Правда о деле Гарика Квеберова

Ружьё висело на стене.

Оно было на ней и тогда, когда он сделал первый самостоятельный шаг - а дедушка, загораживающий своей широкой, пахнущей кислой капустой в дни запоя и навозом в утра вдохновенья, грудью обзор, отошёл за спину для подстраховки.

И тогда, когда его, испуганного больше чёртиков, призвали на срочную службу.

И теперь по привычке продолжало своё упрямое занятие, чтобы тонкая дощатая осталась не тронутой могильщиком-ремонтом.

Уже более сорока лет?

Его не снимали, не чистили, лишь иногда проводя рукой по стволу: так, коснуться сущности пыли.


В отличие от ключевого предмета интерьера письменный стол не был вечным.

Родоначальника навсегда забрал с собой учивший его ходить по этой земле. После смерти, а писателем дед был вполне себе монументальным, его завещали музею.

Когда не стало отца, сотрудника спецслужб, Гарик вынес его рабочее место на игровую площадку. Если не утопить дух в радостных детских криках – то изгнать звуком старческого домино.

Общая для обедов и работы белая тренога, купленная взамен, была по неосторожности отправлена под лунный свет, чтобы тут же быть изъятой кем-то не местным: рисунок, оставленный протекторами, как мяч в сторону сомнения, кто выиграл русско-японскую войну.

Четыре года назад в ожиданиях, что обряд волевой, то есть осознанной, замены принесёт свежие идеи, очередной представитель минимализма был сменён на состаренный по всегда крайней моде монумент с неожиданно изящно для массивной столешницы изогнутыми ножками.

Заваленный по самое горло сидящего взрослого разглаженными газетными вырезками, мятыми серо-голубыми журналами и крадеными (возвращаться – плохая примета) библиотечными брошюрами, он не принёс ожидаемого вдохновения, организовав чересчур много мест для поиска нужных мыслей.

Но Гарик упорно занимал прижимающийся к стене край, картинно обхватывал голову широко расставленными пальцами и стонал, подражая звуку дешёвой автомобильной сигнализации: такую устанавливают люди, не ворующие обеденные столы.

- Ты бы поел, - могла сказать классическая литературная жена, которую он никак не успевал завести.

- Пап, смотри! – помешал бы работать здорОво розовощёкий малыш, демонстрируя домашнее задание, знаменитый прадед на котором был в пику своему конкуренту самым большим и усатым тараканищем. Но и он, если и существовал где-то, жил со слишком гордой, чтобы опускаться до распространения личной информации с целью получения выгоды, женщиной.

Волевая девочка, подросток (кожаное мини, разноцветные волосы, серьги на тыльных сторонах ладоней: а что, так можно было?) не решилась скользнуть по лестнице в темноту свидания с высокомерным уличным музыкантом, потому в доме и не было обещающего полноценную жизнь второго этажа: риски Гарик-темнота не взял.

Зато он взялся за новую книгу. Полгода назад ему дали аванс в триста тысяч рублей, что позволило вместо куриных сосисок покупать говяжьи, а к яблокам добавить огурцы с помидорами и бананы, шкурки которых забрасывались на самую высокую кипу бумажных трудов.

- Я так сопьюсь, - безопасно визуализировал Гарик, потому что для реализации обещанного нужно иметь способность испытывать хотя бы маленькую радость от повышения градуса внутренней температуры, а не приветствовать спиртовую интоксикацию второй стопкой.

- Меня закодировал сам Бог, - полярно пихнуло человека творческое сознание.

- Жаль, я не поэт, – выкопал корень проблемы писатель, вспомнив, что для импульса к созданию произведения достаточно конечного аккорда – остальные подставятся сами, если тональность будет определена верно.

Смешное было в том, что оба его героя – центральные персонажи не начатого романа - представлялись ему во всех деталях. Но они, в отличие от родителя, подозрительно целенаправленно стремились к счастливому финалу, уничтожая все, включая полнокровные, препятствия - а фэнтези, как жанр, захватить Гарика не успел.

Тормозило и то обстоятельство, что придуманные люди выходили какими-то чересчур… целостными что ли.

Он давно должен был смириться, что это обыкновенное условие существования внутри литературного текста, настаивающего либо на падении, либо на росте, либо на изначальном авторском презрении. И иногда, в услужение последнему, черкал на полях что-то вроде: «в офисе все невиновны, как и в тюрьме», или «хороших людей не бывает – есть не успевающие навредить», или «глаза у неё были того самого цвета, что порядочней утонуть»,

но всё это было неоднократно подмечено профессиональными «сарказматиками», к коим Гарик, не умеющий формулировать кратко, не относился.

«Патологический врун – определение человека, впадающего в истерику от чужих неправд.»

Вывел он многообещающую фразу – и снова завис: надо ли сосредоточиться на её обточке, или на том, чтобы последующее содержание не подвело.

В этой точке и случилось худшее: оправдания бездеятельности забетонировались железно, чтобы повести себя как стена в отрывке из эпизода Звёздных войн, который как-то ночью продемонстрировали по одному из каналов Гарикова отрочества.


Вообще, у порядочного писателя, в смысле как человека, их, стен, обязано быть… не меньше четырёх, и давить они должны примерно так:

Зачем писать тексты, которые ничего не улучшат.

Как не дать себе написать текст, который что-то ухудшит.

Существует ли более подлый рок, чем служить богу творчества, пока родные несчастливы.

Как сделать всё невозможное, чтобы бог творчества отменил жертвоприношения. Всем богам.

И если первую и вторую приходится отодвигать людям, которых отказывается (здесь опущено слово, пошло любимое автором) талант, то ремонтировать третью, опираясь на четвёртую, способны только счастливые гении.

А Гарик разбирался исключительно в несчастных.

Он правда читал Урсулу Ле Гуин, потому что нельзя называть себя пишущим человеком и не интересоваться литературой мирового уровня. Но будучи заражённым генами отца, не знал Людмилы Улицкой, а на ведущего писателя потерянного русского мира Ксению Букшу не обращал внимания в силу возраста.

Не уважил он ни более беззаботно развлекающуюся в семейной жизни психоаналитика Гиллиан Флинн, ни успешную и в личном, и в писательстве, и в преподавании оккультиста Джоанн Харрис. Некогда ему было изменять «реальности» и с подвинувшей самого Макаренко Роулинг.

Недожжённый антифеминист, Гарик намеренно сосредоточил своё отчаяние на представителях классического, то есть вечно страдающего патриархата, вынужденно игнорируя сонм уверенно неодиноких обладателей заслуженного признания.

Но бывшая, то есть УЖЕ благодарная его любовница, почувствовав, что сегодня он может докатиться и до коммерческой реанимации, решилась завалиться в гости в качестве бесплатной капельницы. На мозг.

- Виски я не держу, - поприветствовал её Гарик, помня, что уколоть можно только пока она не успела переступить болевой порог страстно любимого оранжевого домика с зелёной крышей.

Но гостья уже прошла по дощатому, скрипящему счастьем полу к обещающему его столу, взяла засыхающий сыром бутерброд и переместила себя на веранду: одёрнуть занавесь разноцветных стекляшек и плюхнуться на гостевую кровать.

Сблизили их когда-то семейные гори. И весьма ранние наблюдения, что чем счастливее обыватель – тем более он пуст.

Но если её прямо сейчас спешили спасти занявшие более высокие строки иностранки, то он погибал по-настоящему - и она, неприлично быстро расхотевшая его (красивые мужчины скучны), испытывала постоянную, выматывающую вину.

- Фокус должен быть на том, что эго заставляет тебя доделать. А не том, чего постарается лишить. Просто перестань инверсировать. Мужское и женское. И ступор уйдёт, - крикнула непрошенная банановой кожуре.

- Считаешь себя талантом, который рождён меня иметь.

- Я, в отличие от тебя, бездарна как врач. А чеховские герои. Они повсюду. В сети, на улице, офисе, метро. На пляже! И в семье. В семье особенно.

В кровати бывшая смотрелась странно беспомощно. Но только хозяин обстановки додумал, какое они, всё-таки, неразрывное целое, вскочила: встать к той самой стене.

- Я всё ещё хочу, чтобы ко мне привязался реальный мужчина. То есть с а м Патрик Дэмпси, а не его роль.

- Ааа. Так ты заявилась д о к а з а т ь, что раз роль всё ещё важна - то женского в тебе не лишить…даже тебе?

- Да нет - самый точный ответ. Не доказать. Упросить. Пообещать ровно одну вещь. Всего одну.

- Что это ружьё никогда не выстрелит?