Пленные Русско-Английской войны 1807-12

1. ДЕТИЩЕ ТИЛЬЗИТСКОГО ДОГОВОРА.
В июле 1807 г., на плоту в Тильзите, даря самозванному императору Франции Наполеону Бонапарту притворные братские лобзания и расточая признания в ненависти к Англии, российский император Александр I выторговал себе не столько передышку после третьего подряд поражения в войне Четвертой коалиции, сколько временную смену стороны в Наполеоновских войнах. Хитроумный "новый византиец" на этот раз перехитрил сам себя.
По условиям мира, Александр I не только фактически отдавал разгромленную Европу в распоряжение "корсиканцу" (откуда, кстати, "растут ноги" пресловутых "двунадесяти языков", на которых они пришагали в 1812 г. за Наполеоном завоевывать Россию), но и присоединялся к континентальной блокаде Великобритании, единственного сохранившегося последовательного противника Наполеона. Учитывая, что хулиганская матросская песенка "Королевский флот Британский никому не одолеть" (с) зиждилась в нач. XIX в. на реальном превосходстве Royal Navy над любыми противниками на морях и океанах, выходило, что водную стихию Александр Павлович в Тильзите слил в британскую миску.
Надежда "повоевать с коварным Альбионом без войны" была развеяна вместе с дымом пожаров Копенгагена, когда в начале сентября 1807 г. мощная британская эскадра разбомбила столицу Дании и увела в свои порты главные силы датского военного флота, дабы Наполеон не смог использовать его в своих целях.
Наполеона взбесило, что такой "аргумент" в континентальной блокаде (34 датских линейных корабля и фрегата, не считая "мелочи" - немало!!) уплыл у него из-под носа, и он надавил на Россию... В Санкт-Петербурге это давление нашло податливую почву: связанный с королевской династией Дании кровным родством и теплой дружбой, Александр I рвался отомстить британцам. 26 октября 1807 г. официальный Петербург "осчастливил" официальный Лондон объявлением войны.
Этот отрезок Наполеоновских войн, на котором Российская империя, впоследствии гордая посрамительница Наполеона, поневоле играла на его стороне в опасные игрушки своего венценосного "плешивого щеголя" (с), относительно слабо известен отечественному читателю. Однако, следуя канве начатого рассказа о русских военнопленных Наполеоновских войн, обращусь к описанию хода боевых действий в свете того, как попадали в британский плен русские моряки, как и где они содержались, как боролись за свою честь, и как за них боролась страна.
Российский императорский флот начала XIX в., хоть и не считался среди сильнейших в тогдашнем мире, был неплох. Русским морякам были знакомы практически все виды морских операций в военное и мирное время. Корабельный состав в целом соответствовал общемировым стандартам; но было многовато старых, изношенных кораблей. Офицерский корпус в достаточной степени характеризуют десятки блистательных имен флотоводцев и командиров кораблей, вписанных в отечественный пантеон военной славы XVIII-XIX вв. А рекрутская повинность, обрекавшая крестьянских парней на долгие годы суровой корабельной службы, делала из них для Русского флота настоящих "морских людей".
Однако британцы недаром считались "фаворитами" в соперничестве морских держав. К сожалению для русских моряков, противник в ходе той незнаменитой войны объективно превосходили их, что демонстрировал почти всегда, когда они встречались с ним в бою.
Необходимо отметить, что морские офицеры обеих сторон, наработавшие профессиональные связи в предыдущие годы совместной борьбы с республиканской и наполеоновской Францией, отлично понимали вынужденный и временный характер Русско-Английской войны.
В бой друг с другом особо не рвались ни те, ни другие - берегли силы на "лягушатников". Проявления "джентльменства", которые могут показаться современному человеку наигранными, были между ними в порядке вещей. В то же время британцы в своем классическом стиле вписали в историю этих событий и немало примеров подлости, вероломства и жестокого обращения с беззащитными.
2. "ДАВАЙТЕ ДОГОВОРИМСЯ".
Показательно для данного противостояния двух держав, что Российская империя и Соединенное королевство предприняли попытку урегулировать вопросы обращения с военнопленными фактически до открытия боевых действий - в апреле 1808 г. Британское правительство официально предложило российскому "договориться о Генеральной картели о размене военнопленных между нашей страной и Россией на том же основании, на котором он производится ныне с Голландией". Пленных предполагалось обменивать в равном числе, или учитывая эквивалентное число более низких чинов за более высокие. Картельным портом, т.е. местом отпуска пленных с кораблей (для русских) или на корабли (для британцев), планировалось сделать Ригу.
Русское Морское министерство ознакомилось с документом и внесло коррективы о рационе, который надлежало получать военнопленным со дня пленения до обмена - "порцией российских меры и веса, а именно в неделю 11 с четвертью фунтов хлеба печоного, 3 с половиною фунта мяса, 3 с четвертью фунта круп, 2 с половиною фунта гороху, полтора фунта масла коровьего, третья часть фунта соли, 7 чарок вина хлебного или сахарного (рома), а также 7 чарок уксуса, или вместо оного 14 чарок красного вина для питья с водою" (русский фунт - ок. 409,5 гр, чарка - ок. 0,123 л.). Британское Адмиралтейство почитало, подумало: "Теперь все наши "джеки тары" (прозвище английского матроса) сдаваться на такой паек в очередь выстроятся!" - и отклонило предложение Петербурга, а тот в свою очередь не стал подписывать картель (В.В. Познахирев. "Договоры об обмене пленными (картели) в военной истории России").
Единственным результатом переговоров было назначение поверенным в делах русских пленных в Великобритании французского эмигранта-аристократа, отважного военачальника и ярого противника Наполеона Луи-Жозефа де Бурбон-Конде, который в 1897-1800 гг. служил плечом к плечу с Российской императорской армией, возглавляя созданный из французских роялистов и наемников "Корпус принца Конде". К 1808 г. эмигрантское войско принца Конде было расформировано, а сам он очень скромно проживал с семейством в Уонстед-Хаусе, Лондон, как частное лицо, но связи с Санкт-Петербургом сохранил.
В качестве русского уполномоченного Конде не получил доступа к финансовым активам и мало что мог сделать в материальном отношении, но пытался морально поддерживать самый крупный контингент моряков Российского флота, задержанных в Великобритании - экипажи эскадры Д.Н. Сенявина. Зная простых русских служивых, он понимал, как много значит для них доброе слово. Приезжая на эскадру всегда по воскресеньям, принц Конде уверял матросов на своем смешном ломаном русском языке, что "матушка-Россия и царь-батюшка про них не забыли, и свобода не за горами". Офицеры понимали, что "французик только утешает", но приветствовали хотя бы такое укрепление духа своих подчиненных (Панафидин П.И. "Письма морского офицера, 1806-1809". Морской сборник, №3-5, 1916).
3. МОРСКОЙ БОЙ. ДВА.
Классические морские бои в ходе этой странной войны случались лишь дважды, летом 1808 г., в самом начале боевых действий в Финском заливе, и оба закончились пленением русских моряков.
Royal Navy неохотно втянулся в акваторию Балтики после того, как Россия с началом весны того года принялась жестоко колотить основную скандинавскую союзницу Великобритании Швецию, быстро продвигаясь на "сухом пути" и успешно отобрав у шведов важнейшую островную крепость и военно-морскую базу Свеаборг. Шведский флот, для которого остались далеко в прошлом славные времена "Северного льва" Густава Адольфа и даже "Железной башки" Карла XII, пребывал не в лучшей форме и взывал о помощи. Таковая отплыла от берегов Туманного Альбиона в мае в лице эскадры опытного вице-адмирала Джеймса Сумареца (он же Сомарес и даже Самарец, как его только не называли в русскоязычной литературе!). Свой флаг адмирал держал на заслуженном 104-пушечном линейном корабле HMS Victory, том самом, на котором при Трафальгаре был убит Нельсон.
Под его командой находились 18 линейных кораблей и отряд легких сил флота, а также сильное десантное соединение, которому так и не довелось встретиться в бою с русскими войсками - очевидно, к счастью для "томми". В британских Адмиралтействе и Парламенте испытанного морского волка Сумареца сильно бранили за нерешительность в его Балтийской кампании. "Я должен воевать с лягушатниками, а не с Россией (Frogs I am ought to fight, not Russia - Sir John Ross, "Memoirs of Admiral Lord de Saumarez")", - огрызался Сумарец. Однако фактически он вынужден был распылять свои силы между "запиранием" широкого горла Финского залива, блокадой занятого французами Прусско-Померанского побережья, помощью облажавшимся шведам и еще множеством оперативных и тактических задач - многого ожидать от его эскадры не приходилось. Непосредственно против Русского флота им было сначала выделено только два вымпела - 74-пушечные линейные корабли третьего ранга HMS Centaur и HMS Implacable, которым надлежало действовать совместно со шведами; последние явно не горели желанием сражаться.
Противостоявшая им русская эскадра Петра Ивановича Ханыкова, получавшая противоречивые приказы от морского министра Чичагова и императора Александра, тоже чрезмерной активности не проявляла. Адмирал Ханыков был достаточно уверен в своих силах, чтобы разгромить шведов; но, проведя юность на стажировке (как сказали бы сейчас) в британском флоте, сознавал опасность столкновения с "ростбифами" и всячески его избегал.
Таким образом, русские и британские боевые корабли могли встретиться в бою только по несчастливому стечению обстоятельств. И это, разумеется, произошло.
12 (по др. данным - 11, даты даны по русскому стилю) июня 1808 г. на переходе из Ревеля в Свеаборг 14-пушечный парусно-гребной куттер Российского флота "Опыт" под командой лейтенанта Гаврила Ивановича Невельского был застигнут британским 44-пушечным фрегатом HMS Salsette. После четырехчасовой отчаянной гонки, когда небольшой русский корабль, пользуясь слабым ветром, пытался уйти от "англичанина" на веслах, и жаркой перестрелки, тяжело поврежденный "Опыт", на котором погибли четверо матросов (у британцев - убит один морпех) и был серьезно ранен командир, сдался. Захваченный куттер англичане увели к себе, а 49 русских моряков, включая раненого Невельского, командир HMS Salsette капитан У. Батерст распорядился высадить на берег в обмен на обязательство не участвовать в боевых действиях до конца кампании. Вскоре в порту Либавы состоялся хрестоматийный пример отпуска пленных "под честное слово". Тем не менее, за мужество в бою лейтенант Невельский был награжден императором Александром 3 000 рублей и вскоре получил новое командование, а его люди - "переведены служить на придворные суда".
Второе морское сражение, гораздо более кровопролитное, произошло 13-14 августа 1808 г. и очень напоминало средневековый поединок храбрецов между порядками противостоящих друг другу войск. "Целью похода нашего было истребление шведского флота. После долгого плавания, наконец, нашли мы этот флот, усиленный двумя кораблями английскими, но вместо, чтобы вступить с ним в бой, адмирал наш заблагорассудил уйти от врага", - записал тогда один из его офицеров мичман Владимир Богданович Броневский ("Воспоминания Броневского". Русская Старина. 1908. Т.134). После довольно вялых маневров друг против друга, когда русская эскадра адмирала Ханыкова и шведско-британская адмирала Х.Ю. Наукхоффа (швед) скорее старались избежать сражения, чем навязать его врагу, русский флот неожиданно начал уходить в сторону своей ближайшей базы - Балтийского форта (нане Палдиски, Эстония). Противник, сам не веря своему счастью, преследовал его очень осторожно. Но вперед, словно ретивые бигли на травле, вырвались два английских корабля - HMS Centaur и HMS Implacable под общим командованием контр-адмирала Сэмьюэла Худа. В то же время от эскадры адмирала Ханыкова стал сильно отставать старый 74-пушечный линейный корабль "Всеволод" (командир - капитан II ранга Даниил Владимирович Руднев, предок легендарного командира "Варяга"), скорость которого сильно сбавляли обросшее ракушками днище и большой некомплект экипажа - нехватка необходимых для маневров тяжелого парусного корабля рабочих рук. На протяжении двух дней "Всеволод" уходил и упорно отбивался огнем от настигавших его британцев в виду двух эскадр, с интересом наблюдавших за "представлением". Адмирал Ханыков впоследствии был отдан под суд в том числе за бездействие при расстреле неприятелем русского корабля. Это не совсем так. "Всеволод" несколько раз получал от эскадры помощь. Сначала фрегат "Поллукс" стащил его с мели и пытался буксировать, затем "отстающего" тянули гребные суда с разных кораблей, а 14 августа русский адмирал приказал линейным кораблям "Гавриил", "Орел" и "Архистратиг Михаил" идти на подмогу сражающемуся собрату, но их командиры "не сочли возможным это исполнить". В итоге накануне решающего боя на "Всеволод" только было переброшено подкрепление, в т.ч. рота 3-го Морского полка, вскоре почти полностью скошенная на палубе картечью с HMS Implacable перед финальным абордажем.
Адмирал Ханыков пытался помогать "Всеволоду", но ввязываться из-за него в сражение не захотел; точно так же поступили и шведы, предоставив воевать с русскими одним британцам.
Русских пленных в ходе этого боя англичане брали дважды. В первый раз, когда HMS Centaur разгромил русские шлюпки, пытавшиеся повести "Всеволод" на буксире, из воды были подобраны 21-летний мичман Михаил Петрович Лазарев (впоследствии - знаменитый исследователь Антарктиды и адмирал), раненный обломком дерева, и дюжина нижних чинов, все с брига "Меркурий". Молодой Лазарев был для британского флота "внутренним человеком", до этого он пять лет практиковался на английских кораблях, в т.ч. под командой тех же Худа и Сумареца. После перевязки английские офицеры по-приятельски пригласили пленного в кают-кампанию. Когда был поднят традиционный тост: "За короля", Михаил Лазарев провозгласил: "За императора всероссийского!" Англичанам оставалось только выпить... (Fred T. Jane. Тhe Imperial Russian Navy. London, 1899)
Во второй раз русские моряки были захвачены в плен на залитой кровью палубе разбитого бортовыми залпами неприятеля "Всеволода", после того как британцам удалось наконец сломить его яростное сопротивление. Едва на борт полезли морпехи в красных мундирах, командир корабля кавторанг Руднев и 56 человек из экипажа успели попрыгать за борт и выплыли на недалекий эстонский берег, а 37 нижних чинов "дались в плен вживе". Также было захвачено много тяжелораненых; всего на "Всеволоде" и гребных судах было убито и ранено 303 русских моряка, потери британцев составили 62 человека. Вскоре за русскими пленными пришел куттер HMS Baltic (бывший русский "Опыт) и скопом доставил их всех, раненых и нераненых, на берег. Было ли на этот раз взято с них слово не участвовать в боевых действиях - неизвестно. Когда "джеки тары" таскали страдающих от тяжких ран русских матросов с корабля на корабль и на берег, это навряд ли можно назвать милосердием к пленным. Однако на твердой земле шанс выжить у них был больше - корабельная медицина производила в ту эпоху еще более удручающее впечатление, чем военно-полевая.
Поверженный "Всеволод" британцы разграбили как форменные пираты и сожгли. Командир Даниил Руднев за его гибель пошел под расследование, перед которым "объяснил, что Андреевского флага отнюдь не спустил и употребил все возможное к защите корабля, в остальном бранился матерно" ("Воспоминания Броневского". Русская Старина. 1908. Т.134). Кавторанг был полностью оправдан, прослужил на флоте до конца жизни и достиг контр-адмиральского звания. К адмиралу Ханыкову суд был не столь снисходителен. За "неспособность сделать все возможное" он был разжалован в матросы сроком на один день (sic!) и отставлен от службы. Тяжело переживавший свой позор адмирал скончался через несколько лет.
Мичман Михаил Лазарев стал единственным русским пленным, взятым в бою с "Всеволодом", которого британцы не отпустили сразу. Возможно, офицеры просто не захотели расставаться с веселым приятелем в кают-кампании, свободно говорившим по-английски. До мая 1809 г. он находился на эскадре адмирала Сумареца в статусе то ли военнопленного, то ли гостя - единственный в той войне эпизод столь длительного содержания пленного на английских боевых кораблях. Затем без взятия каких-либо обязательств мичман был освобожден и вернулся на Балтийский флот.
4. БОРЬБА КАНОНЕРОК.
После гибели "Всеволода" русская эскадра вошла в Балтийский порт и оставалась там в практическом бездействии в течение нескольких месяцев. Воспользовавшись этим, британский адмирал Сумарец некоторое время демонстрировал блокаду порта явно недостаточными силами; совместно со шведами, предусмотрительно державшимися поодаль, чтобы вовремя драпануть, буде русские выйдут. Адмирал Ханыков, в то время еще осуществлявший командование, вполне мог "реабилитироваться", навязав противнику бой - Сумарец, скорее всего, не стал бы "упираться рогом" и отступил бы. Но русский флотоводец был слишком деморализован для этого. После того, как неприятель снял осаду и ушел зимовать, он тоже увел свою эскадру в Кронштадт.
С началом в Финском заливе кампании 1809 г. британцы сосредоточились на действиях против русских морских коммуникаций. Успехи были не блестящими - хотя некоторое количество небольших судов были захвачены, в виду присутствия неприятеля российские "купцы" и транспорты в основном стояли в портах, а, если отправлялись куда-либо со срочным грузом, то под сильным эскортом. Именно во время таких прибрежных перевозок имели место два жарких боя, главными действующими лицами которых с обеих сторон стали канонерские лодки, а британцы снова сумели взять некоторое количество военнопленных.
Для действий против русских конвоев, которые сопровождали регулярные номерные канонерки Балтийского флота, британцы использовали импровизированные канонерские отряды из переоборудованных шлюпок с боевых кораблей с экипажами из отчаянных молодых офицеров, матросов-добровольцев и королевских морпехов. 7 июля 1809 г. флотилия из 17 вооруженных гребных судов с кораблей of HMS Implacable, Melpomene, Prometheus и Bellerophon под командой 26-летнего лейтенанта Джозефа Хоуки перехватили близ мыса Порккала (п-в Ханко) русский конвой, груженный порохом и провизией для войск в Финляндии, который вел лейтенант Кирик Нырков. 12 гребных иолов с вольнонаемными экипажами шли в сопровождении 8 русских канонерок с командой из матросов Балтфлота и солдат 3-го Морского полка. Увидев, что от британцев не уйти, лейтенант Нырков выстроил свой небольшой отряд к обороне и смело принял бой.
"Позиция, занятая русской флотилией у мыса Перкола (так в док-те), казалась похожей на дерзкий вызов к единоборству, они не выказывали и тени страха, которое другие враги привыкли демонстрировать перед британским флагом, - описывал последовавшее сражение британский участник, лейтенант Ф.Э. Венейблс-Вернон с HMS Implacable. - Вооруженные шлюпки с наших кораблей с неудержимым рвением устремились к противнику, который, благодаря знанию местности, занял необычайно сильное положение между двумя скалами, служившими прикрытием для флангов, откуда он мог вести губительный огонь картечью по нашим лодкам. Несмотря на это, наши моряки продвигались вперед с полным хладнокровием и вели убийственный ответный огонь, пока не приблизились к врагу вплотную. Тогда они бросились на абордаж с саблями наголо" (Royal Naval Biography/Venables-Vernon, Frederick Edward).
Последовала ожесточенная абордажная схватка в лучших пиратских традициях, в которой русские и британцы яростно дрались тесаками и стреляли в упор. Неприятельский командир Джозеф Хоуки первым перепрыгнул на борт головной русской канонерки №5 и был убит на месте. Русский командир лейтенант Нырков рубился с британскими морпехами, был изранен штыками и взят в плен. В итоге шесть русских канонерок (№5, №10, №13 и №15 и еще две) и все 12 иолов были захвачены британцами; еще одна канлодка была потоплена, а последняя сумела вырваться и уйти.
За свой успех победители заплатили 17 убитыми (вкл. командующего офицера) и 37 ранеными (вкл. 2 офицеров). Русские потери составили до 120 убитых и раненых и около 150 пленных военных моряков и солдат. Также было взято "много" вольнонаемных, преимущественно финнов. Последних британцы сразу же насильно завербовали на службу в Royal Navy - практика пополнения рядов схваченными торговыми моряками у них использовалась очень широко.
Вторая битва канонерок развивалась по тому же сценарию. 25 июля конвой в составе четырех русских канонерских лодок и транспорта №11 (бриг) под командой подпоручика по Адмиралтейству Василия Коробка с припасами для приморской крепости Роченсальм был замечен британскими кораблями HMS Princess Caroline, Minotaur, Cerberus и Prometheus близ порта Фридрихсгам (ныне Хамина, Финляндия). Для его захвата англичане вновь выпустили 17 вооруженных гребных судов под командой капитана Томаса Форреста, русские моряки опять храбро приняли бой, и он снова был жестоким и кровавым. Британцы захватили три русские канонерки (№62, №65, и №66; четвертая сумела уйти) и транспорт только когда не раненными оставались всего семеро их защитников. Они и 59 раненых, включая подпоручика Коробка, были взяты в плен, еще 26 нижних чинов, 1 гардемарин и 1 чиновник по Адмиралтейству (шкипер транспорта) погибли. Часть выживших русских бойцов избежали плена, бросившись в воду и уплыв на берег. Британцы потеряли 19 человек убитыми и 51 раненым.
5. ТЮРЕМНЫЙ КОРАБЛЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ALTEUS.
В результате двух сражений канонерок и взятия некоторых русских торговых судов, к командам экипажей которых "джентльмены" отнеслись "по правилам", т.е. не стали насильно "забривать" в свой флот, на эскадре адмирала Сумареца скопилось более 300 русских военнопленных. Среди них были лейтенант Нырков, подпоручик Коробка, несколько мичманов, прапорщиков по Адмиралтейству и гардемаринов, матросы Российского имп. флота и солдаты 3-го Морского полка, а также гражданские моряки - русские, финны и эстляндцы. За прошлогодний свободный отпуск к своим захваченных из экипажей "Опыта" и "Всеволода" адмирал Сумарец и его командиры кораблей во время зимовки успели получить нагоняй от Лондона, и теперь решили действовать "как положено". В сентябре 1809 г., по завершению боевых действий на Балтике в связи с капитуляцией Швеции, все русские пленные, военные и гражданские, были отправлены в Великобританию на закупленном по такому случаю старом гамбургском торговом судне Alteus. Их охрана была поручена капитану Лоуренса Редмонду, еще трем английским офицерам и 70 матросам и морпехам. О раненых в пути должны были заботиться двое медиков.
Однако стереотип об ужасном положении военнопленных на британских "тюремных кораблях" в данном случае применим лишь отчасти. Во время перехода перегруженный Alteus, утлую дряхлую посудину, жестоко трепало море. Русские пленные, за исключением тяжелораненых, несли вахты наравне со своим конвоем. Потонуть не хотелось никому, поэтому все работали заодно, а режим содержания узников был ослаблен. Возможно, благодаря этому сохранились сведения о ежедневном продуктовом рационе, который выделался им в походе - 1 фунт морских сухарей (ок. 450 гр.), 1 фунт солонины и 2 кварты пива, т.е. примерно 2,3 л. Однообразно и не особо сытно, но по крайней мере сопоставимо с пайком матросов Royal Navy.
Узникам с Alteus'а еще довелось увидеть берега "туманного Альбиона", но навряд ли ступить на английскую землю. Примерно в это время Великобритания предприняла репатриацию интернированных (используя более позднюю терминологию) в Портсмуте моряков с российской эскадры адмирала Д.Н. Сенявина, о чем будет написано ниже, и престарелое судно с военнопленными развернули на обратный курс - в порт Риги. Оно не без опасений кораблекрушения добралось по месту назначения только в ноябре 1809 г., и тогда состоялось освобождение пленных, на этот раз без всяких условий. Пишет британский морской историк Чарльз Ф. Кэмпбелл: "По сему поводу русские и британцы устроили грандиозную пьянку, истребив все найденные на борту запасы рома и джина" (Charles F. Campbell. The Intolerable Hulks: British Shipboard Confinement 1776–1857. Fenestra Books, 2001).
При возвращении в Англию, видимо, с похмелья Alteus все же утонул, но экипаж успел благополучно перебраться на другой корабль. В честь зигзагообразных путешествий этого "плавучего недоразумения" капитан Лоуренс Редмонд на собственные средства отчеканил для своих людей памятные знаки.
6. НЕ СОВСЕМ ПЛЕННЫЕ.
Самым крупным контингентом русских моряков, оказавшимся во власти британцев, стали экипажи эскадры адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина, в 1805-07 гг. отлично воевавшей против французов и их союзников турок на Средиземноморье (совместно со славянскими воинами Черногории и Боки Которской, и с теми же британцами), а после Тильзита ушедшей в Лиссабон. Подразумевалось, что в духе новых союзнических обязательств русские корабли будут действовать в интересах окопавшихся в Португалии французов, но адмирал Сенявин "лягушатников" бивал и очень не любил. Он всеми силами уклонялся от исполнения требований наполеоновских сухопутных и морских командующих, хотя его офицеры их похваливали - сказывалось раболепное преклонение дворянства перед всем французским. А вот с англичанами, бывшими союзниками против Франции, русский флотоводец серьезно просчитался. Полагая, что они, как меркантильная и практичная нация, "превыше чтут выгоду и держат данное слово", он сделал ставку на приход в Португалию британских вооруженных сил, в августе 1808 г. вытряхнувших французов из Лиссабона, как на "выход чести" для себя. Договором с англичанами Сенявин рассчитывал избежать позорного союза с Бонапартом и сохранить эскадру и людей для будущих битв.
История дипломатической борьбы Д.Н. Сенявина за спасение материальной части и чести вверенного ему соединения перед лицом превосходящих сил британской эскадры сэра Чарльза Коттона, заключения двумя адмиралами конвенции от 4 октября 1808 г. и последующего перехода главных русских сил (за искл. двух кораблей, требовавших капремонта, впоследствии "в наглую" забранных англичанами) в Портсмут - под Андреевскими флагами, как добрых друзей - исследована достаточно хорошо, начиная с основательной монографии маститого советского историка Е.В. Тарле "Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море". Нет смысла пересказывать здесь все в подробностях. Кратко: русский флотоводец настаивал, чтоб его корабли и экипажи не считались пленными и "перестояли" на главной базе Royal Navy под Андреевским флагом и на полноценном британском обеспечении до подписания мира. Когда судьбы войны вновь приведут Россию и Великобританию в один лагерь - против Наполеона, это испытанное соединение станет самым эффективным русским оружием на море, направленным прямо в душу "корсиканскому самозванцу" полагал Д.Н. Сенявин. Британский адмирал Чарльз Коттон все обещал, пожимал российскому коллеге руку и рассыпался в уверениях в своем совершенном почтении. Однако, как вскоре убедились моряки Сенявина, слово, данное одним джентльменом, может быть с изумительной легкостью нарушено другими, вышестоящими.
Томительная и тяжкая эпопея русской эскадры, запертой англичанами в гавани Портсмут, у острова Уайт, показательна как пример "полу-плена", сопровождавшегося отчаянной борьбой за свои права.
К тому моменту, как 27 сентября 1808 г. колонна побитых штормами и боями русских кораблей (7 линейных и 1 фрегат, 4 280 душ команды) вошла в Портсмут, у лордов Адмиралтейства уже был наработан "алгоритм" задержания российских судов и экипажей. После объявления войны они насильно поставили в Портсмуте на прикол русский фрегат "Спешный" и транспорт "Вильгельмина", следовавшие в Средиземное море с 601 167 испанскими дублонами и 140 197 голландскими дукатами на борту для выплаты жалованья морякам адмирала Сенявина. Команды этих кораблей не знали о войне и не пытались защищаться; "джентльмены" вольно воспользовались международным призовым правом и наложили лапу на русские деньги, так, что последний "джек тар" на базе получил свою долю узаконенного грабежа в 14 шиллингов и 7,5 пенсов. Корабли британцы "опечатали", людей свезли на берег, но офицеры пользовались относительной свободой перемещения в пределах острова Уайт и рейда, и все худо-бедно получали британский морской паек."К нам приезжали несчастные наши товарищи..., они взяты в плен на фрегате «Спешный», везшем в наш флот для всех офицеров и команды жалованье, которое мы не получали во все время за границей, - вспоминал о невеселой встрече на Портсмутском рейде летописец эскадры Сенявина капитан-лейтенант Павел Иванович Панафидин. - Фрегат «Спешный» вез нам, как я говорил, жалованье и серебряный сервиз, подаренный государем адмиралу Сенявину, и попал в плен в Портсмуте. Не умею объяснить странного поступка сего фрегата. Он был обманут несправедливыми слухами, что Сенявин возвращается в Россию и зайдет в Портсмут, и, поверив сему начисто, решился дождаться флота и дождался плена. Никогда не было примера, чтобы на Портсмутском рейде когда-нибудь взят был приз такой богатой цены. Англичане, из уважения к Сенявину, возвратили ему сервиз, как его собственность. Капитан сего фрегата сошел с ума, и англичане, как больного, нам его отдали без размена. Несчастные товарищи содержались внутри государства; с ними обращались хорошо, но содержание, по дороговизне в Англии, было недостаточно. Все офицеры эскадры подпискою пособили своим сослуживцам..." (Панафидин П.И. "Письма морского офицера, 1806-1809". Морской сборник, №3-5, 1916).
"Закручивать гайки" эскадре адмирала Сенявина "принимающая сторона" принялась сразу же. Потребовали спуска Андреевских флагов. Под дулами британских пушек у русского адмирала не оставалось выбора. Но он оформил этот унизительный акт максимально обыденно - вечером флаги на эскадре, как обычно, спустили, а утром - просто не подняли.
"Какими ничтожными вещами английское правительство оскорбляло нас своею недоверчивостью! - не скрывал справедливого гнева капитан-лейтенант Панафидин. - Сначала требовало сдачи пороха, потом, из предосторожности крепкого ветра, требовало спустить стеньги и реи. Наконец 15 октября отвели особенное место на Модер-банке, между городом Гаспорт, где госпиталь, и маленьким городком Ройт, на острове Вайт. Мы стали в две линии... разоружились совершенно и свезли даже артиллерию в магазины. Один остров Вайт, называемый садом Англии, был для нас свободен. В Портсмуте, кому необходимо надобно было ехать по службе, должен быть в полном мундире и известен начальнику города, что для нас было неприятно, и мы все предпочли остров Вайт".
Людей с эскадры предлагали расположить на берегу - Д.Н. Сенявин и военный совет сразу поняли, что это простейший путь потерять корабли. Несмотря на неудобства проживания в переполненных батарейных палубах в условиях сырой и холодной английской зимы, русские моряки предпочли остаться на борту. "Зимовать на корабле в таком климате, как Англия, было очень неприятно, - вспоминал капитан-лейтенант Панафидин. - По ночам недостаточно было шинели, а теплого платья ни у кого не было. Очень часто выпадал снег на непродолжительное время и нам напоминал об Отечестве, в котором бы многие из нас наслаждались счастьем быть в отпуске в кругу милых родных, а здесь видишь совершенное равнодушие, и то еще отравлено словом «неприятель»".
Положение ухудшалось всплеском различных заболеваний, сопротивляться которым не у всех хватало сил: ослабленные люди почти голодали. Британцы обязались предоставлять всем чинам эскадры Сенявина стандартный военно-морской паек, и это обещание формально исполняли. Но в их уставах подразумевалась хитрая система замены одних продуктов другими, фактически: чего угодно - рисом. Этот рис интендантура Royal Navy гнала на эскадру Сенявина даже вместо двух третьих порции недоброй славы морских "бисквитов" (сухарей).
А русский матрос или солдат, вчерашний деревенский мужик, был очень консервативен в своих пристрастиях к пище. "Сорочинское пшено", как тогда по-русски называли рис, он просто не переваривал. От такого рациона моряки опять же болели. "Число русских людей, умерших здесь, велико настолько, что его нельзя и сравнить с числом убитых и умерших за все время нынешних моих военных кампаний", — заявил адмирал Сенявин в беседе с поверенным в делах русских пленных в Англии принцем Луи-Жозефом Конде. Точного числа нижних чинов и даже офицеров с эскадры, которые не пережили "портсмутского сидения" и нашли последний приют в холодной английской земле, источники не сообщают, однако очевидно речь идет о сотнях погибших. Самым высоким чином среди скончавшихся от болезней и лишений обладал командир корабля и флаг-капитан эскадры Данило Иванович Малеев, опытный и превосходный офицер. "Адмирал, все капитаны и офицеры провожали до его могилы, где его прах навсегда остался... Одних войск с ружьями не было при погребении, что противно английским законам", - описал печальную церемонию прощания П.И. Панафидин.
Повседневные взаимоотношения русских "не совсем пленных" с английскими военно-морскими и гражданскими властями состояли из постоянной череды мелких придирок и крупного обмана. Пишет капитан-лейтенант Панафидин: "Правительство английское поступило с нами не честно: какая ничтожная увертка заставить жить адмирала и капитанов со своими флагами на берегу!.. Не успевши в оном, оно продлило наше пребывание в Англии под пустыми предлогами... Надобно уважать честного неприятеля, которого слово исполнено священно. Мы не употребили во зло их доверенности. Контр-адмирал Тайлер, сопровождавший нас, не имел ни малейшего сомнения в каком-нибудь намерении уйти от него... Однако национальная гордость англичан страдала, что русские корабли не составили их трофеев".
Несмотря на затянувшееся подневольное пребывание в Портсмуте, молодые офицеры адмирала Сенявина старались не падать духом и как могли рассеивали свою тоску - организовали любительский театр с привлечением местных английских дам, занимались самообразованием, а то и устраивали лихие кутежи в местных заведениях, куда им был доступ. Нижних чинов отпускали на берег нечасто, но, узнав их поближе, многие жители острова Уайт прониклись к ним уважением.
Репатриация личного состава русской Средиземноморской эскадры состоялась только в сентябре 1809 г. на 21 британском транспорте, доставившем русских "портсмутских сидельцев" в порт Риги. Лорды Адмиралтейства в очередной раз нарушили конвенцию, заключенную с адмиралом Сенявина, оставив его корабли и оружие "на хранении по описи". Только в 1813 г. два из них, "Сильный" и "Мощный", были возвращены в Россию; правда, за остальные, окончательно обветшавшие к тому времени, Великобритания выплатила денежную компенсацию.
Как подчеркивал еще один русский военно-морской мемуарист того времени В.П.Броневский, "сохранение столь значительного числа храбрых, опытных матросов во всяком случае для России весьма важно. Сенявин исхитил, так сказать, вверенные ему морские силы из среды неприятелей тайных и явных и с честию и славою возвратил их Отечеству".
Император Александр этого не оценил. Адмирал Д.Н. Сенявин загремел в отставку. Да и на его подчиненных не пролился дождь милостей. Например, задолженности казны по денежному довольствию и призовым выплатам были погашены тем из них, кто оставался в живых, только спустя 11 лет...
7. ПИРАТЫ БРИТАНСКОЙ КОРОНЫ НА МУРМАНЕ.
Несмотря на весь свой напускной лоск, Royal Navy никогда не брезговал грабежами гражданских судов и пиратскими набегами на мирные прибрежные поселения. Благородные "офицеры и джентльмены" с поразительной легкостью превращались в жадных безжалостных морских разбойников. Что же после этого спросить с обычного "джека тара", который нанимался с самого дна матросского сословия!
В ходе Русско-Английской войны 1807-12 гг. таким пиратским эпизодом стал рейд отряда британских кораблей в Кольский залив, на Мурманское побережье, остров Кильдин и город Колу. В мае-июне 1809 г. там беспрепятственно разбойничал 40-пушечный фрегат HMS Nyaden (бывший датский, взятый англичанами в Копенгагене) при поддержке легких сил флота - 2 корветов и 2 шхун под общей командой капитана Фредерика Коттрелла. Ближайший крупный русский гарнизон находился в Архангельске, а Кольский острог был почти разоружен еще к 80-м гг. XVIII в., так что противостоять обнаглевшим "ростбифам" на месте было реально некому. Городничий Колы Иван Владимиров 7 мая 1809 г. доносил об этом печальном положении архангельскому военному губернатору адмиралу М.П. Фондезину: "Я же со своей стороны к защищению не имею никакого орудия... Команда ж воинская самая малая, в коей служители все престарелые и увечные, не с кем уже противиться будет" (Н.Г. Федорова. "О подробностях не сообщалось. Кольский эпизод в истории англо-русской войны на море 1807-1812 годов").
Не встречая сопротивления, британцы азартно топили и захватывали русские промысловые и торговые суда, поморские и купеческие; орудийным огнем и десантными партиями громили промышленные фактории и кольские стойбища на берегу; разворовывали и жгли лабазы. Складывается впечатление, что удар по русской экономике в этом регионе наносился целенаправленно, Британская корона вынашивала планы со временем заменить ее своей, либо контролируемой.
Местных моряков и жителей - русских и саамов - англичане разгоняли, брали в плен либо насильно вербовали к себе на службу по собственному произволу. На "классическое" пленение могли рассчитывать в основном шкиперы и кормщики судов, а также административные работники Беломорской кампании. Простой же матрос имел все шансы надеть британскую форменную куртку и отведать червивых "бисквитов", "девятихвостой кошки" и прочих "радостей" военно-морской службы у захватчиков. "Лингвистический барьер" последних не смущал, моряки торгового флота всегда были многоязычны. Шкипер русского грузового судна "Евплус 2-й", которому удалось отважно вырваться из английского плена (см. рассказ ниже), вспоминал, что, будучи перевезен на британский фрегат, "по выходе из каюты на шканцы, увидевши в числе англичан 5-ть человек российских матроз (так в тексте), в числе коих находился кольский мещанин Егор Шабунин" (С.А. Козлов. "Лишиться вовсе жизни или спасти оную". Записки русского корабельщика Матфея Герасимова о пленении его англичанами в 1810 году". Новый часовой, 2002). То есть налицо факт принудительной службы русских военнопленных в Royal Navy.
Самую серьезную "десантную операцию" английский отряд предпринял 11 мая (по британским данным - 5 июня) 1809 г. против города Колы. Бросив якорь в отдалении, фрегат HMS Nyaden под покровом ночи высадил на шлюпках партию из 70 моряков и морских пехотинцев во главе со старшим лейтенантом А. Уэллсом. Ленивые часовые из городской инвалидной команды проспали приближение противника, и тот вошел в солидные укрепления Кольского острога через открытую калитку, после чего взял все местное воинство и городских чиновников "тепленькими, в постельке". Сопротивление успел оказать только земский исправник (административно-полицейский чин) Петр Юнонин, который, согласно его собственному донесению, "побил двум неприятелям морду и сам от них жестоко бит, однако убёг через стену". В Коле англичане хозяйничали несколько дней (русские данные - с 11 до 13 мая), "штатной команды ружья и всю амуницию отобрали и бросили в воду, а сверх уведенных ими двух судов с грузом и взятых баранов и телят до 50-ти..., винный магазин разломан, бывшие в нем 8 бочек с вином разбиты". Британские источники сообщают о взятии из Колы 22 пленных.
Получив известие об этом пиратском захвате, русский адмирал Фондезин в Архангельске не счел контрудар возможным. "К защиты Колы и отражению вошедшего туда неприятеля никаких средств я не усматриваю, - доложил он морскому министру П.В. Чичагову, сославшись на невозможность отправки сухопутных войск из-за плохих путей сообщения, - Выслать же состоящие при Архангельском порте во всей готовности военные шлюп и куттер есть препятствие..., что оные противу кораблей неприятельских противиться будут не в состоянии" (Н.Г. Федорова. "О подробностях не сообщалось. Кольский эпизод в истории англо-русской войны на море 1807-1812 годов").
Русские пленные, взятые HMS Nyaden и его отрядом на Мурмане, кроме завербованных на британскую службу, частично были освобождены и оставлены в Дании, откуда смогли вскоре вернуться на Родину. Другие были отправлены с призовыми (захваченными в кач-ве трофеев) судами в Шотландию. Их дальнейшая судьба неизвестна, однако шанс возвратиться домой у них существовал: русские гражданские моряки, ходившие по Балтике и Северному морю, были гораздо мобильнее военных. Они могли завербоваться на купеческие суда и так достичь родных берегов.
К слову, во время этой кампании в русский плен тоже попался английский военный моряк. Матрос с HMS Nyaden Матис Еллес (Мэтью Эллис?) в мае 1809 г. сам вышел к поморам на острове Кильдин. Он сообщил, что офицеры съехали на берег поохотиться и на обратном пути забыли забрать его в шлюпку. Пленный был доставлен в Колу, оттуда в Архангельск, где его допрашивал переводчик порта Александр Винкен. Бедолага подробно поведал историю похода, а также выдал подробные сведения об экипаже и вооружении своего корабля. Военный губернатор Фондезин доложил об этом морскому министру Чичагову в донесении от 24 июня 1809 г.
История британских рейдов в Кольский залив продолжилась на следующий год, когда туда наведался фрегат HMS Alexandria и захватил русские грузовые корабли "Михаил", "Иван и Зосима" и "Св. Олуф" с командами.
***
В истории Русско-Английской войны 1807-12 гг. есть два замечательных случая, когда русские моряки сумели бесстрашно и находчиво вырваться со своими кораблями из лап у "британского льва", а в одном из них даже нейтрализовать английскую охрану.
8. ПОБЕГ "ДИАНЫ".
25 июля 1807 г. из Кронштадта вышел в кругосветное путешествие шлюп (транспорт) Российского императорского флота "Диана" под командой лейтенанта Василия Михайловича Головина, отличного офицера и к тому же талантливого литератора. Официальным заданием была доставка грузов в Русскую Америку, но попутно корабль должен был изучить и картографировать малоизвестные районы Тихого океана - все военные флоты того времени охотно брали на себя научно-исследовательские задачи, и именами их офицеров изобилует топонимика мирового океана.
Кругосветка, что называется, не задалась. Сначала "Диана" чуть не "попала под раздачу", проходя Копенгаген, где как раз открывалась баталия между британским флотом и защитниками города. О начале Русско-Английской войны, поводом к которой и стала бомбардировка англичанами датской столицы, экипаж лейтенанта Головина не имел ни малейшего представления. Потому, когда после трудного океанского перехода в апреле 1808 г. он прибыл в порт Саймонс-Таун в британской Капской колонии (мыс Доброй Надежды), задержание английскими властями стало для него полнейшей неожиданностью... Но это не лишило русских моряков воли к борьбе, и они вышли из опасного положения с честью и профессиональным умением.
Слово самому Василию Михайловичу Головину, оставившему о злоключениях "Дианы" интересные воспоминания:
"При входе в залив ветер сделался очень тихий и иногда, утихая совсем, принуждал нас итти буксиром. Я послал лейтенанта Рикорда к начальнику английской эскадры снестись, будет ли он отвечать равным числом выстрелов на наш салют. Почти в то же время подъехал к шлюпу капитан Корбет, командир фрегата "Нереида". Я его знал, будучи на фрегате "Сигорс" под его командой в службу мою в английском, флоте. Узнавши, что мы принадлежим к императорскому российскому флоту (тихая погода не позволила им рассмотреть наш флаг прежде), он тотчас поехал на командорский корабль, не входя на шлюп и не спрашивая, откуда и куда мы идем... Тогда фрегат британский, выпустив канаты, поставил паруса и подошел к нам, и в то же время со всех военных судов, бывших на рейде, приехали на шлюп вооруженные гребные суда. Лейтенант с командорского корабля мне объявил, что по случаю войны между Россией и Англией он прислан овладеть шлюпом, как законным призом. Узнавши от меня о предмете нашего вояжа и о паспорте, данном нам от английского правительства, он тотчас велел своим людям войти опять на свои суда и отправил с сим известием офицера на фрегат к капитану Корбету, который тотчас приказал всем английским шлюпкам нас оставить, и освободил лейтенанта Рикорда, приказав ему уведомить меня, что хотя караула на шлюп он не посылает, но будет с фрегатом во всю ночь готов вступить под паруса на случай, если мы покусимся уйти... Итак, будучи 93 дня под парусами, мы пришли наконец в порт благополучно, но не могу сказать счастливо.
Во всю ночь с 21 на 22 апреля на фрегате "Нереида" были огни на палубе у канатов, и временно кругом нас объезжали шлюпки весьма близко, а особливо к канатам. Это нам показало, что капитан Корбет сомневался, чтобы мы не ушли. Сначала такая осторожность мне показалась лишней и не у места; но после, узнавши мнение его о нашем деле, - он действительно боялся, чтобы нас не упустить. На рассвете капитан Корбет прислал на шлюп лейтенанта с письмом ко мне, в котором уведомляет, что, рассматривая наше дело, он считает своим долгом задержать нас и потому присылает офицера по законам своей службы с тем, чтобы быть ему на шлюпе до получения решения от командора, к которому тотчас по прибытии нашем послан курьер с донесением...
Командор Роулей приехал на свой корабль 23 апреля и тотчас прислал ко мне капитана Корбета сказать, что он желает видеть мои бумаги, по которым мог бы увериться, что в предмете нашего вояжа главной целью суть открытия. На сей конец я вручил капитану Корбету инструкцию Государственного Адмиралтейского департамента, коей содержание показывает, что она дана судну, в предмете коего ни военные действия, ни коммерческие спекуляции не заключаются, и еще некоторые другие бумаги, показывающие, что шлюп приготовлен и снабжен не так, как судно для обыкновенного плавания или для торговых видов, где большая экономия во всем наблюдается.
В тот же день (23-го) я ездил к командору на корабль. Он объявил, что переводчик их (уроженец города Риги, ныне служащий в корпусе английских морских солдат сержантом) не мог перевести ему ни одного слова из присланных от меня бумаг, и потому он не может сделать никакого решения по сему делу... Он решился ожидать прибытия адмирала; а до этого шлюп должен оставаться здесь, не как военнопленный, но как задержанный под сомнением по особенным обстоятельствам. Состоять он будет и управляться в рассуждении внутреннего порядка и дисциплины по законам и заведениям императорской морской службы. Офицеры удержат при себе свои шпаги, и вся команда вообще будет пользоваться свободой, принадлежащей в английских портах подданным нейтральных держав. Я сообщил по команде письменным приказом о всех обстоятельствах нашего положения и сделал нужные распоряжения для содержания шлюпа и служителей в надлежащем порядке. Место для шлюпа я избрал самое безопасное и спокойное, какое только положение Симанского залива позволяло. Дружеское и ласковое обхождение с нами англичан и учтивость здешних колонистов-голландцев делали наше положение очень сносным. Нужно только было вооружиться терпением провести несколько месяцев на одном месте, в скучной и бесполезной для мореходцев бездейственности...
Назначенный главнокомандующим эскадры на станции мыса Доброй Надежды вице-адмирал Барти (Bartie) прибыл в Симанскую губу 21 июля. На другой день его прибытия я был у него с почтением. Принял он меня чрезвычайно учтиво, сожалел о нашем неприятном положении, в какое завели нас обстоятельства войны, обещал немедленно рассмотреть наше дело, положить свое решение: продолжать ли нам путь или ждать повеления из Англии. Однакож, несмотря на его обещание, я за нужное почел представить ему письменно несправедливость их поступка и требовать, чтобы он, как главнокомандующий, назначенный верховным правительством, рассмотрел наше дело и уведомил меня письменно о своем решении... Ответ его был, что дело предместником его, а потом и им представлено со всеми обстоятельствами правительству, без воли коего он не имеет права нас освободить.
Итак, мы должны были дожидаться решения из Англии. Другого делать нам ничего не оставалось, как только опять вооружиться терпением...
Прежде прихода к мысу Доброй Надежды судна из Англии, с которым мы ожидали решения о нашем деле, мы совсем изготовились к продолжению нашего путешествия. Во все время приготовления англичане никакого препятствия нам не делали. Решась привести себя в совершенную готовность тотчас выйти в море, коль скоро последует на сие дозволение, я открытым образом подрядил одного купца в Симансштате заготовить и доставить провиант через таможню. Когда я уже почти весь оный получил на шлюп (23 декабря), адмирал Барти прислал ко мне офицера, объявить, что, получив известие о намерении моем уйти со шлюпом, он требует письменного от меня обязательства оставаться в заливе до повеления из Англии. Притом офицер сей сказал, что в случае несогласия моего на требуемое обязательство адмирал дал приказание офицеров и команду свести на берег, как пленных, и держать шлюп под английским караулом. Два положения, на одном из коих мы должны были оставаться в неприятельском порте, были столь различны между собой, что я без всякого затруднения решился на выбор лучшего из них.
Дав обязательство не уходить с мыса Доброй Надежды без согласия английского правительства, мне ничего не оставалось более делать, как исполнить и сохранить оное свято до окончания войны. Для сего я перевел шлюп в самое безопасное место залива и принял все нужные меры содержать его сколько возможно без повреждений и в годности кончить вояж до Камчатки. Но содержание офицеров и продовольствие команды представляли мне великие препятствия. Я имел кредитивное письмо от Грейга в Кантон на 5000 пиастров, но на мысе Доброй Надежды его никто не хотел принять. Денег за предлагаемые мною векселя на Государственную Адмиралтейств-коллегию также никто не желал дать, говоря, что между английскими владениями и европейскими государствами на матерой земле всякое деловое и даже письменное сообщение прекращено; следовательно, неизвестно, будут ли впущены мои векселя в Россию.
В таком критическом положении нашего дела Гом, английский купец, дал мне совет требовать нужных пособий от вице-адмирала Барти, что, по его мнению, я был в полном праве сделать, будучи со шлюпом задержан вследствие молчания английского правительства. Я принял его совет и 14 января писал к вице-адмиралу Барти о сем деле, но ответа на мое представление он, однакож, никакого не делал около трех недель; а на записку мою, писанную 2 февраля к его секретарю, вице-адмирал Барти прислал ко мне письмо, подписанное 3/15 февраля, в котором обещается снабжать команду провиантом, а деньги советует получать от агентов в Капштате, уверяя, что они не откажут снабжать меня оными за счет и на веру (как он изъясняется) российского императорского правительства. Но на первое письмо я никогда никакого ответа не получал, и повеления о снабжении нас провиантом не было дано.
По приезде вице-адмирала Барти в Симансштат я хотел лично с ним объясниться. Но он, вместо того, чтоб дать мне прием наедине, принял меня при двадцати или тридцати человеках посторонних и, поговорив со мною несколько об обыкновенных, ничего не значащих вещах, тотчас вышел вон и уехал осматривать новый сигнальный пост. Мне известны обряды и порядок жизни англичан; я знал, что тогда было не время без самой крайней нужды по их обыкновению заниматься такими делами; а притом и удивление, показанное по сему случаю всеми там бывшими, уверило меня, что он старался не допустить меня сделать ему лично представление о нашем положении, а особливо в присутствии такого числа посторонних людей.
Поступки его в рассуждении нас не только что голландцев здешних колоний приводили в удивление и негодование, но даже и самих англичан..., и некоторые даже морские капитаны говорили, что, будучи в подобном моему положении, они ушли бы, в полном уверении, что данное обязательство недействительно, когда неприятель отказывает в прокормлении. Однакож я решился ненарушимо держаться данного слова, доколе есть еще возможность; а чтобы выдачу команде свежей пищи на счет оставшейся у меня суммы продолжить сколько возможно более времени, я прекратил выдавать порционы офицерам, довольствуясь с ними той же провизией, как и нижние чины. Желая быть строго точен в сохранении данного мною обязательства, я имел намерение, для содержания команды продать несколько из менее нужных погруженных на шлюп снарядов. Торговые законы колонии требовали, чтобы продажа была произведена с дозволения губернатора и с публичного торга. Спрашивая о сем деле совета, я узнал, что губернатор не может мне позволить ничего продать со шлюпа, потому что агенты по призовым делам военных судов, бывших на рейде во время нашего прибытия, считают шлюп со всем его грузом собственностью своих препоручителей как приз, и до окончательного решения английского правления они вправе запретить всякую с него продажу. Сей случай сделал наше положение еще более критическим...
Мне известно, что были случаи, в которых поступки неприятеля со своими военнопленными, давшими обязательства ему, принуждали их нарушать оное, в чем они после были оправданы беспристрастным суждением целой Европы. Внутренне я был совершенно уверен, что наше положение принадлежало к такому роду случаев, и такое же о нем мнение имели многие англичане и голландцы. Точно подобного примера сему делу невозможно сыскать. Но в разные времена были многие случаи, служащие, как я думаю, к полному моему оправданию.
Я решился, не теряя первого удобного случая, извлечь порученную мне команду из угрожавшей нам крайности... План мой был уйти из залива и плыть прямо в Камчатку. Не имея же на пути ни одного дружеского порта, принадлежащего европейцам, мы должны были ожидать пособия только от диких жителей островов Великого океана. Такое предприятие привести в действие с успехом было не легко и сопряжено с большим риском.
По назначению самого вице-адмирала Барти, шлюп был поставлен на двух якорях в самом дальнем от выхода углу залива, на расстоянии одного или полутора кабельтова от корабля "Резонабль" (Raisonable), на котором он имел свой флаг, и так, что при NW ветре, с которым мы только и могли уйти, он был у нас прямо за кормою. Между шлюпом и выходом стояло много казенных транспортов и купеческих судов в расстоянии одно от другого кабельтов и полукабельтова. Все их нам надобно было проходить. По требованию же вице-адмирала Барти, все паруса у нас были отвязаны и брам-стеньги спущены.
При таком положении шлюпа сняться с якоря было невозможно. Равным образом и одного якоря поднять не было способа, не обнаружив своего намерения неприятелю, как бы ночь темна ни была. Надлежало отрубить оба каната, чтобы вступить под паруса. Оставить два якоря из четырех для нас было слишком много; обстоятельства вояжа могли нас не допустить в Камчатку до наступления зимы, тогда мы нашлись бы принужденными провести более шести месяцев в островах Великого океана, в коих нет ни одной хорошей гавани и все рейды открыты по корабельное дно, где стоять так долго с двумя только якорями невозможно было, не подвергаясь часто опасности.
К сему присовокупить должно недостаток в сухарях, которых я не мог более выдавать как по фунту в день на человека; свежей провизии мы не имели ни куска, также и никакой зелени не было. Чтобы не подать никакой причины неприятелю открыть мое намерение, я не позволил даже для офицерского стола ничего свежего запасать. Сия предосторожность для меня также была нужна и впоследствии: будучи в море и имея недостаток в пище, я хотел, чтобы все на шлюпе, от командира до последнего человека, получали одинаковую порцию и ели из одного котла.
В таких дурных обстоятельствах я решился пуститься в продолжительное плавание по морям, отдаленным от европейских селений...
Долго не было случая, благоприятствовавшего моему намерению: когда ветер способствовал, то на рейде стояли фрегаты, совсем готовые итти в море, а когда с сей стороны было безопасно, то ветер нас удерживал. Несколько раз днем свежий ветер, нам попутный, от NW или от W начал дуть, и мы всегда приготовлялись в таких случаях к походу, но к ночи ветер или утихал, или совсем переменялся и делался противный...
NW ветры господствуют здесь в зимние месяцы, а летом они бывают чрезвычайно редки; а потому-то мы их очень, очень долго ожидали. Напоследок, 19 мая, сделался крепкий ветер от NW. На вице-адмиральском корабле паруса не были привязаны, а другие военные суда, превосходившие силой "Диану", не были готовы итти в море, и хотя по сигналам с гор мы знали, что к SO видны были два судна, лавирующие в залив, которые могли быть военные и, может быть, фрегаты, но им невозможно было приблизиться к входу прежде ночи. Так как положение наше оправдывало всякий риск, то, приготовясь к походу и в сумерках привязав штормовые стаксели, в половине седьмого часа вечера, при нашедшем сильном шквале с дождем и пасмурностью, я велел отрубить канаты и пошел под штормовыми стакселями в путь.
Едва успели мы переменить место, как со стоявшего от нас недалеко судна тотчас в рупор дали знать на вице-адмиральский корабль о нашем вступлении под паруса. Какие меры ими были приняты нас остановить, мне неизвестно. На шлюпе во все время была сохраняема глубокая тишина.
Коль скоро мы миновали все суда, тогда, спустясь в проход, в ту же минуту начали поднимать брам-стеньги и привязывать паруса. Офицеры, гардемарины, унтер-офицеры и рядовые - все работали до одного на марсах и реях. Я с величайшим удовольствием вспоминаю, что в два часа они успели, невзирая на крепкий ветер, дождь и на темноту ночи, привязать фок-, грот-марсели и поставить их, выстрелить брам-стеньги на места, поднять брам-реи и брамсели поставить; поднять на свои места лисель-спирты, продеть все лисельные снасти и изготовить лисели так, что если бы ветер позволил, то мы могли бы вдруг поставить все паруса.
В 10 часов вечера мы были в открытом океане. Таким образом кончилось наше задержание, или, лучше сказать, наш арест на мысе Доброй Надежды, продолжавшийся один год и 25 дней" (В.М. Головнин. "Путешествие шлюпа "Диана" из Кронштадта в Камчатку, совершенное под начальством флота лейтенанта Головнина в 1807, 1808 и 1809 годах".).
За время плена в Капской Колонии на "Диане" скончался от болезни один моряк, шкиперский помощник Иван Ильин.
9. ИЗ ПЛЕННЫХ В ПОБЕДИТЕЛИ.
Из истории команды русского торгового судна "Эфплус II", захваченного британским фрегатом близ мыса Нордкап, но сумевшего освободиться из плена и нейтрализовать призовую партию неприятеля, вышел бы отличный морской приключенческий фильм или роман. Шкипер судна, кольский мещанин Матфей Герасимов, спланировавший восстание на борту и поднявший своих людей против англичан, оставил подробный отчет о произошедшем, написанный на неподражаемой смеси выспоренного официального стиля нач. XIX в. и простонародного языка.
Итак, 19 августа 1810 г. солидный трехмачтовый "купец" компании "Алексей Попов и сыновья", шедший в Норвегию с грузом ржи командой из 10 человек (сам шкипер Герасимов, штурман-датчанин Стирман, боцман Суслов, юнга и 6 матросов), был застигнут "у Нуркапа" англичанами. "Противиться со своими матрозами противу них не осмелился, так как главный корабль аглинский, будучи вооруженный, близ нас стоял, а сверх того другой фрегат в виду на дрейфе находился", - честно признался шкипер.
Последовал классический британский абордаж, мало чем отличающийся от пиратского: "Аглинские матрозы грабили у нас разные вещи, как то платья, и взяли у меня денег ассигнациями и серебром 80 рублей корабельной казны, и морды всем побили, и за малым не убили вовсе, однако сильно грозились". Справедливости ради придется заметить: офицеры пресекли бесчинства "джеков таров" и от греха подальше перевезли большую часть русской команды к себе на корабль, где содержали сносно и даже неплохо кормили. "Сведя меня с верхнего дека в 3-й и заведя в офицерскую кают-каморку, в коей набрали мне на столе ветчины, масла, сухарей, а сверх всего еще в графине рому", - пишет Матфей Герасимов, который тотчас почел себя разрешенным обстоятельствами от пятничного постного дня и "изготовил по своему желанию на неропкий вкус бокал грогу наибольший и предоставленным закусывал, после чего напившись чаю со случившимися тут офицерами".
Пока пленный русский капитан угощался в кают-кампании, на его судно перешла британская призовая партия: "А у меня на корабле поставлен аглинский офицер, именуемый Кабет Гордон, с помощником Хау, с 6-ти матрозами. И с моего корабля на аглинский взят был канат, закрепленный с корабля на корабль, и так при управлении тех агличан следовал наш корабль на буксире до 23 числа".
Впоследствии для удобства управлением на "Эфплус II" были возвращены сам Герасимов и двое русских матросов в дополнение к остававшимся там штурману, боцману и юнге. После чего ввиду крепчавшего шторма буксир отрубили "и пошли в путь всяк по своей воле". О месте назначения призового судна шкипер Герасимов не знал, но полагал "Шотландию, как и всем другим".
Англичане на борту явно обрадовались, что "русские отвезут себя в плен сами", и целыми днями пьянствовали и "употребляли всю каютную провизию не соблюдая економии" или дрыхли в каюте.
Тогда шкипер Матфей Герасимов и его люди решились восстать и вернуть свое судно себе. "Будучи мы мучимы безпокойством и одержимы страхом, неся бремя пленническое, провожая более 10-ти суток почитай без сна уже и без еды, постановили мы в чаянии при помощи Божией либо лишиться вовсе жизни, либо спасти оную, равно и от плена освободиться".
Легкомысленное поведение призовой партии облегчило русским морякам задачу. "В 30 день августу поутру в 5-ть часов при избрании удобного к начатию предпринятого нами дела времени" команда "Эфплуса II" выбросила единственного английского часового за борт и заперла остальных в каюте. Попытка захваченной врасплох призовой партии стрелять через переборки успехом не увенчалась, а когда британцы попытались прорубиться через дверь, переднему из них "багром проткнули правую щеку" и загнали всех обратно. Во власти англичан оставался лежавший в каюте больной русский юнга, однако у них хватило разума не помститься на нем за перемену своего положения.
Шкипер Матфей Герасимов принял решение идти кратчайшим путем в союзную для России Данию и сдать тамошним властям осажденных в каюте англичан. В продолжение пути обе стороны пару раз предпринимали безрезультатные попытки "подновления военных действий", а при перемирии обменивали через пробитую в двери дыру находившиеся в каюте сухари и водку на хранившиеся в ахтер-люке у русской команды говядину, масло и крупу.
"И, продолжая путь с превеликим страхом, опасаясь, чтобы не попасть на аглинские фрегаты, управлял рулем и парусами сам я, - сообщил шкипер Герасимов. - И с нуждой достигли на 7-е сентября к дацким берегам, и не осмелясь далее в Россию с неприятелями следовать, пристав к городу Варгаеву, где остановясь, съехав на берег и явясь к тамошнему коменданту, коему объявя причину моего к нему приходу". Провинциальный датский офицер среагировал оперативно, нацепил шпагу и "пару пистолет", прихватил "милиции здешней унтер-офицера с 10-ю рядовыми вооруженными" и приехал на русский корабль. После короткого боя, больше для очистки совести, англичане сложили оружие. Связав и с завязанными глазами, датчане доставили их на берег.
Пишет шкипер Матфей Герасимов: "Вошед в каюту и по входе было так хорошо, что скоты в хлевах лучше, нежели как они жили касательно чистоты, сундуки же наши и каютные двери все разломаны. И немедленно очистив в каюте, начали жить по нашей, как кому следует, воле, и за противными ветрами пробыв у датчан гостями 4 сутки, отъехали на том же корабле в город Колу 13-го числа. По прибытии все жители оному весьма удивлялись, в добычу же мне достались от агличан флаг и столичного города план" (С.А. Козлов. "Лишиться вовсе жизни или спасти оную". Записки русского корабельщика Матфея Герасимова о пленении его англичанами в 1810 году". Новый часовой, 2002).
____________________________________________________Михаил Кожемякин.