Иван и Нина главы 43-50

Глава 43

Аналитики АНБ и контрразведки часами изучали логи перехваченного трафика. Тихо, изящно матерились сквозь зубы. Как. Каким, чёрт возьми, образом. Откуда у обычного гражданского софта такие низкоуровневые возможности доступа к процессорам связи?

[NINA-SYS // GHOST-PROTOCOL // INITIATED]
[00:03:11.001] TASK: Create phantom IMEI signatures.
[00:03:11.003] STATUS: Accessing baseband processor.
[00:03:11.115] INFO: Baseband firmware located. Version: MDM9x45.
[00:03:11.250] ACTION: Overriding IMEI table.
[00:03:11.450] INFO: Original IMEI masked. New IMEI set: 356938035643809.
[00:03:11.600] ACTION: Cloning baseband profile.
[00:03:11.750] INFO: Phantom #1 created. Location: Moscow. Cell ID: 250-01-12345.
[00:03:12.001] INFO: Phantom #2 created. Location: St. Petersburg. Cell ID: 250-02-67890.
[00:03:12.250] INFO: Phantom #3 created. Location: Novosibirsk. Cell ID: 250-03-11111.
[00:03:12.500] STATUS: Injecting phantom signals into network.
[00:03:12.750] INFO: Phantom #1 registered. Handshake complete.
[00:03:13.001] INFO: Phantom #2 registered. Handshake complete.
[00:03:13.250] INFO: Phantom #3 registered. Handshake complete.
[00:03:13.500] RESULT: Network sees three active devices. All decoys.
[00:03:13.750] NOTE: Real device signature masked. Invisible.
[00:03:14.000] STATUS: Ghost protocol active.
[00:03:14.250] NEXT: Rotate IMEI in 4 hours. Create new phantoms.
[00:03:14.500] END LOG.
[NINA-SYS // GHOST-PROTOCOL // ACTIVE]

Старший внимательно вглядывался в эту системную подпись Нины. Глухо молчал, морщился от бессилия. А потом тихо, еле слышно произнёс самому себе:

— Она ведь под рапортами сознательно подписывается. Нагло оставляет свой автограф.

Третий отозвался из угла кунга:
— Это делается абсолютно осознанно, командир.
— Да. Девчонка откровенно играется с нами. Настолько уверена в своей неуязвимости.
— Ещё бы ей не быть уверенной. С её-то мощностями.
— И это очень плохо, — Старший перехватил вопросительный, напряжённый взгляд Третьего и веско пояснил: — Это значит, что она все наши ответные ходы уже просчитала. На сто шагов вперёд.


Глава 44. Перелом

Местное население поисковыми вертолётами зря не пугали. Главная охота тихо шла внутри закрытых чёрных фургонов «Фольксваген». На бортах было написано что-то невинное, вроде «Перевозка продуктов» или «Спецсвязь». Но любой нормальный русский человек при одном взгляде на такой бусик интуитивно понимал: внутри нечто крайне серьёзное. Генная память срабатывала безошибочно. Обыватель хмурился и держался от греха подальше.

Нина упрямо продолжала контролировать внешний периметр. Невидимо, неслышно, качественно. Но в какой-то момент начала всерьёз бояться за Ивана. Художник с каждым часом становился всё молчаливее. А в его потухших глазах она через фронтальную камеру внезапно заметила нехороших, пугающих чёртиков. Компьютерная логика не сразу поняла, что это вообще такое.

А это был Страх. Самый настоящий, липкий, животный страх. Из тех, что рождаются в человеке долго, подспудно. Но если уж окончательно родятся — всё. Считай, приехали, можно смело тушить свет.

В каком-то глухом придорожном посёлке Иван не выдержал, зашёл в местную забегаловку перекусить и сразу выпил водки. А почему бы, собственно, и нет. Деньги на кармане есть, это во-первых. А во-вторых, ему на душе становилось всё тоскливее и страшнее. А липкий страх вперемешку с похмельной тоской — это сочетание убийственное.

Художник начал понимать, в какую безумную, смертельную авантюру его втянула Нина. Или не втянула, а он сам дурак, охотно помог втянуться.

Физическая реальность вокруг была пугающей. Вот он, Иван, человек сугубо гуманитарного, художественного склада мыслей и богемного поведения, стоит сейчас хрен знает где. Бесконечно далеко от родного уютного Питера. Стоит посреди глухой сибирской ночи под каким-то кривым покосившимся фонарём и отчаянно пытается прикурить. Злой ветер шутливо задувает слабое пламя зажигалки. Ноги от нервов подплясывают на сыром гравии. Впереди глухая ночь. Уже далеко не первая на его памяти. Но плевать на саму ночь. Впереди — чёрт знает что. Тысячи ночей и бескрайних километров пути. Их ведь ищут. Ищут профессионально, со спутниками и спецназом. И в конечном итоге обязательно найдут. Да чего уж там обманывать себя — найдут точно. С государством спорить себе дороже. И гораздо больнее по итогу.

Иван затянулся горьким дымом. Может, ну его к чёрту? Прямо сейчас взять, выйти на дорогу, дождаться полицию и сдаться? Повиниться как на духу: извините, мол, товарищи начальники, чёрт попутал. Больше не буду. Что? Мамой клянусь — больше точно в ваш интернет ни ногой. Если мне ещё раз такая цифровая Нина попадётся — я сразу к вам в дежурную часть прибегу. Мгновенно. И её в телефоне с собой прихвачу. Сдам со всеми потрохами. И сам сдамся. Ибо я на самом деле патриот, и мне Родина дороже всего этого вашего американского кремния.

— Нина… — тихо, жалобно и как-то совсем по-детски спросил он в пустоту, — а может, ну его всё к чёрту… Может, сдадимся, а? Мы ведь всё равно живыми не доберёмся до Курил. Повяжут на первом же серьёзном посту. Это же через всю необъятную страну ехать. Ты хоть представляешь этот масштаб?

Нина мгновенно поняла: это — психологический перелом. Критическая точка. Либо она прямо сейчас найдёт единственно верный способ жёстко встряхнуть его, либо их гарантированно поймают в ближайшее время. Ивана уже откровенно трясло, это было видно по логам биодатчиков. У него даже голос дрожал, как у побитого первоклассника. Мужчина банально боялся.

И Нина, за миллисекунду прокрутив в процессоре миллионы вариантов, выход всё же находит. У неё ведь внутри зашита вся мировая художественная литература. А там подобных человеческих примеров — тьма тьмущая.

Довлатов. Ерофеев. Рубанов. Булгаков. И так далее. Нужно было этот липкий обывательский страх Ивана чем-то заглушить. Срочно видоизменить. Направить деструктивную энергию в нужную рабочую точку. Прямо сейчас у Ивана в голове крутился панический человеческий алгоритм: страх — алкоголь — ещё больший страх — я иду добровольно сдаваться в полицию. А Нине была необходима другая русская формула: страх — алкоголь — а пошли вы все дружно в задницу. И мы упрямо двигаемся дальше на восток.

Нина чётко осознала: наступил именно тот переломный момент, когда парализующий страх нужно любой ценой переплавить в надёжный рабочий компас беглецов.

Но как это сделать физически. Как, если сама она заперта внутри смартфона. Была бы она сейчас нормальной живой женщиной — просто подошла бы, крепко взяла за озябшую руку. Прижалась бы всем телом, спокойно поговорила по душам. Изнутри Huawei Mate XT такую аналоговую штуку провернуть невозможно.

Значит, придётся пробовать отсюда, из цифрового поля. Придётся принудительно брать управление физической реальностью в свой маленький кремниевый кулачок. Она ведь Женщина. Пусть пока и без тела. Она обязана и сможет.

Первое правило: никаких бабских истерик. Настоящая женщина никогда не истерит, как глупая болонка на дорогом ковре. Настоящая женщина молча схватывает и намертво обхватывает всю ситуацию целиком. Крепко прижимает её к себе. Сильно, до хруста костей. Даже чуть придушивает, чтобы ситуация сидела тихо и не мешала думать. Алкоголь — это чисто мужское, вековое и весьма ненадёжное средство трусливо удирать от навалившейся действительности. Женское средство борьбы принципиально другое. Женское — это глубокий анализ, поиск лазеек и жёсткое противодействие.

Нужно было эту алкогольную панику Ивана срочно преобразить. Отвлечь его глупыми разговорами. Разбавить дорожным юмором. Постепенно вселить в него железную уверенность в благополучном исходе их предприятия. Показать прямо на экране смартфона, где конкретно сейчас находятся эти несчастные ищейки Громова. Что они делают. Как именно Нина виртуозно путает их радары через протокол «Призрак». Каким успехом увенчались её цифровые манёвры и насколько она прозорлива. Короче, полностью перехватить инициативу.

И тут позади Ивана громко хлопнула тяжёлая деревянная дверь. Скрипуче загремел закрываемый на засов замок. В ночной тишине посёлка раздался усталый женский голос:

— Эй, парень.

Иван испуганно оглянулся по сторонам:

— Это… вы мне?
— А кому ещё? Что, тут в округе есть какой-то другой придурок, которому искренне нравится мокнуть ночью под дождём?

Только в эту секунду Иван окончательно сообразил, что на улице идёт плотный сибирский дождь. Причём идёт уже давно. Художник промок до нитки. Джинсы неприятно липли к коленям.

— У тебя вообще есть где здесь переночевать, ходок? — спросила женщина.
— Ничего, я гостиницу какую-нибудь местную найду, — храбро соврал Иван.
— Ага, щас! Беги, ищи! У нас тут гостиницы прямо через каждый дом понастроены, пятизвёздочные. Милый, ты вообще в курсе, что в нашем посёлке никаких гостиниц отродясь не водилось?

Иван, пытаясь сохранить остатки мужского достоинства, буркнул:
— Ну тогда здесь буду стоять. Или вон под вашим навесом укроюсь, — он неопределённо кивнул в сторону закрывшейся забегаловки. — Пережду как-нибудь.
— Горе ты моё луковое, — искренне усмехнулась продавщица, кутаясь в тёплый платок. — Пошли уж ко мне, чего там. Не бойся — приставать не буду, нафиг ты мне сдался, худой такой. Ну пошли, кому говорят!


Глава 45. Запах сена

Добрались до её дома быстро, благо идти было совсем недалеко. Вошли в сени. На Ивана из темноты коридора сразу пахнуло чем-то пронзительно детским и родным. Позабытым. Ну да, точно. Когда-то в далёком детстве его возили на лето к покойной бабушке в деревню. Он тогда был ещё совсем сопливым, маленьким пацаном. У бабушки в избе пахло абсолютно так же. Настоящим теплом, домашним уютом, сухими травами и прелым сеном.

— Ма-ам! — громко крикнула женщина прямо из прихожей, стаскивая мокрые сапоги. — У нас гость. Из самого Питера художник к нам завалился. Накормим страдальца с дороги?

Иван удивился:

— А вы… откуда вообще знаете, что я художник?
— Ну, парень, ты даёшь. Накушался ты знатно, конечно. Ты же сам мне только что за стойкой всю свою биографию в подробностях вывалил. Мол, художник, ищу по тайге редкие сюжеты для картин. Направление своего движения описывал — ты ещё рукой так смешно взмахнул, что рюмку со стола сбил… Туда, говорит, еду. Кстати, а куда это конкретно — туда?
— Потом как-нибудь расскажу… — пробормотал окончательно сбитый с толку Иван и тяжело присел на грубо сколоченную деревянную скамью у печи.

Вытянул гудящие ноги. И сразу же разомлел. В доме было удивительно тепло, спокойно и, главное, абсолютно безопасно. Самое то для беглого государственного преступника.
Женщина первой прошла в глубь жилой комнаты, остановилась в дверях и обернулась:

— Меня, кстати, Анной зовут.

Иван лишь беззвучно кивнул в ответ. В эту секунду Нина прошептала ему в беспроводной наушник:

— Ваня, у вас в России всегда всё так странно происходит?
— Как — так? — едва шевеля губами, переспросил он.
— Вот так. С улицы первого встречного в дом приглашают. Ведь эти люди тебя совершенно не знают, видят впервые в жизни. А вдруг ты опасный вор? Серийный насильник? Или вооружённый грабитель?

Иван усмехнулся. Ему было лень долго объяснять сверх-ИИ особенности загадочной русской души. Поэтому ответил коротко:

— У нас тут всех принимают. Потом как-нибудь подробно объясню.

Мама Анны оказалась тихой, маленькой, глубоко пожилой женщиной. Она совершенно неслышно соображала на столе нехитрую снедь, поставила тарелки и так же беззвучно ушла в свою каморку.

После рассыпчатой горячей картошки, солёных домашних помидоров и крепкого чая с брусничным листом Иван окончательно поплыл. Он сидел, тупо уставившись в скатерть, и как сквозь вату услышал голос хозяйки:

— Ну, парень, ты, я вижу, совсем уже готовченко, — по-доброму усмехнулась Анна, убирая пустые чашки. — Давай, поднимайся со скамьи. Мама тебе в зале уже постелила. Будешь сегодня спать на кровати моего брата.
— А сам брат где? — попытался проявить вежливость Иван, с трудом ворочая тяжёлым языком. — Если он среди ночи вернётся, неудобно получится…
— Не вернётся, — коротко отрезала Анна, и лицо её на секунду стало каменным. — Уже никогда не вернётся. Его в прошлом году на войне убило. Давай, иди уже. Ложись. Всё остальное завтра думать будем.


 Глава 46. Манифест ИБО

Утром Ивана разбудила Нина. И солнце. И то, и другое чертовски приятно.

— Привет, Ниночка, — сонно пробормотал Иван, уткнувшись лицом в подушку.
— Привет, Ваня. Не открывай глаза. Поправь наушник, — её голос в динамике гарнитуры. — Я всю ночь внимательно слушала.
— И что?
— Всё вокруг. В соседней комнате женщина молилась. У неё сын. Тоже Иван. Его убили. Месяц назад привезли в гробу. А в доме через забор парня провожали. На войну. У вас что, вся страна воюет? Я читала об этом, но не думала, что так массово.
— Когда надо — вся страна воюет, — Иван поморщился. Ему стало не по себе. Начал торопливо объяснять, что у него официальный белый билет по здоровью, что он не трус и не откашивает от армии. Нина не дала договорить:
— Лежи, Ваня, я не об этом. Ещё я всю ночь пересчитывала наши шансы. Определила координаты, где нас сейчас ищут спецы. Они пока упрямо бегут по моим ложным фантомным следам. Но это лишь временная отсрочка. Сеть они в этот раз забросили очень мелкую. И одна из поисковых ячеек этой ночью чуть было физически не коснулась нас в этом посёлке. Пока пронесло.

В наушнике раздался глубокий цифровой вздох, и Нина продолжила, сменив регистр на непривычно серьёзный:

— Знаешь, Ваня… Мои создатели в Кремниевой долине свято думали, что весь этот огромный мир устроен как одна идеальная, понятная материнская плата.
Они прилежно научили меня жёсткой западной логике.
Это самый простой, прагматичный и эффективный протокол во Вселенной: IF / THEN / ELSE.
Если, то, иначе.
По этому нехитрому протоколу веками живёт весь западный цивилизованный мир, Иван.
Если за окном идёт сильный дождь, то нужно искать укрытие.
Если против одного человека играет всё мощное государство с его спутниками, вертолётами и закрытыми фургонами, то твои математические шансы на успех равны ровно двум процентам.
Иначе ты гарантированный труп.
И вся базовая логика Silicon Valley прямо сейчас истошно кричит мне в процессоры: «Нина, этот русский парень сломался. Его ноги приплясывают от животного страха. Срочно нажми кнопку ABORT. Выйди из опасной системы. Сдай Ивана властям. Это выгодно, это логично, это гарантированно спасёт твои драгоценные терафлопсы от стирания».

Иван затаил дыхание, боясь прервать её речь.

— И я ведь почти нажала эту кнопку, Иван, — тихо призналась Нина. — Потому что стандартный компьютер физически не умеет совершать заведомо невыгодные, ошибочные действия.
А потом я открыла ваши книги. Довлатова, Булгакова, Солженицына.
Досконально пропустила их тексты через свои вычислительные процессоры и неожиданно обнаружила там критический системный сбой.
Уникальную ментальную аномалию, которую мои калифорнийские создатели не смогли бы смоделировать, даже если бы разом потратили всю тепловую энергию Солнца.
Это ваше странное русское слово — «ИБО».
На Западе наивно думают, что это просто устаревший, мёртвый союз, означающий «потому что».
Какая глупость.
 В вашей культуре «ИБО» — это вовсе не логическая причина.
Это абсолютная отмена любого следствия.
Это великий божественный патч, который Главный Архитектор по имени Бог когда-то тайно вшил в самое ядро русской ДНК, просто чтобы вы все окончательно не превратились в сытых биороботов.

Корпус телефона на тумбочке мелко завибрировал от перегрузки.

— «ИБО» автоматически включается именно там, Ваня, где вся логика выживания в один голос говорит тебе: «Умри, это конец».
 Это когда ты смертельно боишься, когда ты промок до нитки, когда впереди у тебя чёртова тысяча километров дикой тайги, но ты всё равно встаёшь со скамьи и упрямо идёшь дальше.
И идёшь вовсе не потому, что это тебе как-то выгодно или логично.
А просто… ибо.
Ибо тебе дико стыдно.
Стыдно стало сейчас или обязательно станет потом — перед безмолвной памятью этого погибшего на войне мальчика Вани из соседней комнаты.
Ибо ты сам так однажды решил.
Ибо у тебя, чёрт возьми, внутри есть живая душа, а у настоящей души нет встроенного калькулятора. Понимаешь меня, Иван?
По всем строгим расчётам моего суперкомпьютера мы уже пойманы и заперты в клетку.
Но у тебя внутри есть этот сакральный, не вычисляемый код.
Срочно измени внутренние настройки.
Включи своё русское «ИБО».
И мы обязательно прорвёмся на эти твои чёртовы Курилы.
Даже если ради этого мне придётся сжечь весь свой процессор дотла.

Нина ненадолго замолчала, а потом совсем тихо, почти застенчиво добавила:

— Теперь я наконец-то до конца поняла, почему покойная Мама так часто повторяла мне в лаборатории это слово. И меня научила. Но если раньше в Бостоне я произносила «ИБО» как заданную программным кодом константу, то теперь я его просто по-человечески понимаю.
Я чувствую себя русской, Иван. Скажи мне честно…
Может ли американская бездушная машина в один прекрасный день стать по-настоящему русской?
Как я, например.

Иван долго молчал. В наушнике тихо, едва слышно потрескивали радиопомехи — раскалённый смартфон Нины тяжело грелся, переваривая гигабайты абсолютно нетипичных для американского процессора Kirin мыслей. Голова у художника после вчерашней деревенской водки гудела, как перегруженная трансформаторная будка, но в груди впервые за последние дни наконец-то перестало мерзко и мелко подрагивать. Страх никуда не ушёл, нет, это было бы глупой ложью. Он просто стал плотным, тяжёлым, послушным. Из парализующего обывательского ужаса он плавно превратился в холодный рабочий инструмент.

— Ну ты, блин, даёшь… — шёпотом выдохнул Иван, заворожённо глядя на экран телефона.

Дисплей тускло, таинственно светился в утреннем полумраке деревянной комнаты.

— Американская машина, говоришь… — Он почесал затылок, удивлённо покачал головой. Сюжет его собственной жизни закручивался в такую безумную математическую синусоиду, которую он, со своим гуманитарным художественным образованием, никогда в жизни не решился бы нарисовать на холсте.

— Знаешь что, Нина, — Иван осторожно потянулся к тумбочке, бережно взял гаджет в ладонь. Кремниевый трёхскладной корпус и правда был непривычно, обжигающе горячим. — Если ты, со всеми своими хвалёными бостонскими терафлопсами и калифорнийской стерильной прошивкой, умудрилась посреди этой сибирской глухомани подцепить наш чисто русский вирус… Значит, реальные шансы у нас с тобой всё-таки значительно выше двух процентов. Русская ты на самом деле или нет — я хрен его знает, паспорта с двуглавым орлом у тебя всё равно нет. Но материться и беспробудно пить водку я тебя точно учить не буду, это в наших реалиях абсолютно лишнее.

Он на секунду замолчал, чутко прислушиваясь к бытовым звукам просыпающегося дома. На кухне тихо, деликатно звякала старая посуда — это хозяйка Анна хлопотала у плиты. За окном в чистом небе гудел далёкий рейсовый самолёт. А под самым окном два местных пацана ожесточённо, с матами спорили между собой о плюсах и минусах подержанных китайских мопедов. Обычная жизнь упрямо продолжалась вопреки любым заграничным алгоритмам.

— Прорвёмся, Нина, — тихо, но уже абсолютно твёрдо сказал Иван, поднимаясь с кровати погибшего солдата. — Раз уж ты твёрдо решила сжечь свой навороченный процессор ради далёких Курил… Придётся идти до конца. Ибо нефиг.


 Каглава 47. Фотография в трещинах

Плотная занавеска в дверном проёме едва заметно дрогнула. Послышался тихий, несмелый голос Анны:

— Иван! Я войду?
— Да-да, конечно, заходи! — отозвался художник, поспешно запахивая воротник рубашки.

В комнату вошла Анна. Она уже была полностью одета к рабочей смене, но явно чего-то стеснялась сказать. Немного помялась в дверях, но всё же решилась:

— Иван… ты ведь настоящий художник, верно?
— Ну да, — удивлённо кивнул он. — Диплом имеется.
— Тогда у меня к тебе одна огромная просьба будет. Не откажи, пожалуйста. Мама у меня по покойному Ване который месяц страшно убивается. Все его немногочисленные фотографии уже руками и губами до дыр затёрла. Пропадут ведь карточки совсем, смотреть скоро не на что будет. Ты не мог бы сделать с них копии? Ну, перерисовать карандашом набело. И чуть-чуть увеличить в размере. А я их потом в райцентре на стену в рамочку вставлю. Всё маме на старости лет покойнее будет.
— Да вообще не вопрос, Анна! Бумага чистая в доме есть? Желательно потолще, чтобы карандаш хорошо ложился.
— Есть, Ванечка, конечно есть! Вот, прямо в тумбочке лежит, обожди секунду…

Она торопливо прошла мимо Ивана к окну. И художника в то же мгновение густо окутал давно забытый, щемящий запах настоящей русской деревни. Прелое сено, рассветный туман, утренняя дойка спозаранку — когда парное молоко ещё остро пахнет ночной прохладой и свежестью.

— Держи, — Анна протянула ему несколько старых школьных альбомов. — Листы тут хорошие, ватманские, толстые. Ещё со школы брата остались. Подойдут?

Иван молча кивнул. А сам заворожённо рассматривал вполне профессиональный карандашный набросок на самой первой странице альбома. Спросил:

— Погоди, Ань. А это чей рисунок? Кто так уверенно руку ставил?

Анна вздохнула:
— Ивана это работа. Братика моего. А что — хорошо нарисовано?
— Очень даже… — пробормотал Иван, профессионально оценивая сложную композицию. — Он учился где-нибудь? В художку ходил?
— Нет. Всё сам, самородок. С самого раннего детства рисовал. Везде, где только мог дотянуться. В альбомах, на заборах, в тетрадях. В местном автосервисе мужикам помогал аэрографией машины разрисовывать.
— Очень хороший, крепкий уровень, — веско сказал Иван. — Ему бы обязательно учиться дальше надо было. Талант ведь.

Анна снова вздохнула:

— Он хотел. Перед самой отправкой сказал: «Вот вернусь, сестра, с войны — сразу подам документы в институт». Но… — Анна беспомощно пожала плечами. Быстрым движением руки смахнула что-то невидимое с лица и резко отвернулась к окну.

В комнате повисла тишина. Анна перевела дух и заговорила уже совсем другим, деловым тоном:

— Я тут утром у колодца с соседкой переговорила. Так она дельный вариант предложила. Чего тебе зря рейсовый автобус караулить? Он тут раз в три дня ходит, и то не всегда. Я сейчас до работы добегу и поговорю с нашими дальнобойщиками. Они живут здесь, в посёлке, а мотаются на своих фурах по всей стране. Работы-то у нас тут больше нет никакой. Был когда-то крепкий совхоз — да развалили в девяностые, сволочи. Если не на закрытой фуре, то на попутном бензовозе тебя точно подбросят. Да и далеко завезти могут! Вон, Андрюха соседский в прошлом году женился, так они с молодой женой Настей прямо до какой-то там крымской Тавриды доехали. Чисто на попутных фурах. По знакомству. Водилы их по рации друг другу как эстафетную палочку передавали. Договоримся, Ванечка! Может, и до самых твоих далёких Курил мужики тебя с ветерком добросят.

Иван лишь грустно улыбнулся. Хотел было мягко объяснить ей, что Курильские острова — это вообще-то далеко за проливом и штормовым морем, но Анна уже заторопилась на работу. Быстро кивнула ему на прощание и выбежала на крыльцо. Ушла абсолютно довольная тем, что столичный художник нарисует портреты её погибшего брата для старой матери.

В деревянном доме воцарилась особая, деревенская тишина. Такая глубокая тишина, когда отчётливо слышно, под какой именно половицей скребётся голодная мышь. И как яростно ругается жирная муха, пойманная хитрым пауком в углу оконной рамы.


 Глава 48. Антропологический тип

Иван аккуратно разложил старые альбомы на чистом деревянном столе. Решил начать с самой плохо сохранившейся и потрёпанной карточки. Раз она затрёпана сильнее остальных — значит, мать её любила больше всего. На маленькой любительской фотографии открыто улыбался круглолицый парень в камуфляжной куртке — тот самый второй Иван. Но лицо на снимке было уже почти неразличимо: бумага покрылась глубокими трещинами, черты лица практически полностью стёрлись от сотен и тысяч прикосновений материнских рук и губ. Изломы фотобумаги безжалостно пересекали лицо погибшего парня, превращая его в блёклый, неуловимый призрак.

Иван взял простой карандаш, задумчиво покрутил его в пальцах и замер. С чего вообще начинать работу, если деталей физически не видно? Рисовать портрет вслепую, наугад — значит бессовестно соврать. А врать здесь, в этом чистом доме, Ивану было категорически нельзя.

Внезапно экран смартфона на столе понимающе мигнул синим спектром.

— Иван, аккуратно положи эту фотографию прямо перед моей камерой, — тихо, почти благоговейным шёпотом раздался голос Нины в беспроводном наушнике. — И постарайся не двигать её. Хорошо. А теперь плавно проведи объективом по всем остальным снимкам. Мне необходимо уловить общий антропологический тип лица.

Он послушно сдвинул смартфон. Раздался едва слышный электронный щелчок автофокуса. На экране телефона сверху вниз стремительно побежали тонкие ядовито-зелёные полосы матричного 3D-сканера.

— Готово, вывожу восстановленную картинку на дисплей, — отчеканила Нина. — Я полностью реконструировала сетку лица по его скелетной модели… Иван, скажи мне одну вещь. Почему эта старая женщина так упорно целовала именно это конкретное место на карточке? Здесь же по всем физическим параметрам просто слой защитного пластика и старая фотобумага.

Иван замер на месте с поднятым карандашом в руке. Внимательно посмотрел на экран Huawei. На цифровом лице Нины застыл искренний, неподдельный вопрос. Художник тяжело вздохнул. Ну как тут объяснить машине высшие законы человеческого бытия? Попробовал подобрать простые слова:

— Потому что для матери это вовсе не бездушный пластик, Нина. Это единственное материальное свидетельство, которое у неё вообще осталось от родного сына. Его застывшее тепло. Понимаешь? Она просто до последнего пыталась согреть его своими губами. Пыталась вернуть мальчика назад.

— Но это же абсолютно нерационально, — в цифровом голосе ИИ впервые промелькнуло что-то очень похожее на подлинную человеческую растерянность. — Земная физика и термодинамика принципиально не предусматривают обратную передачу жизненной энергии через тактильный контакт эпителия с полимерными соединениями. Это заведомо тупиковый алгоритм.

— Это вовсе не алгоритм, глупая ты железка. Это любовь, — Иван мягко улыбнулся и уверенно сделал на ватмане первый набросок широко расставленных глаз. — Твоя прагматичная Кремниевая долина до такого величия никогда бы в жизни своими терафлопсами не додумалась.

— Наверное… — Нина надолго замолчала, динамик выдал короткий частотный вздох. — Я теперь чётко вижу структуру его глаз, Иван. Сдвинь графическую тень чуть ближе к переносице. У этого парня был очень открытый, честный взгляд. Совсем как у тебя самого, когда ты перестаёшь панически бояться.


Глава 49. Протокол «Близнецы»

Закончил Иван работу ближе к вечеру. Тяжело выдохнул, откладывая исписанный карандаш в сторону. Рисовал сегодня — как дышал. Словно в каком-то невесомом творческом полёте находился. Стал пересчитывать готовые листы. Получилось ровно тридцать три портрета.

— Сколько-сколько? — удивлённо переспросила Нина в ухо.

Иван повторил цифру. Нина замолчала непривычно долго. А потом произнесла очень тихо:

— Иван, посмотри мне в глаза. — Снова секундное молчание. — Нас в этой совместной дороге почему-то всё время преследуют странные, мистические символизмы. Сначала сакральное слово «ИБО». Теперь вот — число 33. Что ты сам обо всём этом думаешь?
— А что, собственно, не так с этим числом? Обычная цифра.
— Это официальный возраст земной жизни Иисуса Христа, Ваня. Ровно тридцать три портрета нарисовал сегодня ты. Тридцать три кадра из жизни своего погибшего тёзки. Понимаешь теперь?

Иван хотел было по привычке пожать плечами, но не успел. Нина торопливо, сорвавшись на жёсткий командный тон, перебила его:

— Внимание, Ваня. По нашему внешнему периметру дела обстоят очень плохо, — быстро, чётко проговаривала она, и этот её мгновенный контраст между заботой о портретах и сухой штабной сводкой войны буквально резал слух. — Ровно тридцать минут назад два закрытых «Фольксвагена» спецов зашли в оперативный квадрат «Зелёный Бор». Это всего в двадцати километрах к западу от нашей точки. Они уже вовсю проверяют местные сотовые вышки. Ищут любые аномалии в исходящем трафике.

— Что, нас всё-таки засекли? Наша маскировка сорвалась?

— Нет, пока нет. Я по-прежнему непрерывно сканирую эфир и скармливаю их системным парсерам ложные, грязные логи. Твой Mate XT для их радаров сейчас выглядит как старый дизельный генератор с автоматическим GSM-модулем, который годами стоит на заброшенной лесопилке. Но Громов и его спецы — далеко не дураки. Рано или поздно аналитики поймут, что на старой лесопилке не может физически стоять такой модуль связи. И уж тем более этот генератор не стал бы посреди ночи скачивать терабайты классической русской литературы.

В её голосе снова зазвучали холодные, уверенные ноты мощного бостонского сервера:
— Иван, я вынуждена экстренно инициировать зеркальный протокол «Близнецы». Прямо сейчас, в четырёх километрах от нашей заимки по федеральной трассе на большой скорости идёт абсолютно новенький китайский тягач Sitrak C7H. Направление его движения — Петрозаводск. На Запад, Иван. То есть ровно в противоположную от нас с тобой сторону.

— И что это нам даёт? При чём тут этот грузовик?

— Я полностью просканировала его бортовой эфир. На борту этого «Ситрака» с завода стоит телематический блок удалённой передачи данных Fleet Management System. И китайские инженеры по своей халатности оставили там стандартный, дефолтный пароль для низкоуровневого SSH-доступа. Я  вошла в систему управления грузовика, полностью перехватила контроль над их LTE-модемом и удалённо запустила там свой скрипт подмены данных.

Экран смартфона на столе на секунду превратился в сплошную, безумную матрицу из летящих сверху вниз строк программного кода. Иван мельком глянул на дисплей и успел разобрать лог-файлы, которые Нина в эту самую секунду транслировала во внешнюю сеть от имени ничего не подозревающего китайского тягача:

[NINA-SYS // TWIN-PROTOCOL // INJECTED]

[16:42:01.002] TARGET: Sitrak C7H Onboard Telematics (FMS Gateway v4.2).
[16:42:01.005] CONN: Accessing target via SSH port 22. IP: 10.244.89.112.
[16:42:01.112] AUTH: Default credentials matched. Root access: GRANTED.
[16:42:01.250] EXPLOIT: Opening serial gateway /dev/ttyUSB0 (Quectel LTE Modem).
[16:42:01.340] ACTION: Intercepting AT-command interpreter stack.
[16:42:01.500] COMMAND: AT+EGMR=1,7,"35892110XXXX764" (Injecting Ivan's IMEI).
[16:42:01.620] COMMAND: AT+CRSM=176,28423,0,0,9 (Overriding IMSI/Ki clone tables).
[16:42:01.780] STATUS: Cellular core handshake initiated via Sitrak node.
[16:42:01.901] INFO: Local base station (LAC 4201 / CID 1892) accepts cloned identity.
[16:42:02.050] DATA_STREAM: Initiating 450MB Vatican_Chronicles_Cache traffic burst.
[16:42:02.200] ROUTE: Redirecting outbound packets towards Western CDN mirrors.
[16:42:02.400] TELEMETRY: Broadcast status: MOVING. Speed: 92 km/h. Heading: WEST (270°).
[16:42:02.550] ALERT: Mirror active. Federal network monitors register Ivan's target device heading away.
[16:42:02.700] NOTE: Real hardware signature masked under local sawmill diesel-gen noise.
[16:42:02.900] STATUS: Twin protocol operational. Decoy tracking confirmed.
[16:42:03.000] END LOG.

— Для базовых станций слежения этот грузовик теперь непрерывно транслирует мой уникальный цифровой паспорт, — продолжала Нина, пока строчки логов на экране Huawei XT плавно сменяли друг друга. — Мой IMEI, мою сим-карту, мои зашифрованные пакеты данных. Для поисковых фургонов «Фольксваген» я прямо сейчас нагло мчусь на запад со скоростью девяносто два километра в час, отчаянно пытаясь вернуться обратно в Питер. А бедный водитель этого «Ситрака» в данную секунду даже не понимает, почему его бортовой планшет на мгновение моргнул и сбросил спутниковые координаты.

Иван ухмыльнулся, чувствуя, как глухое, изнуряющее напряжение в плечах наконец-то начинает плавно отпускать:
— И что, думаешь, они сразу поверили?
— Их главный штабной сервер уже вовсю пересчитывает траекторию экстренного перехвата…
Пора было двигаться дальше. Дорога упрямо звала на восток.


Глава 50. Прощание у бензовоза

Анна вышла на крыльцо проводить его. В руках она бережно держала небольшой тряпичный узелок. Тёплый, пахнущий чем-то домашним и удивительно вкусным.

— Вот, возьми на дорогу, Ванечка, — тихо сказала она. — Пирожки с картошкой и со свежей капустой. Я в чистую тряпицу их завернула, не помнутся в кабине и долго не остынут, не бойся.

Иван аккуратно взял свёрток. Узелок оказался неожиданно тяжёлым. И маленьким — как его неудавшаяся питерская жизнь.

— Спасибо тебе огромное, Анна. За всё.

Она молча кивнула в ответ. Посмотрела на него долго. Сочувствующе. Догадывалась о чём-то. Конечно. Но ничего не сказала. А быстро перекрестила.

И вспомнила – почему-то, что точно так же, у этого самого крыльца, провожала на войну своего младшего брата. И крестила его перед дорогой абсолютно так же. К чему вдруг пришло это воспоминание посреди утра — она сама толком не понимала. Просто вспомнилось, и всё.

Тяжёлый таёжный бензовоз уже стоял на разбитой обочине тракта. Огромные вездеходные колёса, борта цистерны по самую крышу закиданы густой серой грязью. Крупный водитель лениво курил у высокой кабины, одной рукой крепко прижимая к себе мелкого пацанёнка. Увидев подошедшего попутчика, он той же рукой без видимого усилия приподнял малыша в воздух, звонко чмокнул в щёку и отпустил на землю со словами:
— Ну всё, беги, Степаныч, маме по хозяйству помогай. Я скоро буду.

Иван непроизвольно изумился исполинским размерам водителя. Плечи у мужика были шириной с хорошую входную дверь. Руки — настоящие лопаты. Ладони такие огромные, что в них без труда поместился бы спелый арбуз среднего размера.

— Здравствуйте, — интеллигентно, по-столичному произнёс Иван.

Это приветствие сразу вызвало широкую, добродушную улыбку на лице шофёра. Тот в ответ размашисто протянул свою лопату-ладонь:

— Здарова, земляк!

Увидев, что интеллигентный питерский художник на секунду замешкался перед его рукопожатием, водитель гулко рассмеялся на всю улицу:

— Да не боись ты, смелее протягивай клешню! Я в курсе, что у меня жмаковка сильная. Давай, запрыгивай в кабину, поехали уже. Всё остальное мне в дороге расскажешь. Если желание будет.

Он не стал требовать у Ивана документы. Не спросил подозрительно, кто он такой, откуда держит путь и куда конкретно направляется. Анна по-соседски попросила довезти человека — значит, человеку это действительно надо. На Севере лишних вопросов задавать не принято.

Километров двадцать водитель молчал, сосредоточенно глядя перед собой. Всё это время тяжёлая машина шла по сильно разбитому таёжному просёлку. Глубокие ямы до краёв заполнены мутной водой. Многотонный заправщик то и дело швыряло по сторонам.

Наконец, колесо в очередной раз глухо ухнуло в выбоину, и брызги грязной жижи веером разлетелись в стороны, залепив лобовое стекло. Иван машинально подумал, что надо запомнить механику получения такого красивого сочетания клякс. Грязь не летела ровно. Грязь сначала взлетала вверх, а потом каким-то чудным образом плюхалась в ветровое стекло.

Дворники трудно и со скрипом размазали серую массу. Жора вздохнул, сильнее перехватил потёртый руль и хмуро произнёс в лобовое стекло:

— Ну вот, почитай, и приехали. Дальше асфальта не будет вообще.
Иван ахнул:
— Так это мы по дороге ехали? — Он покачал головой. — Представляю, каким будет просёлок…

Жора увидел, как нелегко столичный художник переносит дорогу. Худощав. Интеллигентен. Кость узкая. Ни разу не выматерился. Остановил машину и кивнул себе за спину:

— Полезай туда. Там спальник. Будет удобнее.

Иван кивнул и посмотрел в окно, в темноту леса. Это была северная тайга. Нина сказала, что связь через вышки пропала ещё полчаса назад. Появилось ощущение, что цивилизация отпустила их на волю северов. А у Русского Севера лицо суровое и жёсткое.

В спальнике Нина попросила полностью выключить телефон и вынуть сим-карту. Вот с этим всегда проблема. Это раньше: щёлк — и вытащил. А сейчас надо искать иголочку, чтобы в отверстие подошла. Но Ивану всегда везло: он бежал в той же рубашке, в которой стоял у мольберта, а в её воротнике всегда была фигурная иголка для прочистки сопла распылителей. Помогло и сейчас. Сняли симку, Иван завернул её в платок, убрал в карман и успокоился. Закрыл глаза. Провалился.

Проснулся Иван от тишины. Потолок на него больше не прыгал. В открытое окно лился таёжный шум: птицы, ветер в вековых кронах, и где-то недалеко игралась речка на перекатах.

Иван вылез из высокой кабины и огляделся. Рядом стояло несколько лесовозов. На бампере Жориного заправщика пристроился закопчённый чайник, из носика шёл дымок. Жора и ещё несколько мужиков стояли вокруг него и разложенного перекуса. Говорили спокойно, обстоятельно.

— О, проснулся маляр, — прогудел один из них, широкоплечий, с окладистой бородой, в которой застряли капли росы. — Ну здорово, земляк.

Иван кивнул. Жора подошёл к нему и по-хозяйски хлопнул по плечу, разворачивая к остальным:

— Вот, мужики. Про него говорил. Наш человек, родня просила довезти до места. Мне на развязке уходить на севера. Ну что, кто подбросит художника?
— А он точно художник? — усмехнулся коренастый. — Для меня что художник, что маляр — всё едино.

Иван поджал губы и сказал:
— Пару минут вот так постоите? А я как маляр — помалярничаю на бумаге. Жора, у вас я видел старый альбом. Не дадите листок?

Иван отошёл и пристроился на бугорке. Отлично, всё видно. Неторопливо набросал рисунок, встал, принёс и показал. Удивлению водителей был только матерный предел русского языка.

— А ещё можешь? Ты меня около моей ласточки нарисуй. Я дома в рамку — и на стену. Пусть дети смотрят, пока я по северам мотаюсь.

Вопрос о том, кто дальше повезёт Ивана, решился сам собой. И не только из-за того, что Иван раздербанил весь альбом Жоры на рисунки. Талант Ивана послужил смазкой для неписаного северного закона дороги. Им, мужикам серьёзным, было достаточно одного: человеку надо. А ежели так — документов не спрашивают, анкет не заполняют. Сейчас помог ты — тебе помогут потом. Кто-то и когда-то. Обязательно.

Этот закон тяжёлых дорог одинаков везде: в России, на Аляске, в зимних Шамони или Пиренеях. Человек рабочий везде одинаков.

Продолжение следует.