Код смеха, ч. 3

"Горят над нами, горят, помрачая рассудок,
 Бриллиантовые дороги в тёмное время суток".
                Наутилус Помпилиус "Бриллиантовые дороги" (1988)

Если вдруг кому-нибудь непостижимым образом приходила в голову мысль, что новая энергетика  не только дала людям  безопасность и уверенность в завтрашнем дне, но кому-то абсолютно новую форму контроля этих людей, ему для начала ласково предлагали примерить шапочку из фольги. По старинной моде. Или поискать под собственной кроватью рептилоидов, древних поработителей человечества.
Если кто-нибудь спрашивал, откуда вообще взялся RED, ему отвечали: от верблюда. Ну, примерно. Был в природе всегда. Человеку не передавался. А потом...
Помните ВИЧ, коронавирус? Не надо с кем попало заниматься сексом и жрать с голодухи всякую гадость.
Слава Богу, это всё и навсегда в прошлом.
Если этот "кто-то" не желал уняться, всем было ясно: конспиролог. Заговоры ищет повсюду. Явная паранойя. Ничего, ему обязательно помогут. Вылечат. Будет, как все: ходить спокойно и  улыбаться про себя. Всё будет в порядке.
А с "Разумом" некрасиво получилось, да-с. Но – бывает, что поделаешь, мир неидеален.  Примем как данность.
Туман... За окном, в голове. Но и там, и там он медленно рассеивался.
В основном этот мир – 2140 года – Петра Львовича  устраивал. Однако, как и всегда, были неустранимые "но".
И первое из них: так называемые "принципы Андерса". Бедняга Гюнтер Штерн, взявший себе псевдоним "иной", был глубочайшим зеркалом ХХ века и почти смертельных ран, нанесенных тогда человечеству.  Когда, собственно, всё и закрутилось. Да, с "Архаичности человека", написанной без малого 200 лет назад. Самое курьезное было в том, что Андерс никаких принципов там не излагал. В начале XXI века французский публицист Серж Карфантан, вообще-то не скрывая своего авторства, написал некую "гипотетическую инструкцию" по тотальному социальному инжинирингу. И прибавил следующее: всё, изложенное в ней, вытекает из наблюдений Андерса и "Дивного нового мира" О. Хаксли.
Ну, "кочка зрения..." А потом этот текст потерял авторство, стал приписываться самому Андерсу. Копия без оригинала, чистый симулякр.
  Петр Львович усмехнулся. В высшей степени поучительно!
Если бы сам философ и гуманист Гюнтер  Андерс узнал, как якобы его концепции будут использованы... Он бы, без сомнения, умер ещё раз.
Но во второй половине прошлого века всем, кто видел чуть дальше собственного носа,  стало ясно: или человечество скоро погибнет от собственной нерациональности, или надо менять всё.
Легко сказать, да?
И вот: эти самые псевдофилософские "идеи" были положены в основу всей политики, и прежде всего – деятельности "Ред Алерт". Разбираться,  откуда вся эта конспирология, никто не стал. По Барту: критерий не истинности, но применимости. А по-русски говоря – ваще пофиг.
Лиценциат антропологии, ведущий эксперт Егоров помнил этот текст наизусть.
· "Восстания подавляются не насилием, а тотальной коллективной обусловленностью". Честно говоря, ничего похожего на восстания давно уже и не было.
· "Людей формируют с рождения, ограничивая их врождённые способности". Нет. С учётом демографической ситуации все, кто демонстрировал способности выше средних, неминуемо поднимались по социальной лестнице.
· "Образование сводят к узким профессиональным навыкам". Чаще всего. Но с точки зрения стратегии это не просто опасно, это фатально. Должны быть хотя бы десятки тысяч на три миллиарда населения, которые видят, анализируют, знают. Это и есть "Ред Алерт", точнее – его верхушка. Хм... И те, кто над верхушкой... Тот самый змеиный клубок.
· "Доступ к науке делают элитарным, создавая разрыв между массами и знанием". Да не нужны "массам" эти самые знания! Так было, есть и будет. Только неврозов прибавится. Меньше знаешь – крепче спишь.
· "Информация для широкой публики не должна иметь подрывного содержания".
Как правило, эта "информация" вообще не имела никакого содержания.
· "Философию и серьёзное мышление устраняют". Устранять нечего. Уже с первой трети XXI века. Само устранилось, за редчайшим исключением.
· "Массовые развлечения через ТВ воздействуют на эмоции и инстинкты, а не на разум". Минуту. Это ведь развлечения. Всё логично.
· "Ум постоянно отвлекают пустым: разговорами, музыкой, игрой".
Хм... И то, и другое, и третье может быть очень серьёзным. Но это трудно. А люди в массе свой трудностей избегают. Просто такова их природа.
· "Сексуальность ставят в центр интересов как социальный транквилизатор".
Вот здесь пенсионер Егоров усмехнулся с такой горечью, будто хлебнул отвара девясилового корня. Ох, и тема! И мысленно опять поставил "NB".
· "Серьёзное высмеивают, ценности обесценивают, культивируют легкомыслие". Зачем? Всё это просто больше не нужно.
· "Эталон счастья и свободы — публичная эйфория и потребление". Вычеркнуто. Любая публичность предосудительна, табуирована. Безудержное потребление однозначно осуждено. Лицемерие, конечно; но официально – именно так.
· "Главный страх — исключение из системы и потеря доступа к «счастью».
Да не к счастью, а к жизни как таковой.
В нестабильных регионах население просто вымирало. Да, ультиматум. Опять же: так было, есть и будет. В конце концов, выбор есть всегда: живи по правилам или умри. Но вот лично... Пётр Львович вспоминал коллегу индуса, Рохита Шарму. Его жена Анджали забеременела второй раз. Наотрез отказалась прервать беременность. Супругов признали психически нездоровыми. Рохит однажды просто не пришёл на работу. Навсегда исчез. Видимо, то же произошло с Анджали. Их маленькую дочку забрали к себе дальние родственники. Старик зажмурился. Рохит, с белозубой улыбкой и весьма своеобразным английским... Очень живой, даже слишком. Есть вещи, которые лучше никогда не вспоминать. Но вспоминалось само.
· "Массовым человеком управляют, как стадом". Ну, зачем же такие хлесткие сравнения. Да, управляют. Заметьте: без казней, тюрем и концлагерей.
· "Всё, что пробуждает ясномыслие, подавляют и объявляют подрывным".
Нет, конечно. Просто это тоже никому не нужно. Опасно, трудно, неприятно. И бессмысленно.
· "Инакомыслящих клеймят как террористов". Ох... "Клеймят..." В самом крайнем случае подвергают медицинской коррекции. Разумеется, безо всякой огласки. Это ведь приватная сфера!
    В итоге – да, мягкая манипуляция, конформизм и апатия вместо открытого насилия. Кто-то считает, что насилие лучше? Больной. Больных лечат. Тем более представляющих явную общественную опасность. Всё с ним хорошо будет, не о чем беспокоиться...
Точно? А Рохит с Анджали? И бесконечная, уходящая в темноту цепь других. Миллиарды нерожденных. Они ничего не выбирали.
И, конечно, он не знал точно, откуда взялся "RED". Но что это вообще значит – знать?
Он не медик. Но, насколько ему было известно, ничего подобного такой пандемии в истории человечества раньше не случалось.
      Туман поднялся выше, стал лёгкой дымкой. Тусклое солнце светило сквозь него. На этот раз Пётр Львович пошёл по берегу к устью безымянного ручья, впадавшего в озеро, и дальше вверх по течению. Ночной ветер оборвал почти все листья, лес стоял голый. Кроме елей и сосен. Сосна была его любимым деревом. Сильным, красивым, стойким.
Летом она, казалось, говорила: "Тепло, хорошо, смолой пахнет... Но это не навсегда. Помни".
Зимой сосна шумела, посвистывал ветер в иголках, сдувал с её ветвей снежные шапки. Долгая зима, холодная, тёмная. Кажется, конца ей не будет.
Но приходила весна; зеленели на дереве молодые побеги, опять пахло смолой. И хотелось погладить сизо-коричневую слоистую кору: привет, живы мы. Ты и я.
Осенью - шишки. Это значит, вырастут новые сосны. И всё вернётся.
Он присел на поваленное дерево на берегу ручья.
      Второе "но"  было лишено всякой логики. Давным-давно, в юности, занимаясь фольклористикой   и историей литературы, студент Пётр наткнулся на совершенно забытый феномен.  Сказки, ок. Это очень много всего на самом деле.
Раз в неделю он посещал семинар по сказковедению. Даже на совершенно безумном филфаке это казалось крайней формой чудачества, явной попыткой сбежать из реальности.
На самом деле это был путь в самые глубины коллективного бессознательного.
К чему на самом деле стремится каждый?
Чего боится? Чего боится больше всего, и сам этого не знает? И боится так, что постоянно обманывает сам себя?
В чём обманывает и как это делает?
Фольклористка-сказковедша была одна на стотысячный Университет. Дама без возраста, темноволосая и темноглазая. Ирония её иногда была колкой. "Улыбайтесь чаще, и чаща улыбнётся вам," – говорила эта специалистка по лешим, водяным, русалкам, огненным змеям и Бабе-Яге, переиначивая Ницше. Только спустя много лет Пётр понял: без неё он бы не стал тем, чем стал. И мысленно часто благодарил её.
Фольклористика и этнография стали фундаментом его настоящего образования, началом его интереса к антропологии.
Изредка, когда у Ларисы Александровны было благодушное настроение, она могла порекомендовать почитать что-нибудь совершенно необязательное. Например, классическое фэнтези: Джона Р. Р. Толкина, Клайва С. Льюиса, Урсулу Ле Гуин.
Бакалавр Пётр Егоров почитывал всё это с большим или меньшим удовольствием.
Ничего принципиально нового для него тут не было. Но однажды преподавательница упомянула уж совсем старинное, тупиковое, курьёзное: Генри Каттнера и Люсиль Мур, супругов, писавших вместе. Типа, "Хогбены" – это по-настоящему смешно. Пётр читал, хохотал... И, во-первых, в принципе заинтересовался творчеством супругов-фантастов; а во-вторых, представлялось просто невероятным, что они написали и "Тёмный мир", и "Ярость". Причём практически одновременно. Да, там много общего в атмосфере, в образах главных героев. И всё же – головоломка.
Ещё одним мостом в неизвестность стала Урсула Ле Гуин: "Земноморье" – психологическое фэнтэзи, причём очень женское, а дальше – "Четыре пути к прощению", "Одно слово для мира и леса", "Город иллюзий", "Левая рука тьмы" и всё остальное. Совершенно другое, в корне. И одновременно – то же самое. Не-сказки.
А за углом уже поджидали бакалавра Егорова классики "научной", прежде всего – космической фантастики. Из них особо выделялся Фрэнк Герберт: "Дюна". Монументальная фреска о Вселенной, одновременно чудовищной и прекрасной.
Но и это еще не было кульминацией. А стал ей – Станислав Лем, "Солярис" и "Голос неба".
Инстинктивное недоверие ко всему расцвело у него в голове пышным интеллектуальным цветом. Да кто мы вообще, людишки? Что мы знаем? Что в принципе можем знать? Хотя бы о себе? А о Вселенной? А о каких-то "других", если они действительно другие? Да мы просто не поймём, что это – они.  Что есть разум? В чём и как он может выражаться?
Пару лет он, как одержимый, занимался теоретической лингвистикой и философией языка. Если максимально упростить, вынес он следующее: человеческое мышление – это умение оперировать по установленным правилам в рамках определённых знаковых систем. То есть языковой конструкт. То самое "человеческое, слишком человеческое".
А тут Вселенная, космос, звёзды...
Тысячи лет люди смотрели в ночное небо.
Неважно, что они при этом думали. Это зрелище на всех широтах и во все времена воздействовало глубоко и непосредственно на эмоции и чувства, на душу. Это уже дальше – мифология, религия, культура.
А сначала – "Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне – дна".
Этим строкам четыре столетия. Что изменилось?
Сначала космос, звёзды стали объектом изучения: астрономия. Позже – астрофизика. Пётр, насколько мог, составил себе представление об этой науке. И... Космонавтика. Не та, что сейчас. Порыв, героизм, невероятные достижения и ужасающие катастрофы.
А в результате пшик. Вот это и есть самое дикое.
Посмотрели, прикинули, посчитали. Ну, например: "Вояджеры", находившиеся на тот момент в полёте около 100 лет, удалились от Земли на несколько световых часов. Не лет, даже не дней. По астрономическим меркам где были, там и остались. Допустим (а допустимо что угодно), люди овладели субсветовыми скоростями. И что? Всё тот же Лем, "Возвращение со звёзд". Десять лет путешественники были в полёте. На Земле прошло 130. Если человека из начала XXI века перенести в настоящее, он умрёт или сойдёт с ума.  И не столько из-за шоковой реакции на сами перемены.
Прежде всего потому, что будет похож на ветерана, вернувшегося с войны. Он вернулся, а оказалось, что вернуться назад невозможно. Всё необратимо и в нём, и в других изменилось.
Его постоянно будет преследовать одно и то же чувство: "И ради этого, того, что я вижу, ощущаю, чувствую вокруг себя, в этом мире, я рисковал жизнью, мучился? Терял друзей? Эти люди  – чужие мне. Они ничего не помнят и не знают. Они не понимают меня. И от этого я в бешенстве. Что мне делать?"
Вот и всё.
А зачем, с какой целью? Ради чего такие жертвы? Основать где-то какие-то колонии? Даже если чисто теоретически это допустить, то будут не колонии, а нечто принципиально иное.
А самое главное: и финансово, и технически это просто планетарного масштаба растрата ресурсов. По всей вероятности, абсолютно бессмысленная. Деньги на ветер.
Мгновенное перемещение? Даже в стерильном мире математики это пока никак не обосновано. Нечто вроде ковра-самолета или "по щучьему велению, по моему хотению".
Сказка для детей изрядного возраста.
И космос тихо закрылся.
Ну да, кроме околоземного пространства. Но это та же Земля: без разнообразных спутников, станций и т.п. цивилизация просто рухнет в одночасье. На этом – точка. Марс, даже Луна: а смысл?
Ок, принято, а вот как это сказалось на людях, на обществе, на том самом коллективном бессознательном?
Ладно, просто по фактам: первое, чему учат детей – не рви цветы, не ломай ветки, не лови бабочек и лягушек. Если что-нибудь подобное попробует сделать взрослый (опять же - чистая теория), его молча скрутят прохожие, всем скопом. А тут и медпомощь подоспеет. У нас одна планета, один дом на всех! Почти что новая религия. Тем более, что старым сильно непоздоровилось: "небеса" превратились в чистую метафору.
Трансцендентное... У Петра Львовича вера была своя, личная, интимная, глубоко выстраданная. И фундаментом её был тот самый космос: бесконечный, недостижимый, непостижимый и, как он считал, созданный Кем-то с некими благими, но, опять же, непостижимыми для человека целями. Он очень остерегался хоть словом обмолвиться об этом. Скажем так: его предпочтения, страхи, травмы, его сексуальность и её проявления – об этом можно, если для чего-то нужно.
А вот его вера, она только его. "The rest is silence..."{"Дальнейшее – молчание" – англ.}. Он не любил английский: работа, документы, официоз. Но лучше Стратфордского лебедя не сказал никто за полтысячелетия.
Поэты перестали писать о звёздах. И... Вообще перестали писать. О чём? Пётр Львович не интересовался стихами, написанными после примерно 2030 года.
В этих рифмах, размерах и прочем, как он считал, было всё, кроме поэзии.
Ещё: иногда снимали фильмы о космосе, стопроцентное развлекалово, мало отличавшееся от фильмов про драконов, фей и эльфов. Ну, это для подростков. Или взрослых, которые так и не выросли.
А еще была глухая и немая тоска: сами звезды-то не выключишь. Можно сбежать на время в виртуал, можно не выходить из дома, можно... Но забыть, что есть небо – не получится. Так же, как вопрос: одиноки ли мы? Да, нелогично, бессмысленно, но очень по-человечески.
Пётр Львович с трудом поднялся: всё тело затекло. И не торопясь зашагал обратно к дому.
На самом деле чем дальше, тем ему становилось труднее. Пётр Львович любил вкусно поесть, сколько себя помнил. Но сейчас ему было всё равно.
Ок, консервированный куриный суп, сойдёт. Чай он всё-таки заварил свежий.
Снова вышел на улицу. Что-то брезжило в подсознании. Прежде всего: он упустил из виду, что если он задаст "Разуму", скажем так, нужный, правильный, тот самый вопрос, то...
Неизвестно что. Но без внимания это точно не оставят, просто не получится.
По всей вероятности, уже пару дней всякие-разные безопасники разбираются, что делать с просчетом клиентской службы. Пенсионера Егорова пригласили поучаствовать в промо-акции. Крошечная шероховатость в сверхсложной системе:
"своя своих не познаша". А пенсионер, бывший ведущий эксперт "Ред Алерт" со стажем 47 лет, взял да и не отказался!
Что такого он может спросить? В том-то и дело, что неизвестно и непонятно. Правила не нарушишь: у ИИ масса отговорок как раз на такой случай. Попытается обойти? Но как, как, как именно?! Подать сверхсрочный запрос всё тем же экспертам, что хитроумный дед может такого-этакого спросить? Да вы хоть чуть-чуть представляете, что начнётся?
"Клиентская служба облажалась по полной! Безопасники мышей не ловят, непонятно, за что им платят!" После чего состоится наказание невиновных и награждение непричастных. А как же!
Может,  им самим "Разум" помучить?
Но тихо. Плановая проверка на возможные нестандартные вопросы клиентов. В том числе и с очень высоким допуском. Почему нет? Работаем мы, себя не щадим! Так и будет. И, скорее всего, определённые меры будут приняты. Но – недостаточные. Прогноз ведь выдаст вероятности. Ничего чрезвычайного там не будет. Вот и хорошо.
Но после...
Ничего ужасного его не ждёт. Но и ничего хорошего: это ясно, как день. Что именно, не так уж важно.
Остаётся только одно, то, что он забыл, просто забыл – мозги-то не молодеют.
Едва ли он сможет через пару недель отправиться в Гурзуф к Маше. Скорее всего, почти точно – нет.
Значит, этап первый: отправить ей сообщение. И сообщение не простое, а хитро устроенное, как Кощеева смерть.
Пётр Львович не видел, как по его лбу ползают морщины; как взгляд то становится неподвижным, то мечется; как живут своей беспокойной жизнью руки.
Наконец он вздохнул и собрался.
– Комп, камера! – скомандовал он.
Над столом возникла тускло светящаяся рамка. Старик чуть улыбнулся.
"Маша, привет! У меня дело в Питере, надо кое-что закончить. И не от меня одного зависит. Тупо забыл – возраст... Извини, давай так: пока я не подтвержу,что пятнадцатого смогу быть у тебя, ни о чём своим ребятам не объявляй, мало ли что. Ничего ведь страшного, так?
Можно и в другие дни, насколько я понимаю, договоримся тогда".
Он сделал паузу. И,  глядя в камеру в упор, серьёзно продекламировал:
"По стене ползёт кирпич,
 Волосатый, как утюг..."
Прервался на этом. Еще пару секунд смотрел в камеру, чуть прищурившись.
А потом негромко велел компу закончить запись и отослать сообщение внучке.
А неплохо получилось! Расшифровать можно почти что угодно, но не это. Без контекста никак. То есть до тех пор, пока не станет поздно. Без паранойи, всё по инструкции: сейчас, конечно, он уже под плотным колпаком. Вот как хочешь, а ситуация-то всё-таки нештатная.
Вспомнилась старинная байка, которую в "Ред Алерт" рассказывали всем новичкам: некий очень высокий чин велел составить протоколы безопасности на любой мыслимый случай. Вполне гениально-генеральская мысль: что бы ни произошло, у нас и на такую ситуевину протокол есть! Далее – действовать строго по нему, о выполнении доложить!
Собрали междисциплинарную экспертную группу. Полсотни экспертов год, по 12 часов в сутки и без выходных, занимались этой, если позволите, коллективной мастурбацией.
Результат превзошёл самые смелые ожидания. Если бы это были бумажные тома, появилась бы новая библиотека.
Генерал кивнул и удалился. Вернулся через пару дней и сказал: нормально. Но не хватает самого главного. Эксперты разинули рты. Тогда он пояснил: протокола на немыслимый случай. И велел таковой протокол разработать и в кратчайшие сроки представить ему на утверждение. Насчет дальнейшего были разные версии: оптимисты утверждали, что генерала в конечном счёте всё же подвергли коррекции и отправили в почётную отставку. Пессимисты – что протокол был разработан, утверждён и засекречен настолько, что ни одна живая душа не знает, что в нём. Впрочем, если подумать, одно другому не мешает.
Вот и сейчас безопасники крякнут, почешут репы, подумают про себя: хоть и эксперт, хоть и с учёной степенью и со стажем чуть не в полвека, а совсем сбрендил на пенсии, старый хрен. Ну, что-то вроде задумал... Ну, "задумала синица море поджечь..." И доложат наверх: превентивные меры приняты, ситуация под контролем. Еще один офисный афоризм, со службы: "Когда говорят, что ситуация под контролем, это значит – пришёл полный 3,14-здец и никто не знает, что происходит и что теперь делать".
Тут Пётр Львович ощерился, как только что вынутый из могилы череп. Сорок семь лет в проекте... Сорок семь!
    – Комп! – снова позвал он, – выясни в клиентской службе "Разума", могу ли я приехать завтра в их питерский офис в 10 часов и сколько у меня будет времени. 
– Исполнено. Ваша встреча подтверждена. Сеанс длится 30 минут.
Адрес: Петербург, Вяземский переулок, 64. Заказать полный трансфер?
Он кивнул. Видимо, в эту ночь он будет спать крепко. Собственно, всё решено. Осталось только действовать.
      Бледная октябрьская заря светилась над лесом. Озеро казалось розоватым, а ели и сосны – почти чёрными. Пётр Львович обошёл сад, коснулся рукой бороздчатых стволов яблонь. Вышел на озеро и долго вдыхал запахи воды, осени, спокойствия.
Не надо драматизировать. Он ведь не знает, что будет потом. Может, ничего особенного и не случится. Тем не менее он смотрел на воду, лес, лодку, дом как в первый раз. Или как в последний. Ладно, всё. Приоделся, оглядывая комнату, и присел на дорожку.
Чуть свистнуло перед калиткой такси, такое чужое здесь. Он сел, дверца мягко закрылась, машина почти бесшумно заскользила над водой, потом над узкой лесной дорогой. Он будет в Бологом через полчаса, пересядет на "Транс-рапид", ещё полчаса на нём и ещё столько же до Вяземского переулка.
Станция в Бологом была совершенно безлюдна. Осень, будний день. Вагон маглева был тоже практически пуст.
Петра Львовича теперь занимали совершенно досужие размышления.
Людей становится всё меньше с каждым годом. Если так пойдёт дальше, начнёт разваливаться экономика, прежде всего инфраструктура. Сообщение между континентами  уже стало довольно зыбким.
Ещё лет 50, и наступит технологический коллапс цивилизации. Значит... Какие-то меры должны предприниматься. Но пока этого не видно. Видимо, пока не придумали, какие. Это и понятно: три четверти века снижали рождаемость... Э-э... Скажем так, не гнушаясь никакими средствами. А теперь что делать? Ну, что-то делать придётся точно.
Вот он из вагона не видит пейзаж. Разумеется. На шестистах километрах в час им не полюбуешься, мутить будет. Но видел бы он почти первозданный ландшафт. И самое неприятное: нынешние города.
Почему он и выбрал Питер, а не Москву.
Кстати, трёхчасовая поездка к компьютерному терминалу и обратно – архаика, конечно. Но всё те же протоколы безопасности: "как бы чего не вышло".
Так вот: в Питере максимум численности населения, в 60-80-е годы, был миллионов семь. И там потом мало что пришлось законсервировать или вообще снести.
В целом не очень бросается в глаза, что население теперь уменьшилось в четыре раза.
А вот Москва... Во времена его юности это был сущий ад, гигаполис с населением более 35 миллионов.
Но оказывается, зона комфорта может быть и такой – вопрос привычки.
Именно поэтому он теперь старался не бывать в Москве без необходимости.
За пределами центра, опоясанного Третьим кольцом, сохранилось немногое.
Остальное было санировано: кое-что законсервировали, большую часть разобрали или попросту снесли. То есть арифметически от города почти ничего  не осталось. Но это бы еще ладно, так же, как сохранённые в виде музеев станции метро.
А вот жители... Молодых, ясное дело, мало, как и везде. Многие пожилые предпочитают жить на природе. Например, он сам. В основном нынешние москвичи – это люди средних лет, все какие-то мягкие, варёные, тихие, смотрящие внутрь себя. Ни громкого возгласа, ни смеха, ни разговора на повышенных тонах. Никогда и нигде.
Ну да, и в Питере так же. И, видимо, везде примерно так.
Случается, они улыбаются. Но не больше. Торжествующий хохот, откровенный ржач, да еще над кем-то персонально – этого больше нет, и давно уже. И вообще смеяться-то особо не над чем. Почти все возможные темы считаются неподходящими для шуток: брак, семья и семейная жизнь; работа и начальство, и т.д. Почему? Да потому, что весь мир изменился до неузнаваемости. Жизнь, реальность стала другой. И люди перестали шутить... Всё так просто?
Упс, Московский вокзал!
Такси уже ждёт его. Пётр Львович смотрел на город. Туристический Невский, Садовая, Троицкий мост, вон слева Петропавловка, потом – тише, спокойнее, уютнее. Каменноостровский проспект,  Силин мост, Песочная набережная. На углу Петр Львович отпустил такси. Некоторое время смотрел на Малую Невку, мост, Вяземский сад...
Небо. Вода. Деревья. Это почти всё, что нужно. Потом решительно подошел к двери с якобы медной табличкой "Корпорация "Разум".
Барышня за стойкой была сама любезность.
Если ничего более клиенту не требуется, то кабинет – вот. За пять минут и за одну минуту до окончания сеанса его уведомят, что время подходит к концу.
Честно говоря, пенсионер Егоров обратил на девушку и её слова мало внимания. Не до того.
Он закрыл дверь и сел. Перед ним возник самый обычный голоэкран. Он был пуст, медленно катились по нему океанские волны, заставка. ИИ поприветствовал его по имени-отчеству, Егоров кивнул.
– Я задам тебе вопросы как фольклорист.
Верно ли, что многие юмористические жанры исчезли из бытования?
– Да, это верно.
– Это анекдоты, шутки и мемы про власть, начальство, про нейросети?
– Да.
– А про приватную сферу: отношения, брак, семью?
– В целом да.
– Коррелирует ли сокращение сферы бытования вербального юмора с изменением демографической ситуации?
– Да, коррелирует.
– Можно ли утверждать, что сфера бытования юмора как безопасного нарушения общественной нормы сократилась?
– Да, можно.
Пётр Львович сделал двухсекундную паузу.
– Прошу развёрнутый ответ: почему всё это происходит?
– Во-первых, юмор неэффективен как форма передачи информации. Хотя для людей эта причина в общем нерелевантна. Важнее то, что в условиях снижения неопределённости уменьшается потребность в психологической защите такого рода. Сейчас для большинства предпочтительнее предсказуемость.
Далее: спонтанные проявления юмора по этой причине сменились организованными формами, например, эстрадными юмористическими представлениями.
Наконец, проявления агрессивного, некорректного, оскорбительного юмора – основа для серьёзных показаний к проведению процедуры коррекции поведения.
– А юмор как форма мышления?
– Иррационально.
– Значит, публичный юмор стал безопасным для общества и его членов. Так?
– Так.
– А приватного почти не осталось, так как он может быть небезопасным?
– В целом так.
– Кто принял такие решения?
– Вопрос некорректный. Никто их не принимал, таких решений не было. Изменилась вся социокультурная ситуация. А это – одно из последствий.
      Сейчас они играли в эту игру, бесконечную рекурсию: "Я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает..."
Теперь эндшпиль.
– А максимально коротко: почему всё-таки люди перестали шутить?
Пётру  Львовичу показалось, что движение волн на экране изменилось.
Невероятно, но повисла пауза. И вроде бы даже синтезированный голос ИИ, бархатный баритон, как-то поменял звучание.
– Потому, что сейчас в вас вкладывается новая программа.
Старик вздрогнул. В него? Да нет, что за дурь! "В вас" – значит в общество, в людей, в землян. Во всех. Мужчин, женщин, детей, старых, молодых, каких угодно...
Ответ получен. Тот самый ответ, ясный и однозначный. Теперь бы ещё чуть-чуть времени. Но это – едва ли...
В этот момент дверь в кабинет бесшумно открылась. В неё шагнул человек в тёмной одежде, с невыразительным, незапоминающимся лицом. Он вскинул руку на уровень плеча, в ней что-то тускло блеснуло, раздалось короткое шипение.
Тело старика обмякло, голова откинулась назад. Человек сделал шаг в сторону, пропуская медицинского робота с каталкой и манипуляторами.
Короткая процессия двинулась к выходу из здания. У регистрационной стойки стоял человек, очень похожий на первого.
За стойкой молча и неподвижно сидела бледная барышня-секретарь.
Еще двое людей без внешности поднимались вверх по лестнице.
"Скорая помощь", стоявшая у входа, взвыла сиреной, блеснула огнями и исчезла среди городских улиц. Процедура изъятия, строго по протоколу, была на этом закончена.
                ***
– Ну, и что теперь с этим Егоровым делать?
– Откуда я знаю? Поганое дело. Во-первых, и тебе это известно, после миссии в Ленкорани он получил особое разрешение на второго ребёнка. Говорят, откровенно выцыганил. В общем,  теперь там целый семейный клан, восемь человек. Плюс дальние родственники. И все – люди заметные. Какой-никакой, а шум поднимется.
– А во-вторых?
– А во-вторых, дорогой мой друг, представь себе:  вышел я на пенсию и что-то немножко начудил. Ничего опасного, вроде бы. Никаких правил вообще-то не нарушил. А меня – херак, и откорректировали. По полной программе.
Ты же видел людей после такого. Как бы ты отреагировал, только честно?
– Мля... Видел, конечно. Ну, не смерть... Но и только. Честно, я бы подумал, что могу стать следующим.
– Вот! Сделать так, чтобы все молчали, легко. А вот чтобы за себя не боялись...
– Не выйдет, это точно. Инцидент. И хотя бы внутри проекта, но расползутся слухи, сплетни, шепотки. И кто будет в этом виноват?
– Найдут, кто. И всех собак на него повесят.
– Вот именно. А делать-то что?
– Да ни хрена не делать! Это всегда самое лучшее. Доложить: объект помещен куда положено в соответствии с протоколом...
– А что, есть такой протокол?
– Такого – нет. Подогнали какой был.
– Знаешь... А ведь нам ВПСП.
– Чего?
– Влупят По Самые Помидоры!
– Схера ли?!
– Мля... Иначе им там, наверху, самим влупят. Доложим: так, мол, и так. Ждём указаний. И будем молиться, чтобы стороной пронесло.
– Эх... Только это и остаётся.
                ***
Мария смотрела в окно. Море было кобальтово-синим, катились по нему крутые волны с белыми барашками.
Свистел западный ветер.
Странное дед прислал сообщение.
Дело в Питере? Внезапно возникшее? Да нет, он сказал, что забыл о нём упомянуть в разговоре с ней. Какое-то важное дело.
Она заметила, как внутри шевельнулась тревога. О сути этого самого дела он не сказал ничего. Сказал только, что не всё от него зависит. И самое важное: сегодня четвёртое, а дед сказал – "не знаю, смогу ли приехать пятнадцатого". Дело на полторы недели?
Первое движение – позвонить и всё выяснить. Не выйдет. Он бы сам позвонил, если бы хотел. Или мог.
А он вот так. Темнит, как и всегда.
Маша не помнила деда на службе, только на пенсии. О работе он рассказывал очень редко, в основном отмахивался: ну, работа. Ну, "Ред Алерт". Там сотрудников видимо-невидимо, он просто был одним из них.
Только потом она поняла: то, что у неё есть родная тётя, тётя Таня, сестра отца...
Такого просто больше не было ни у кого из друзей и знакомых. "Тётя", "двоюродный брат" – это из старых книг и фильмов. Это было раньше, давно. Сейчас не бывает. А у неё есть. Но, пока не повзрослела, принимала это как данность: ну, есть.
Совсем недавно она стала понимать: тот самый дед, который "с дурниной", любил возиться с внуками, играть, петь им смешные песенки, шутить – не просто странный. Он особенный.
Видела она его не так часто. Ему почему-то не очень нравилось бывать у её  родителей в Подмосковье, а ей было скучно на Долгом озере. Кроме деда, там вообще не было людей. Вот когда двоюродный брат приезжал...
Ой, ладно, хватит воспоминаний.
Вернее всего, дед в Университет утюхался. И стоит пока что оставить его в покое: сам на связь выйдет, как и всегда.
Но на следующий день она всё же послала ему короткое сообщение: ты как, в порядке? Ответа не было.
Мария послала сообщения отцу, тёте Тане, Ваньке. Нет, дед не проявлялся. Так часто бывало, но...
Её одолевали мысли о его сообщении.
Вот это в конце, стишок.
Ей было года четыре. Сначала она просто не поняла: слова были непонятные.
Дед, щёлкая пальцами, показывал на экране картинки: "кирпич", раньше из него строили дома; "утюг" – смешная штука, ей раньше гладили одежду, когда она мялась. "Пенопласт" - фу, гадость. Его давно запретили.
Всё равно непонятно. Как кирпич может ползти по стене? Он же как камень!
– Деда, а зачем утюг был волосатый?
– Да не был он волосатый. Это шутка!
Девочка только головой покачала.
– И ползать по стене он на самом деле тоже не мог?
– Нет, конечно.
Маша вздохнула.
– А пенопласт, он же ядовитый!
– Точно. Вот он нам и не нужен.
И дед засмеялся. Глядя на него, сначала неуверенно, несмело засмеялась и она.
Ничего не понятно, но смешно.
А дед уже распевал на разные мотивы: "... ну и пусть себе ползёт, нам не нужен пенопласт!"
И они громко смеялись и пели вместе.
Так...
Что же дед хотел передать этим ей, и только ей?
Смех. Непонятно почему. Бессмыслица, абсурд. Уже давным-давно так никто не шутит. Да вообще почти никак и никто не шутит. Разве что: "Погода не оправдывает возложенных на неё ожиданий". Ну да, типа, шутка...
А вот дед иногда шутил об откровенно жутких вещах. Не смеялся тогда никто, кроме него. Потому он и считался "с дурниной".
Шутки, которых не стало. Которые исчезли. Он хочет... Что-то узнать? Куда они делись? Почему?
И поэтому отправился в Университет. Ну, да. Но... На полторы недели? Она почему-то не была в этом уверена. Узнать: задавать вопросы, получать ответы. Из этих ответов вырастают новые вопросы, и так далее... Это Мария представляла себе хорошо. Но почему, если он в Питере, в Универе, не передать хоть два слова: "я ок?"
Дед ведь любит её. И не только её, а и отца, и тётю Таню, и братца.
Значит, всё-таки что-то случилось. Плохо стало, заболел? Её бы уведомили в обязательном порядке, как члена семьи.
Тогда что? Что и у кого он спрашивал? Почему больше никто не шутит? Какой ответ получил? А такой, что после этого...
Ох... Исчез со всех радаров.
Девушка больше не могла сидеть в комнате. Выбежала на улицу. Ветер свистел, шумело внизу море.
Дед получил такой ответ, который нельзя было никому передать. Опасно. Недопустимо. Общественная безопасность.
Это всего лишь её мысли, предчувствия, эмоции... Но по щекам текут слёзы. Она чувствует это. Дед!
Тихо, тихо, дыши...
Вот так. Может, это она сама себя накручивает? Что именно дед мог выяснить? Если люди почти перестали шутить, это значит, что они... Боятся? Нет, не то... Вообще люди раньше часто шутили, когда им было очень страшно или очень плохо. Защищались так.
Теперь не надо ни от чего защищаться?
Почти все думают именно так. Теперь всё тип-топ. Значит, так и будет. А вот дед иногда говорил, что всё повторяется. Да она и сама знает как историк: потом становится видно, как всё катилось к катастрофе. Но пока она не наступала, никто в неё не верил, так же проще.
А сейчас? Об этом старались не говорить, но лет через пятьдесят, если ничего не менять, людей останется совсем мало.
И большая их часть – старики. Не сразу, постепенно, но цивилизация рухнет.
В принципе это всем известно. А что-то с этим делается? Неизвестно.
Но ведь должно что-то предприниматься?
Как, с кем? Хм... А ни с кем, кроме людей.
Ладно, технические детали, почему, как и откуда появляются дети, можно опустить.
Маша ухмыльнулась. Но люди берутся только от людей. От беззащитных, почти не думающих людей, которым можно внушить что угодно. Почти что запрограммировать.
Вот это дед и узнал. Программа... Она есть? И, может, уже начала работать? Вот такое знание может быть крайне нежелательным, опасным для общества.
Машу трясло. Дед знает. Теперь и она знает. Про волосатый утюг. Лет двадцать знала, но не понимала. А теперь понятно. Губы выговорили: "Нам не нужен пенопласт", и сами собой изогнулись в улыбке. Сквозь слёзы.
    Первое: надо рассказать. Всем, кому только можно. Как сам дед говорил: "На каждый роток не накинешь платок".
Тогда уже не получится.
Хотя... Её просто тут же сдадут. Из самых лучших побуждений. Значит,  рассказать, но не всем. Для начала – семье. Родителям, тёте Тане, Ване.
Отец наверняка поможет. Подскажет, как дальше лучше поступить.
    Второе: уже завтра они, члены семьи, будут иметь право обратиться в Службу спасения. Конечно, там их будут кормить пустыми отговорками, но сообщить, где находится их ближайший родственник пенсионер П.Л. Егоров и в каком он состоянии, сотрудники Службы обязаны.
О-о-х-х... Маша больше не могла сдерживаться: тихо, сдавленно зарыдала.
Вот и сообщат: помещен в медучреждение закрытого типа для проведения психиатрической экспертизы.
Посещение  в данное время невозможно.
О дальнейшем вас уведомят.
Одна надежда: на семью, родню. Прежде всего на отца. Он не последний человек, знаком со многими, обладает весом в обществе. Да и сам дед... Ведь не бывает, чтобы в семье было больше одного ребёнка, как в тёмные времена. А у деда – есть. Почему? Конечно, случается с детьми: в принципе, хотелось бы братика или сестричку. Ну да, а спинку вареньем не помазать? А лебедей в аквариум?
Чего не бывает – того не бывает.
Но... Вот у неё-то есть? Выходит, дед не просто особенный. Он один из очень немногих. Ему это разрешили. Почему?..
Она никогда его не спрашивала: вопрос как-то не приходил в голову.  И никто почему-то не спрашивал. Словно чувствовал: не надо, совершенно не стоит. И вот...
Деда надо спасать. Всей семьёй. Это их отец, их дед, и этого достаточно. Может быть, им это удастся. Срочно позвонить отцу! А дальше пусть будет дальше.
                *** 
Пенсионер Пётр Львович Егоров, лиценциат антропологии, бывший ведущий эксперт проекта "Ред Алерт", а ныне номерной пациент закрытой психиатрической клиники, спокойно спал под мощными седативами.
Но на губах его периодически появлялась странная улыбка. Может быть, он видел во сне детей и внуков. А может, ему вспоминалась какая-нибудь старая, далеко не безобидная шутка.


Рецензии