Внешкольная деятельность. 80-е

В этом и других текстах серии, в целях максимального правдоподобия буду стараться помещать вот в такие скобки (_ свои нынешние интерпретации: что я думаю теперь _).



В школе мне, конечно же, не нравилось, но не беда — в Союзе у ребёнка было множество занятий и вне школы.

Радиокружок

До школы я ходил на Станцию юных техников в авиамодельный кружок. Там я сделал ракету и запустил её. Но, по совету одноклассников, перешёл в радиотехнический кружок, этажом выше.

Первой моей моделью был детекторный приёмник. Его схема очень простая: антенна, диод, наушники и заземление соединяются последовательно. Единственное, что нужно изготовить самостоятельно — антенна, поскольку для заземления используется батарея центрального отопления. Антенна же представляла собой цилиндрическую спираль из пятиметровой медной проволоки, намотанной на карандаш или другой стержень диаметром около сантиметра, и растянутой до двух метров. Её цепляли свободным концом где-нибудь повыше, за карниз, например. Такой приёмник не требует батарейки и способен принимать самый сильный амплитудно-модулированный сигнал в данном месте на длинных или средних волнах. Для десятилетнего ребёнка это настоящее чудо: из ничего получается радио, которое даже батарейки не требует. У детекторного приёмника есть более сложная версия, с катушкой индуктивности и переменным конденсатором, она должна обеспечивать выбор радиостанции. Но у меня этого не получилось: то ли сигнал ближайшей радиостанции давил всё остальное, то ли я не подобрал нужные параметры.

Дальше были более сложные модели, но не помню, довёл ли я хоть что-нибудь до рабочего состояния. Технология для ребёнка была сложной: плата из фольгированного гетинакса (пластик с медной фольгой), требовалось лаком закрасить дорожки, потом травить в специальном растворе, потом зачистить, просверлить, залудить, вставить детали и спаять. А могло ещё и не заработать, если какая-то деталь неисправна. Однако, другие дети с этим справлялись и даже участвовали в выставках. Но, насколько я помню, всё, что дети делали в кружке, было аналоговым, и ни одной цифровой схемы я вспомнить не могу.

Кружок для меня нёс ещё и функцию социализации. Там была хорошая компания, дети разного возраста, там был магнитофон и некоторые приносили бобины с музыкой, из неё я помню Арабесок и Крафтверк. Частым занятием было распаивание выброшенных электронных блоков на радиодетали. Последние были предметом коллекционирования и обмена. Многие любили воткнуть какую-нибудь деталь (особенно микросхему) в пиджак школьной формы, и так ходили в школе (за пределами школы форму не носили), а за участие в распайке разрешалось взять небольшую часть деталей себе. Впрочем, мы иногда воровали детали в кружке, причём из спортивного интереса. Это было похоже на цепную реакцию: один другого возьмёт на «слабо», и вот уже через пару дней увлечение становится всеобщим. Я перестал в этом участвовать только после того, как один из нашего класса (не связанный с кружком) попался на крупном воровстве и был исключён из пионеров.

Иногда случались забавные ситуации. На советских розетках было написано «6А», что означало максимальный допустимый ток. Я это понимал не очень точно, и однажды взял тестер, выставил диапазон 6 ампер и сунул в розетку. Результатом был громкий треск, яркая вспышка, оплавленная розетка, и укоротившийся на сантиметр щуп тестера. Мои руки были чёрными, и я поначалу испугался. Потом оказалось, это была лишь сажа от сгоревшего пластика. Но бесценный опыт я получил.

С радиокружком была как минимум одна поездка на автобусе на ВДНХ. Я там бывал ещё в более раннем детстве, и думал, что это место называется «воды НХ», может, потому что там много фонтанов. Но с кружком мы ездили в холодное время года, фонтаны не работали, и сама ВДНХ запомнилась меньше, чем поездка туда и обратно на автобусе.

Спорт

Ещё в начальной школе я начал заниматься плаванием и даже ходил в серьёзную секцию, где тренировки были ежедневными, но не выдержал, заболел и после этого занимался три раза в неделю по часу. Потом ушёл из плавания в лёгкую атлетику, так как мне казалось, что хорошо прыгаю в длину. Но там успеха не имел, и снова вернулся к плаванию три раза в неделю по часу. Но даже эта небольшая нагрузка привела к результатам: у меня появился третий взрослый разряд по брассу.

Однажды были соревнования, я выступал, и родители пришли смотреть. В тот раз я выложился по полной и занял первое место. Но это мне кое-чего стоило, и после заплыва меня трясло, когда настало время идти на пьедестал. А было это вскоре после олимпиады, и пьедестал был оформлен соответственно — ажурная конструкция, стилизованная под олимпийские кольца. Автор, очевидно, считал символику важнее устойчивости, и пьедестал был очень шаткий. К тому же, я сам сильно дрожал, настолько, что побеждённые мной дети, стоя на второй и третьей ступеньке, сказали: «пацан, зa*бал трясти». Награждавший меня тренер тоже сказал, что да, трясти пьедестал не надо, но я не мог унять дрожь. Что было дальше, не помню, похоже, меня отправили под горячий душ.

А на трибуне сидели мои родители и всё это видели. Мать рассказывала, что я не только дрожал, но и вокруг рта у меня почернело. И другие родители, глядя на меня, начали говорить: «да что же такое это делается, посмотрите, до чего ребёнка довели, зачем нужен такой спорт». Но занятия я продолжил в том же режиме, наверно, отец меня отстоял.

И я был доволен продолжением занятий, они так же выполняли функцию социализации, как и радиокружок: не более десяти детей разного возраста, собранных добровольно в соответствии с общим интересом.

Игрушки

В восьмидесятые произошёл дальнейший прогресс в оснащении советских детей игрушками. Как правило, они должны были служить целям нашего развития. И действительно служили, например, сорокакратный детский микроскоп «Юный биолог». Пластмассовый, с подвижным столиком и неподвижной (но вынимающейся) трубой, он внёс выдающийся вклад в моё развитие, вплоть до институтских времён, когда я его применил на Госэкзамене по физике для демонстрации эффекта саморепродукции изображения. Возможность вытащить трубу позволяла с ним делать различные оптические опыты, не предусмотренные изготовителем. Ещё из оптики у меня была (и есть до сих пор) подзорная труба Турист-3, двадцатикратная, с 50-миллиметровым объективом и Знаком качества СССР. Вещь очень хорошая, но для ребёнка пользоваться ей без штатива было трудновато. Но главным её недостатком был тубус для хранения и переноски: там механическая нагрузка приходилась на окуляр, что со временем повредило его микрометрическую резьбу. Пользоваться всё ещё можно, но это похоже на танцы с бубном. (_ Весьма характерная проблема для Союза — сделать что-нибудь хорошее, но всё испортить из-за какой-то мелочи. _)
Очень способствовал моему развитию набор «Юный химик», хотя в нём были только неорганические реактивы. Я сделал много опытов, но сейчас на память приходит только один, как я засунул гвоздь в медный купорос. Поверхность гвоздя начала постепенно коричневеть от выступавших там крупинок меди. Я их рассмотрел под микроскопом: это были частички округлой формы, но с острыми рёбрами и ярким металлическим блеском. У нас в квартире была газовая плита, что давало дополнительные возможности для опытов: нагреть на огне пробирку со смесью уксуса и сахара и получить что-то вязкое и очень вонючее. Мать, приходя с работы, отмечала, что плита запачкана, но ничего не говорила мне.

Другой развивающей игрушкой был набор «Электронные кубики». Это, скорее, не кубики, а столбики с квадратным сечением, на каждой стороне контактная пластина, а внутри деталь: резистор, конденсатор, транзистор, диод. Катушка с ферритовым сердечником была вставлена в длинный блок, равный нескольким составленным в ряд кубикам. Всё это богатство нужно было втыкать в коробку размером примерно 8 на 12 сантиметров, куда ещё подключалась батарейка «Крона» на девять вольт. По прилагаемой инструкции можно было собрать свыше двадцати схем: усилители, приёмники, мультивибраторы и пр. Сборка занимала пять минут без какой-либо пайки и травления гетинакса.

Но одна развивающая игрушка вызвала у детей в то время дикий ажиотаж — это кубик Рубика. Среди советских подростков он был статусной вещью в течение почти года, инструкции по его сборке публиковали ведущие (для нас) журналы: «Квант» и «Юный техник», а сам Эрнё Рубик выступил на советском телевидении в передаче «Очевидное-невероятное». Стоило это чудо целых пять рублей (сто поездок в метро, пятьдесят походов в кино на детский сеанс или мороженых в стаканчике). Но даже при такой непомерной цене его было практически невозможно купить: сразу выстраивалась большая очередь и товар разметали вопреки всем законам рынка. В конце концов, родители нашли способ: талон на кубик Рубика можно было получить, сдав какое-то количество вторсырья, и я, наконец, обрёл эту статусную вещь. Но ещё до этого я нашёл необычное решение проблемы. Вылепив из пластилина восемь одинаковых кубиков размером около сантиметра, я соединил их 2 на 2 на 2, а на внешние стороны наклеил квадратики нужных цветов. Можно было, разделив этот куб пополам, повернуть половинку на девяносто градусов, и снова слепить. Я сделал два таких изделия, и, когда одноклассник пришёл ко мне в гости, мы вместе играли, каждый своим. Одноклассник отметил, что, если не получается собрать допустимым методом, можно разлепить на восемь кубиков, собрать, и начать заново.

Другими статусными игрушками того времени были индейцы с ковбоями из тёмной пластмассы (мои родители их называли «черти») и модели-копии автомобилей. Их приносили в школу, играли во дворе, иногда обменивали. «Черти» были разных размеров, и в момент появления на них тоже возник ажиотажный спрос, дети их продавали друг другу, иногда даже по 50 копеек. Из моделей автомобилей у меня были две: пластмассовый Фиат (прообраз ВАЗ 2101) с открывающимися передними дверцами (его мне купили), и железная Мазерати Мистраль купе, её не покупали, возможно, я на что-то сменял. У Мазерати открывались обе дверцы, капот, а колёса были подпружинены.

Чтение

Самым любимым моим чтением в это (как и предшествующее, как и последующее) время была фантастика, но об этом рассказано в отдельной главе. Кроме фантастики, я ещё любил и научпоп, его можно было почитать как в журналах, так и в книжках. Из журналов мне выписывали «Квант», «Юный натуралист» и «Юный техник», последний мне нравился больше всего, к тому же, там регулярно публиковали фантастику. Из книжек у меня были «Да сгинет смерть!» (Курцмен и Гордон) по геронтологии и искусственным органам, «Регенерация — настоящее и будущее» (Мэттсон), «Самая главная молекула» (Франк-Каменецкий), «Молекула, жизнь, организм» (Чухрай) по биохимии, «Большие биологические часы» (Дильман) по эндокринологии и онкологии, «Иммунитет: за и против» (Грунтенко), «Космические рубежи теории относительности» (Кауфман), «В мире множества лун» (Силкин), «Что и как наблюдать на небе» (Цесевич), учебник астрономии за десятый класс (считался научпопом среди подростков), выпуск журнала «Человек и природа» про динозавров и ещё что-то, всего не упомнить. Кроме того, много брали в библиотеке, в частности книгу Сергеева «Парадоксы мозга», что-то ещё по лингвистике, откуда я узнал про родство языков, ещё что-то по потенциально обитаемым мирам и поиску внеземного разума, и много всего другого.

Ну и разумеется, читал я и традиционные книжки, про Робинзона Крузо, капитана Гранта и пр. Было интересно, но это уже на третьих ролях.

ЗФТШ

Весной в «Юном Технике» регулярно публиковали объявление о наборе в Заочную Физико-Техническую школу при МФТИ. Я обычно не придавал этому значения, но в седьмом классе отец обратил на это внимание, и родители настояли, чтобы я решил задачки и отправил в Долгопрудный. Я был принят в ЗФТШ, и с восьмого класса заочно учился физике и математике.

Для тех, кто решает задания в ЗФТШ самостоятельно, школьная физика с математикой вообще не представляют никакой проблемы. Такой ребёнок даже может решить некоторые задачи по физике раньше, чем учитель закончит формулировать условия, например, знаменитую задачу о том, какое время понадобится автомобилю, чтобы въехать на подъём с углом 30 градусов и коэффициентом трения 0,1.

Кроме того, по математике изучались и дополнительные вопросы, например, комбинаторика, теория вероятности и теория множеств. В последней даже приводилось доказательство счётности множества рациональных чисел методом обхода змейкой Кантора.

Музеи.

Мать по работе часто ездила в Москву в ГПНТБ (Государственная публичная научно-техническая библиотека). Формально, это были командировки на один день, и во время каникул (кроме летних, когда меня отправляли на юг) она часто брала меня с собой, спросив предварительно, какой музей я хочу посетить. Я чаще всего выбирал Политехнический, хотя Зоологический и Биологический тоже были популярны. Мать первым делом приводила меня в музей и запускала вовнутрь, назначив время, когда я должен оттуда выйти и ждать её на проходной. А сама она тем временем делала свои дела в ГПНТБ, закупала в магазинах нужные продукты и забирала меня из музея.

В то время в Политехническом как раз открылся новый зал по голографии, очень популярной тогда, он был любимым местом для меня и многих моих друзей. Это была отдельная комната, где царил мрак, нарушаемый лишь минимальным освещением и красными лучами гелий-неоновых лазеров, подсвечивавших голограммы. Чтобы их рассмотреть, требовалось занять правильную позицию, поэтому иногда к ним возникали маленькие очереди из 2-3 человек. Изображение на таких голограммах было красно-чёрным, но были и цветные голограммы, сделанные по методу Денисюка. У них была подсветка белым светом, изображение на них часто двоилось, поскольку освещение, пусть и минимальное, создавали другие источники света.

Биологический и Зоологический музеи я помню не так хорошо, но там тоже было интересно. Настолько, что однажды в Зоологическом я забыл о том, что назначенный срок подходит и пора выходить. Не обнаружив меня на выходе из музея, мать купила билет (20 копеек при её зарплате 150 рублей) и нашла меня внутри. Ей музей не понравился — воняло формалином.

В художественные музеи я по своей инициативе не ездил, но мать иногда сама меня туда водила, пытаясь привить художественный вкус. Однажды мы пришли в Пушкинский музей, где проходила выставка художника-абстракциониста. Это был французский коммунист (возможно, Фернан Леже), завещавший свои картины Советскому Союзу. Картины представляли собой разноцветные кружочки, полосочки, квадратики, разбросанные по полотну. Меня это очень удивило, и я спросил на весь зал: «мама, а это что такое?». Посетители заулыбались. Мать объяснила, что это такой особый вид искусства. Я ответил, что таких картин мог нарисовать 50 за день. Я сначала хотел сказать, что сто за день, но, подумав, решил, что сто могу и не осилить, и как честный ребёнок заявил о пятидесяти. Посетителям это очень понравилось, один старик подошёл, погладил меня по голове, и сказал, что я молодец. Он ещё несколько раз подходил ко мне с такой похвалой, уже когда мы покинули зал французского абстракциониста.

(_ Всё, как известно познаётся в сравнении. Ленинградец Евгений Каплан, на которого я уже ссылался, старше меня на 18 лет, и он описал своё отрочество: https://author.today/reader/122351 . Желающие могут сравнить, но, я думаю, доведись ему в то время прочитать вот эту главу, он бы решил, что через 18 лет в СССР будет построен давно обещанный коммунизм. Но Женя Каплан ошибся бы. Неблагодарные советские люди назвали это благословенное время «застоем». Вскоре жизнь наказала неблагодарных. _)