Рупор профессора Вуда

                Друг мой Лёнька

                Первая встреча

    Классе в седьмом, пройдя суровую школы Колодищей и Зелёного Луга, я волею судеб оказался в одной из лучших школ города Минска. Родители облегчённо вздохнули и стали  представлять мой, отмеченный печатью интеллекта, лик на школьной Доске почёта. Мама с любовью нагладила стрелки на штанах, и я — весь такой праздничный, чистенький и тошнотворно прилизанный — грустно потащился в  новый храм науки. Было ясно, что ничего  радостного в этих стенах  не ждёт и буду я  уныло томиться в этой богадельне до самого что ни на есть выпускного.

    Но не успел я переступить  порог, как ко мне плавной походкой подплыл мальчик-одуванчик. Он буквально излучал абсолютную, непорочную ученическую святость. На нём были заграничные ботиночки, в лакированных носах которых так красиво отражались потолочные лампы. Ангел, чистый ангел! Эта «мамина радость», мило улыбаясь, искушающе прошептала: «Давай рассыплем...». В руках чистый отрок держал ничем не примечательную коробочку. Это был Лёнька! Он с первого же взгляда безошибочным радаром нащупал родную душу и идеального сообщника.

    Содержала коробка какую-то адскую химическую смесь. Оную мы и рассыпали  тонким слоем вокруг учительского стола. Пока эта штука была слегка влажной, она вела себя прилично и лежала смирно. Но к середине урока состав подсох, набрал силу и в какой-то момент стал оглушительно взрываться при каждом сделанном училкой шаге. Шаг — бабах! Ещё шаг — тарах! Она начала очень энергично подпрыгивать у доски, как свежепойманный карась на раскалённой сковородке! Всё бахало — все орали!

Вот это, я понимаю, прописался так прописался в новой школе. С праздничным салютом! На "Учительской" впору было менять вывеску на «Пыточная», эх... лучше б «Пышечная». Каждого участника действа допрашивали с пристрастием. Все, конечно, прекрасно знали, чей именно сумрачный гений сотворил это чудо пиротехники, но Лёньку никто не выдал. По правде говоря, когда пыль негодования осела, над этим грандиозным шухером долго ещё хихикала вся школа, включая учителей.

                Преступление и наказание

    Страсти потихоньку улеглись. Меня посадили за одну парту с Фелей. Тот оказался тоже «хоть куда», но не из «настоящих буйных». Хотя уговаривать его на подвиги  было не нужно: он в любую минуту был готов поднять над головой «Весёлого Роджера»! А пока мы уныло «грызли фундамент науки» — точнее, даже не грызли, а так, лениво подгрызали. В сером покое тянулись тоскливые школьные будни. Ровно до той минуты, когда Феля, лыбясь как чеширский кот,  сообщил: «Тут Лёнька какую-то штуковину принёс. Говорит, шухер будет знатный, только нужно поджечь!». На этот раз многообещающая «ерундовина» компактно помещалась в спичечном коробке. Я тут же подписался.

    Школа у нас была четырёхэтажная. Не в том смысле, что «была» — не пугайтесь, здание выстояло. Наш класс сидел на самом верху. Дождавшись большой перемены, мы с Фелей спустились на третий этаж и затаились. Звенит звонок на урок. Коридоры мгновенно пустеют. Мы  заходим в школьный туалет, поджигаем злосчастный коробок, бросаем его на пол и шустро уносим ноги. На выходе нос к носу сталкиваемся с парнем по кличке Цыган — общепризнанным школьным хулиганом. Столкнулись и разошлись по кабинетам.

    Идёт урок, учитель что-то увлечённо рассказывает, и вдруг мы замечаем: из-под двери нашего класса начинает густо валить серый дым. Спасайся кто может! Оказалось, наш Лёнька намешал в своей домашней лаборатории нечто настолько ядерное, что этот адский дым с реактивной скоростью заполнил и первые три этажа, и победоносно поднялся к нам. В школе объявляют пожарную тревогу, истошно ревут сирены, из окон валят клубы дыма, с воем прилетают красивенные красные пожарные машины с лестницами…

    Разумеется, бдительные огнеборцы быстро нашли туалетный очаг возгорания. Началось следствие, в ходе которого   вышли на Цыгана — не выдержав бремени тайны, он сдал нас...

    "Преступление и наказание»: Фелю исключили из школы на две недели — сложно было понять, наказание это или поощрение. Я через пару дней, подхватив «свинку» и раздулся как молочный поросёнок. На меня махнули рукой, оставив спокойно отлеживаться дома. Лёнька же, как всегда, воспарил над суетой и не был предан почитателями его безграничного таланта.


                Рупор профессора Вуда

    Томное лето 1969-го... Медовые липы пьянили город посильнее, чем мамины духи Climat, спрятанные на самой верхней полке шкафа. Плыл асфальт, плавилось солнце, томились во дворе и мы с Лёнькой.

    Друг мой Лёнька был не просто «золотым мальчиком». Он имел мозги и вкус к жизни, что постоянно приводило его, да и меня за компанию, к тому, что сейчас обозначают ёмким понятием «кринж». Жил Лёнька в самом центре Минска, на улице Карла Маркса, 42 — в том самом знаменитом ступенчатом доме, что круто спускается к Свислочи. Квартира их была огромной и располагалась на седьмом этаже: половина окон смотрела на Карла Маркса, половина — во двор. Рассказываю я это для того, чтобы собрать мизансцену произошедшего.

    Это было великое время, когда люди страстно любили читать бумагу — абсолютно любую, лишь бы на ней были напечатаны буквы. Читалось вообще всё, что попадалось под руку. То было тотальное, всеядное чтение, ибо к седьмому-девятому классу мы уже подчистую проглотили всё содержимое книжных полок дома, у соседей, у медведей... В наших неокрепших головах бушевал дикий коктейль: блестящие французские куртизанки братались с компрачикосами, а чёрные тюльпаны расцветали на пыльных тропинках далёкого Ивана Ефремова. Но жажда букв оставалась неутолимой.

    В то лето в наши щупальца совершенно опрометчиво попалась легендарная вещь — книга Вильяма Сибрука «Роберт Вуд. Современный чародей физической лаборатории». Это было невероятно занятное чтиво! Особо намертво зацепила нас глава, где молодой американский гений соорудил из плотного картона гигантский конический рупор длиной около трёх метров. Фокус был в том, что если шепнуть в его узкое горлышко, звуковые волны не рассеивались, а шли направленным кучным лучом, легко преодолевая расстояние в сто пятьдесят метров. Человеку, на которого этот невидимый луч наводили, казалось, будто с ним разговаривает суровый голос прямо свыше, ведь вокруг на улице не было ни души! Вуд обожал так разыгрывать почтенных прохожих и растерянных нью-йоркских полицейских.

    "О, это как раз то, что нужно!» — единогласно решили мы. Правда, «милицейских» мы из соображений личной безопасности решили всё же из списка нуждающихся в физическом просвещении исключить.

     У рупора просто не было шансов остаться в теории. Мы обязаны были на практике проверить, не надувают ли пытливых советских граждан прожжённые империалисты, и немедленно отправились на поиски картона. Картона в округе не нашлось, зато в Лёнькиных закромах обнаружились колоссальные многолетние подшивки газеты «Правда». Само название главного печатного органа страны бодрило, настраивало на серьёзный лад и вселяло железобетонную уверенность в успех эксперимента. И, не поверите, с помощью ведра клейстера и голого энтузиазма мы соорудили этого монстра!

    Когда трёхметровый бумажный гигант высох, возникло стойкое впечатление, что Лёнька и его прекрасные родители только для этого  и получили квартиру на Карла Маркса. Они просто всю жизнь ждали этот великий момент. В любую другую среднестатистическую советскую квартиру наша адская штуковина банально бы не поместилась.
Настало долгожданное время «полевых» испытаний.

   - Вали к «танку»! — скомандовал Лёнька, когда широкое раструбное жерло мегафона, склеенное из передовиц о свиноводстве, было торжественно высунуто наружу из окна седьмого этажа.

    Каждый житель Минска прекрасно знает это культовое место ещё с 1952 года — знаменитый танк - памятник Т-34 возле Дома офицеров.

    Я добежал до площади, встал у брони и замер. Расстояние по прямой от Лёнькиных окон до меня составляло как раз метров сто пятьдесят — сто семьдесят. Видимость идеальная, воздух чист. Стою, жду, изображаю случайного прохожего.

    И вдруг прямо у себя над ухом, невероятно чётко и ясно, слышу приглушённый Лёнькин голос:
    — А чтой-то вы тут делаете, кино-то давно уже кончилось?

    Эффект был просто ошеломляющим — полное ощущение, будто Лёнька стоит вплотную за моим плечом и дышит в затылок! Думаю, даже знаменитые выставочные кони на ВДНХ были бы глубоко удивлены, услышав, как я заржал. Надеюсь, за этим позорным действом никто, кроме Лёньки, из окон не наблюдал. Скорее всего, так оно и было, иначе меня бы прямо от памятника увезла  кататься карета скорой помощи с психиатрическим уклоном.

 Назад на Карла Маркса я возвращался уже  бегом. Начиналось самое вкусное! К «удивлению прохожих» мы подготовились знатно. Лёнька вооружился театральным биноклем — эстет, однако! — намертво зафиксировал рупор на подоконнике, а я, как главный оператор звукового луча, устроился у «микрофона».

    И вот на горизонте появилась Она! Симпатичная, модная девушка буквально порхала навстречу нашей безграничной любви к прикладной физике. Прелестница восторженно несла свою юную красоту, изящно цокая каблучками по тротуару и беспечно размахивая сумочкой. Наверное, в этот благословенный момент она думала о чём-нибудь исключительно высоком, чистом и светлом — о скором наступлении коммунизма или о пирожном из кафе «Весна». Но увы!

    До сих пор не могу понять, почему я прошептал в эту чёртову трубу именно то, что прошептал. Мы с Лёнькой заранее не договаривались о тематике небесных сообщений, так как оба были ещё теми мастерами художественного свиста и за словом в карман не лезли. Я тщательно прицелился через раструб, дождался, пока девушка поравняется с акустическим фокусом, и заговорщицким, леденящим душу шёпотом выдал в узкое горлышко:

— Девушка, кажется, у вас лопнула резинка в трусах.

     Ну да, именно так. И не помогли мне в этот момент ни благородный Гюго, ни мечтательный Казанцев. Бедная девушка замерла на месте как вкопанная, будто наткнулась на невидимую стену. Секунду её мозг судорожно обрабатывал информацию из космоса, а затем прелестница резко наклонилась и начала искать потерю.

    То был абсолютный, сокрушительный триумф единения физики и идиотизма!  Два идиота захлебнулись хохотом... Да, знания порой приумножают печали.

    Но едва мы перевели дух и вытерли слёзы, как на дороге показался новый подходящий для нашей радости объект — молодой парень. Весь из себя, при галстуке, важный, с нимбом уверенности в завтрашнем дне. Естественно, ломать тематику, которая только что дала стопроцентный результат, я не стал и вкрадчиво, но строго произнёс:— Гражданин, застегните штаны немедленно!

     Ну, что тут скажешь. Бинго! А мы на своём седьмом небе, захлёбываясь  смехом, уже просто лежим на глянцевом паркете, размыто отражающем весь этот сюр...

    В тот день мы знатно повеселились. Особо хорошо пошли: «Гражданин, вы уронили кошелёк!» и грозное, раскатистое: «А ну-ка поворотись, сынку!»...

    Куда потом делась эта гигантская волшебная труба, я не помню. Наверное, разобрали потихоньку и выбросили...

    Почему все воспоминания о том времени залиты солнцем и смехом? Это возраст или время надежд? Кто знает?...