аромат по всей комнате, круглый хлебушек.
Ещё минут двадцать и можно будет вынимать его из печи.

    Свадьба у них с Андреем была весёлая, хлебосольная. Пол станицы пришло. Правда поначалу батюшка не хотел выдавать дочь за бедного жениха, но Надя настояла на своём. «Не выдашь за Андрейку сбегу из дома!» Отец и смирился. Знал дочкин характер. Вся в него упрямая!

    Вспомнилось, как встречали их родители у крыльца с пышным караваем да иконами Спасителя и Божьей матери. Троекратно перекрестили, дали поцеловать иконы, потом молодые отщипнули от каравая по кусочку, макнули в солонку, да и съели, слушая напутствия родителей, «хлеб да соль вам, деточки!»

      Матери слёзы смахивали, отцы улыбались, предвкушая празднество.

- Проходите люди добрые, гости дорогие, разделите нашу радость, уважьте молодожёнов. Вон они какие красивые да ладные. Просим к столу.

     А на столах и выпивки и закусок, всего хватало. Тут тебе и пироги с разными начинками, и сало с чесноком, и «соус»-рагу из мяса и картошки, жареные утки, гуси, рыба. Для веселья конечно же приглашали гармониста. Отдыха у него практически не было. Песни, частушки, пляски-кто что закажет. И заказывали:

- А ну, гармонист, давай цыганочку с выходом. Жениха просим на круг. Давай, Андрюха, сбацай, как ты умеешь!

    Андрей засмущался:» Да чего вы, плясать что ли некому?» Но все знали, что так как он никто цыганочку плясать не умел, поэтому дружно вытолкали его в центр двора.
     Зазвучали аккорды, медленно, но уверенно пошёл Андрей по кругу. Постепенно ускоряясь, придерживаясь такта, он начал выдавать дробовые коленца. Здесь тебе и чечётка, и притопы, переплясы с ударами ладоней по голенищам и каблукам. Широкий размах рук, гордо поднятая голова, открытый взгляд, у гостей дух захватило от такой пляски.

- Ну ты посмотри, чисто цыган!

- Вот точно в нём цыганская кровь течёт. Кто-то считал он до сорока «колен» в танце может выдавать. Ай да Андрюха!

     Отгремела свадьба, полились трудовые будни. Народились у Надежды с Андреем детки-Любашка, и Ванюшка. Живи да радуйся. И откуда она только взялась, эта лихоманка, а потом ещё и кашель приключился? Сразу-то Андрей в больницу не поехал. «Пройдёт, бывало болел и раньше». А оно всё хуже и хуже. Огнём горит, бредит. Повезли его к врачу, тот назначил лекарства, да уже поздно было. Организм не справился. И покинул мир иной её Андрюша. Её любовь и опора в жизни. Осталась Надя одна с двумя крохами, которые ещё толком не поняли, что папки больше нет.
А жить надо, и детей растить надо-одевать, обувать, кормить. За любую работу она бралась. И коров на ферме доила, и хлеб в пекарне пекла, и соседкам платья шила. За что не возьмётся, всё умеет. По дому ей равных не было-сготовить, прибраться, огород посадить, всё с душой делала, и всё получалось.

     Вот и корочка у булок подрумянилась до нужного цвета. Пора вынимать их из печи. И опять же ухватом ловко подхватила лист, да и вынула его на свет божий. «Удался хлеб, удался на славу - похвалила она сама себя, улыбаясь.
В печь отправился каравай, а вынутый хлеб Надя переложила на вафельные полотенца, смазала сливочным маслом, которое тут же впиталось в горячие горбушки, наполняя их особым ароматом. Вновь присела на лавку, и вновь перед глазами всплыли воспоминания.

     Павло в её жизнь ворвался неожиданно.

Жил он со своим семейством в немецкой колонии, х. Лененталь, который находился недалеко от станицы, где проживала Надежда с детками. Их в округе называли русские немцы. Павло с бригадой занимались строительством и полевыми работами. Славились, как работящие и ответственные работники. И вот она-война. Будь она проклята. Сколько бед принесла, сколько судеб испоганила.

    1941 год изменил судьбы сотен тысяч немцев, проживающих в Поволжье, на Украине, Краснодарском крае и других регионах СССР.
В один миг они стали чужими для советского народа, хотя ни уголовных дел, ни решения судов, которые признали бы их врагами народа, не было. Вся вина их была в национальности.

    Павла и других мужчин немецкой национальности забрали в трудармию.  Пешком погнали в сторону Крыма. Прибыв в Тамань, рабочие должны были соорудить себе плоты, чтобы переплыть Керченский пролив. Вот от сюда Павло и сбежал. Он днём прятался в лесочках, а ночью шёл в сторону дома.
     Надежда просыпалась рано. Нужно было подоить корову, накормить курочек, приготовить детям завтрак, а потом идти на работу, в пекарню, где она пекла хлеб. Сойдя с крыльца, она вздрогнула, под плетнём кто-то лежал. Надежда осторожно подошла почти вплотную. Она разглядела, что это был мужчина, и что он был почти бездыханный. Пытаясь перевернуть его на спину, услышала тихий стон. «Господи, живой»- подумала Надя. Стала поднимать пришельца с земли, он для мужика был не такой уж и тяжёлый. Ну какой есть, не бросать же на улице человека. Заволокла его в хату, положила на кровать, сама кинулась управляться с хозяйством.
    На улице уже светало. Надежда процедила в кринки молоко, растопила во дворе кабыцю, поставила вариться в чугунке картошку в мундирах, да пшённую кашу детям. Затем, с кружкой молока, зашла в комнату. Свет из оконца как раз падал на лицо мужчины. Оно было бледным, измождённым. Веки дрогнули и приоткрылись. Обведя комнату взглядом, он посмотрел на Надежду. Ослабленным голосом произнёс:

- Где я?

- Ты у меня дома.

- А где дома? Место какое?

Надежда назвала станицу. Мужчина тут же попытался встать, но силы его подвели, он опять лёг и произнёс:

- А я с хутора, с немецкой колонии. Мне туда надо. Там жена и дети. Я сбежал с трудармии. Прошу тебя, ради детей, не выдавай меня. Там мои две дочки от жены, что умерла, да сынок только народился от второй жены. Помоги мне.

- Да чего мне тебя выдавать. Кругом такая неразбериха. Только хутор ваш совсем пустой. Вас, мужчин, как забрали, следом приехали другие НКВДшники, согнали всех женщин с детьми, погрузили в вагоны и увезли. А куда, никто не знает. И ещё плохая новость. Те плоты, на которых переправляли трудармейцев, немецкая авиация, скинув бомбы, потопила. Судьба видать сберегла тебя. Вот тебе парное молоко, пей, а я на работу побегу. Из хаты не выходи, детям накажу, чтобы не трепали языками на улице.

      И Надежда помчалась в пекарню. Старшей Любашке она наказала кормить брата и дяденьку, да никому про него не рассказывать. Это секрет.

    Осень пронеслась незаметно. Павло конечно же выходил во двор, ладил ветхую сараюшку, помогал в огороде, мог и похлёбку какую сварить к Надиному приходу. Соседям она сказала, что мужа себе приняла из соседней станицы. Те и поверили. Кого бы не спрашивала Надежда про депортированных русских немцев, никто не мог ей ответить куда их увезли. И допытываться сильно нельзя было, могла и сама с детьми пострадать от этого.
   Как это случилось, но случилось же, что ночь свела двоих молодых в одну постель. Любовь это была, или безысходность-коротать им жизнь вместе, но с той ночи зажили они, как муж и жена.

     В январе 1942 года захватили немцы и Кубань. Павла с Надеждой и детками, и ещё другие семьи, согнали к вокзалу, погрузили в вагоны и повезли в неизвестном направлении. По прибытии оказалась это Польша. Лагерь, бараки и каменоломни.
    
     Мужчины с темна до темна на погрузке камней, женщины варили еду, стирали одежду. Трудно было, голодно. Ванюшке пятый годок шёл, постоянно есть просил. Так однажды чего удумал, увидел дыру в колючей проволоке, которой был огорожен лагерь, вылез за пределы, и пошёл побираться по дворам. Поляки, кто давал ему кусок хлеба, кто гнал от калитки, а один схватил его за шиворот, притащил и сдал охране. Натерпелись все. Тут ещё и Лида родилась. Как она выжила в таких условиях, Надежда диву давалась.

     В 1944 году отправили их в Чехословакию. Работали они у помещика в сельском хозяйстве. Павло опять же то что-то строил, то в поле на уборке урожая. Относился помещик к ним хорошо, даже просил Павла остаться жить у них. Слава Богу в 1945-м война закончилась, их освободили союзники. Но на этом мытарства семьи не закончились. Как только пересекли границу Советского Союза, Павла тут же отправили в фильтрационный лагерь на проверку. После лагеря отправили его в Алтайский край на поселение.
Из таких бывших пленных создавались трудовые отряды. Режим содержания был военизированный, с ограждением, охраной и жёстким нормированием питания.
Бригада Павла работала на лесозаготовках и добыче торфа.

     Во время воспоминаний Надежда вынула каравай из печи. Пышный с золотисто-коричневой корочкой, украшенный хлебной косичкой и завитушками. Довольная собой, видя, что в печи ещё полно жара, решила сварить в чугуне гречневую кашу. Ох и вкусная она тогда получается. А пока каша на углях томится, можно и блинцов на сковороде испечь. Благо место с краюшку найдётся для сковородки. Быстрёхонько помыла гречку, поместила её в небольшой чугунок, и всё тем же ухватом отправила на угли. Потом завела на молоке тесто для блинов, смазывая сковороду куском свиного сала, наливала в неё тоненький слой, и обжаривала блин с обеих сторон.
Семья любит такие блинцы-с пылу, с жару. А тогда…

     Будучи уже в своей станице, Надя узнала, что Павла отправили в Алтайский край. А что ей без него делать, да ещё беременной?
Вот и засобиралась она в дальний, незнакомый, говорят холодный край. Пока ещё не уехала, пыталась узнать про деток Павла, но никто ничего не знал. Сказали, что подверглись они депортации, а куда увезли неизвестно.
Собирать было особо нечего. Все одёжки латаны-перелатаны. Спасибо соседям. Кто старое пальтишко принёс, кто кусок ткани, кто обувь стоптанную отдал. Всё взяла, всё сгодится. Не известно, что там будет на новом месте. Не помнит на какой станции это случилось, побежала она воды в бутылку набрать, прибегает, а сундука с вещами нет, дети испуганные плачут, толком сказать ничего не могут, «дядя, дядя» и всё. Видать запугал их какой-то гад, и стащил сундук. Там, конечно, больше скарб кухонный находился-кастрюлька, сковородка, кружки, ложки, да обувь, что отдали соседи, но жалко же. Копейки лишней за душой нет, чтобы купить новые вещи.

     Добрались кое-как до места. Начальник лагеря расспросил её, проверил документы, определил в барак. Так начался новый этап жизни Надежды и Павла.

      С воспоминаниями протекала жизнь семьи Надежды, обрастала новыми событиями, новыми испытаниями.
    Подрастали детки-Анна, Екатерина, Людмила, Владимир. Это к тем, что уже были-Люба, Ваня, Лида.
Немцев не выпускали за пределы лагеря, а Надежде можно было выходить. И она ходила по соседним деревням, нанималась на работу-кому в избе побелить, кому сарафан сшить, кому грядки вскопать. За любую работу бралась, чтобы принести домой кусок хлеба, и корзинку овощей. Помогала и соседям по лагерю, которых не выпускали-обменивала их вещи на продукты.
Тут и Любашка с Ванюшкой подросли.  Могли за малышами присмотреть. Ванюшка постоянно в лес бегал, то грибов принесёт, то ягод. Какая никакая, а еда. Однажды вечером за ужином произнёс:

- Клюква уже поспела. Видел, как тётка Маня целое ведро принесла. Я её спросил, где рвала, а она махнула рукой на лес и что-то буркнула. Встану утром пораньше, пойду за ней следом, выведаю то болото.

- Ох, Ванюшка, ну вот чего ты задумал. Мал ещё на дальние болота ходить. Бог с ней, этой клюквой, а ну как заблудишься, где искать тебя потом, -ворчала мать за столом.

    Но Ванюшку не переубедить. Ни свет, ни заря схватил кусок хлеба, ведёрко, и юркнул из барака. Вернулся он домой поздно вечером. Чумазый, уставший, но довольный. Гордо вручил матери ведро, полное клюквы со словами:

- Мам, я эту тётку Маню выследил, а она меня даже не заметила. Там этой клюквы красным красно. Я бы раньше пришёл, но маленько заблудился, леший видать водил меня кругами, а потом сжалился, и вывел на тропинку. Сейчас есть и спать. Завтра опять пойду.

      Полегче ей стало с помощниками хозяйством да малыми детьми управляться.
Детки. Они появлялись на свет, как грибы в сосновом лесу. Один только раз пыталась Надежда избавиться от беременности. Один раз. И за это Бог наказал её. А дело было так. Пожаловалась она соседке, что опять беременная, а куда, этих бы прокормить, да вырастить. Та и подсказала, что живёт на окраине деревни бабка повитуха, она не только роды принимает, но и отвары готовит, которые помогают от дитя избавиться. Надежда и пошла к той бабке, та дала ей флакончик с какой-то вонючей и горькой жидкостью, сказала, чтобы залпом выпила перед сном, да никому ничего до утра не говорила.
Надя так и сделала. На утро постель была в крови, и сказать она ничего не могла, с дитём, что «вышел», лишилась речи. Два года «мычала», знаками разговаривала. Фельдшер руками развела. Вроде всё нормально, а говорить не может. Какая-то парализация произошла. Постепенно речь наладилась, но и зарок себе дала-не лишать детей жизни. Сколько Бог даст, столько и будет.

     Росла стопка блинов, смазанных растопленным сливочным маслом. Благо коровка своя есть. Дети молоко вволю пьют, творожок кушают. На сыворотке Надя хлеб печёт, духмяный, вкусный. А в те годы…

     А в те, прошедшие годы, измождённые оба работой, Надежда и Павло не падали духом. Они верили, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Легче стало в том плане, что депортированным стали больше доверять, и выпускать из лагеря. Павло числился бригадиром, лес они валили с перевыполнением плана, и строили бараки, тоже быстро и качественно. А иначе он работать не умел. Одно его тяготило, где дети, которых увезли с Кубани в неизвестном направлении?
Однажды вечером подошла к их бараку соседка. Позвала Надежду:

- Надя, Павло твой дома? У меня для него весточка.

- Дома. Только что пришёл. Сейчас позову.

Она кликнула мужа, чтобы вышел. Когда он появился на крыльце, соседка затараторила:

- Павло, я недавно ездила в Казахстан к родне, там простудилась и угодила в больницу. Так вот со мной в палате лежала женщина по фамилии Герт. Я ей рассказала, что на Алтае, в моих соседях тоже живёт Герт Павел. Короче мы разговорились, она рассказала про то, как их депортировали с Кубани, что дочки ей не родные, а вот сынок Витюшка от Павла.

- Стой, не тараторь, ты адрес их спросила?

- Конечно спросила. На вот бумажку.

Павло дрожащей рукой взял в руки листок, медленно, по слогам прочитал адрес, и со словами «чувствую, что мои», зашёл в дом.
Надя поблагодарила соседку, пошла за Павлом. Он сидел за столом ссутулившись, с поникшим взором и трясущимися руками.

- Дорогой мой, ты чего скис. Радоваться надо. Завтра отпрашивайся у начальства, я думаю, что отпустят по такому поводу, и езжай к ним. Поедут дети с тобой, значит заберёшь. В тесноте да не обиде.

     Так и сделал Павло. Отпросился и поехал в Семипалатинскую область.
Вот только вернулся он без детей. А дело было так. Пришёл он по адресу, указанному на листке, постучался в дверь, открыла моложавая, черноволосая женщина, он её сразу узнал. Это была Мария-жена и мать его сына. Она тоже узнала Павла, разревелась, уткнулась в плечо. Потом пригласила к столу, начала суетиться у печки. Растопила её дровами, поставила на плиту чайник и чугунок с похлёбкой. Достала из погреба квашеную капусту и огурцы. Из шкафа, что громоздился в углу избы, вынула бутылку водки, запаянную сургучом, обтёрла её своим фартуком, и как дорогой приз поставила на середину стола.

    Проговорили они до глубокой ночи. Каждый рассказывал про свою судьбу, про все невзгоды и испытания, которые выпали на их плечи.
Мария рассказала, как привезли их на чужбину. Пустынно, голодно. Когда выяснилось, что дочки ей не родные, определили их в детдом. А детдом рядом находился. Девчата сбегали домой и паёк свой забирали. Так и выживали.
Дети смотрели на него настороженно. Дочки пытались вспомнить отца, но трудное детство стёрло из их памяти родные черты, а Витюшке и вспоминать нечего было. Грудничок он был, когда война развела в стороны папку с мамкой.

- Ну так что, Мария, как будем решать? Я приехал забрать детей.

- Я тебе так скажу, Павло, Витьку я не отдам, а дочки, они пусть сами решают. Я здесь препятствовать не имею права. Это твои кровиночки. А сейчас давай ложиться спать. Утро вечера мудренее.

     Наутро все собрались за столом. Дочери-Ольга и Галина совсем уже взрослые. Красивые, на мать свою похожи и лицом, и статью. Витюшке вот девятый годок идёт. Тоже больше на Марию смахивает лицом. Сидит рядышком, жмётся к её плечу, вопросительно поглядывая на Павла.

- Дети, я вам уже сказала, что это ваш родной отец. Как мы оказались врозь, я рассказывала. И вот он нашёл нас, приехал из Алтайского края, хочет забрать вас к себе. Там у него есть семья, дети. Я уже свой ответ дала, что Витя остаётся со мной, а вам девочки решать самим, как поступить, я препятствовать не буду.

Первой заговорила старшая Ольга, Галина лишь кивала в знак согласия:

- Мама, мы догадались о чём будет разговор и решили так. Если ты нас не гонишь, то мы остаёмся с тобой. Отец, пойми она нам как родная, мы своей матери не помним, самые трудные годы мы были вместе, вмести и дальше будем жить. Вот такой наш ответ.

 Мария краем платка вытерла слёзы, Павло нервно гладил ладошкой край стола, старался казаться спокойным, но печаль и безысходность читались в его взгляде. Мария, положила свою руку на его, как бы успокаивая, произнесла:

- Павло, так сложилось в жизни, что война развела наши пути-дорожки в разные стороны. Я обиду на тебя не держу. Выжили и слава богу, и мне и тебе досталось не мало испытаний. Поезжай домой, там тоже дети, а к этим ты можешь приезжать в любое время. Вот такой мой сказ.

    Вечером Павло сел в поезд, который помчал его к другой, теперь уже тоже родной, семье. Одно его успокаивало, что дети живы, и не против общения с ним. Жизнь продолжается.

- Надя, у них всё хорошо. Сейчас всё хорошо. Но горюшка хватили с лихвой. Я очень благодарен Марии, что не оставила моих дочек от первой жены. Они её называют мама, и уезжать со мной не захотели, - первое, что сказал Павло при возвращении домой.

- Не переживай. Даст Бог, изменятся времена, в Москве поймут, что мы не враги советской власти, не враги народа, вот тогда можно чаще к ним ездить, проведывать.

      Подхватив ухватом чугун с кашей, Надежда вынула его из печи, открыла крышку, положила сверху кусок масла. Он тут же начал плавиться, растекаться по гречневым крупинкам, напитывая их природной силой.
Природная сила. Откуда она бралась в ней, в хрупкой женщине, которая работала, не покладая рук, рожала детей, растила их, во всём помогала мужу, поддерживала его, ободряла.

     Начало пятидесятых. Можно сказать, что это новый этап их жизни.
В 1955 году в декабре с немцев были сняты ограничения по спецпоселению, но без права возвращения в места прежнего проживания и без возврата конфискованного имущества.

     Однажды, под вечер, когда мужчины вернулись с работы, женщины собирались кормить их ужином, с улицы забежал Ванюшка:

- Пап, мам, там какой-то дядька приехал, просит всех подойти на площадь.

Интерес преобладал над удивлением, народ подтянулся к центру села. К столбу была привязана лошадь с бричкой, мужчина лет пятидесяти поднялся на ступеньку брички, чтобы его было всем видно и произнёс:

- Я вот по какому поводу сюда приехал. В наш колхоз «Великий октябрь» нужны работники. Работы хватит всем, и на полях, и на стройке, и на ферме. Кое-какое жильё уже имеется, но мы все вместе будем строить дома, возрождать колхоз. Обдумайте моё предложение, если решитесь, то оставьте заявку в сельсовете.

     Многие тогда решились сменить место жительства, уехать из этих ненавистных бараков, не видеть эту колючую проволоку вокруг их жизни.
Павлу и Надежде, так как у них было много детей, выделили избу на две комнатёнки с сенцами. Это ли не счастье! Павло пошёл работать в слесарный цех, а Надежда в колхозную столовую. Вместе с напарницей готовили обеды для полеводов, пекли хлеб. Это уже потом их хлеб славился на весь район. Он был необычайно вкусным. Позже Павла назначили прорабом по строительству, выделили ему коня, на котором он отчёты в район возил.

     Здесь, в Красноярах, ещё один сынок родился-Сашенька. Восемь детей! Рождённые в тревожные годы, но все они росточки большой любви, которая зародилась в военное время.
А время-то текло, словно речка за селом. То сужались её берега, и тогда беда приходила в дом, то расширялись, и радости не было предела.
Старшие Люба и Иван завели свои семьи, стали жить отдельно, уже и внуками обрадовали. Дети Павла иногда приезжали в гости из Казахстана. Всем хватало места в маленькой избе, всех привечали Надежда с Павлом.

     Как-то с Кубани приехал брат первого её мужа. Погостил, посмотрел, как живёт бывшая невестка, да и высказал такое предложение:

- Надя, у нас построили кирпичный завод, набирают работников. А давай я Аню с Катей заберу. Им что тут в колхоз что ли идти работать? У нас и станица побольше вашего села будет, я их устрою кладовщицами. Потом можно курсы бухгалтерские закончить. Жильё тоже найдём.

- Ой, я и не знаю, что делать. Конечно, не хочется, чтобы в колхозе прозябали, но опять же так далеко от дома, от нас.

Но дочки в голос, отпусти, да отпусти. Отпустила. Может и вправду лучше им там будет. Потом и Людмила, закончив школу, уехала к сёстрам на Кубань. Письма писали, на жизнь не жаловались, женихов себе нашли, да и давай одна за другой замуж выходить. Переживать переживала, но вроде бы всё хорошо у них.
Беда пришла, откуда не ждали. Заболела Люда. Неизлечимой болезнью заболела. Надежда написала зятю, чтобы отправил её домой, к родителям. Он так и сделал. Как вынести материнскому сердцу, глядя, как твоё дитя угасает. Медики только разводили руками, «мы делаем всё возможное». Не спасли. Не стало кровинушки. Павло ходил чернее тучи, у Надежды всё из рук валилось, жить не хотелось. Но жизнь идёт, сыны подрастали, как им без матери и отца обходиться.

     Ну вот вроде и управилась. Хлебушек есть, каша, блины, позже картошки нажарит на свином сале с луком. Павло так любит, а Надежда рада мужу угодить. За столько прожитых вместе лет слова плохого от него не слыхала. Уважение и доверие было меж ними. А это главное в семейной жизни. Этому и детей учили-трудолюбию и уважению к людям и друг другу.

     Надежда вышла на крыльцо. Солнце осветило макушку тополя, который много лет рос возле забора. Он был свидетелем семейной жизни семьи Герт, словно страж охранял их покой. Покой, который они выстрадали и заслужили.

    


Рецензии