Кобылица в пруду
– Праздник прошёл, и слава богу, – вздохнула мама, – ждёшь его, ждёшь, а он, как льдинка на ладони, потешит кожицу и стает, будто не было вовсе! Да, сынок?
– Да, мама, – неопределённо отвечаю я, разминая подушечки пальцев, стёртые «до дыр» о клавиши аккордеона.
Видя моё замешательство, мама садится рядом, и мы долго смотрим в окно на светящийся звёздный мрак.
– Ты видишь её? – спрашивает мама. – Она так тороплива!
– Вижу…
Конечно, я видел предмет маминого любопытства лишь в своём беспечном и по-детски «зазвёздном» воображении, но видел ясно, будто мог коснуться рукой скользящей поверхности летящего чуда, и потому, отвечая матери, свидетельствовал с безусловной верой в собственные слова: в чёрной высоте неба бродит, как кобылица в ночной степи, хвостатая кудесница – комета Галея…
* * *
Новогодние посиделки (они же Рождественские фамильные смотрины) собирали, бывало, до тридцати родственников. Как столько человек одновременно помещались в нашей крохотной однокомнатной квартире – не понимаю даже сейчас, заглядывая в прошлое с удвоенной высоты прежнего подросткового горизонта.
Гости съезжались примерно за час-полтора до курантов. «Трень-трень-трень, повторять не буду – лень!» – заливался соловьём портье-весельчак.
«Боря, порежь хлеб!», «Боря, последи за пирогом в духовке!», «Боря…» – распоряжалась мама, выбегая в прихожую.
– Анастас Петрович, сколько лет!
– Галя, да что ты, каких лет? На октябрьские виделись!
– Ах, как время летит!
– Вот-вот, голубушка. Ты-то всё хорошеешь, радость моя! Боренька твой как?
– Растёт, Анастас, нас догоняет.
– Вот и славно, голубушка. Это тебе.
– Розы… Белые! Дорогой мой человек, где ты взял это чудо? Зима ж на дворе!
– Под снегом, милая, под снегом. Все сугробы перетрусил, самые белые для тебя искал!
Сбросив в прихожей верхнюю одежду, гости, подобно рождественским волхвам, передавали маме дары (с присказкой: «К столу!») – бутылки с вином, авоськи с апельсинами и упакованные в кальку или обёрточную бумагу блюда с салатами. Полюбезничав с хозяйкой, они протискивались в коридор и растворялись в толпе кровников, обнимаясь и выпытывая новости, будто подробности о собственной жизни.
– Рассаживаемся! Ничего-ничего, в тесноте да не в обиде. Алексей Петрович, сдвиньте плотнее доски, вы же провалитесь! – командовала мама, рассаживая увлечённых разговорами гостей за праздничный стол.
Посадочным материалом служили трёхметровые доски-пятидесятки. Мама хранила их в чулане, извлекала на праздник и стелила по две между табуретами. Расчёт был прост: три метра на пять человек, всего шесть пролётов. Но шесть пролётов вокруг праздничного стола не умещались, поэтому гости вынуждены были уплотняться – не пить же по очереди!
Наконец расселись, смолкли разговоры, застолье замерло в ожидании торжества. Не сговариваясь, мы с мамой посмотрели в окно. О, чудо! В звёздном мо;роке неба неторопливо летела комета Галлея. Она летела над ковшом Большой медведицы, как над праздничным столом. Мы улыбнулись друг другу – хорошо, что время в небе длится долго. Ведь пока комета летит над праздничным столом, никто не в силах прервать ожидание торжества.
* * *
Первым поднимается почтенный Егор Евсеич.
– Родные мои!.. – дед тушуется. – Да что там. Живу я от встречи с вами до встречи. Знаю: пропущу разок – помру непременно. Нам друг без друга нельзя. Никак нельзя…
– Ну, Егор! Праздник, а ты нелёгкую поминать вздумал! – смеётся тётка Авдотья, мамина сестра. – Выпей, Егорушка, по старшинству за всех нас. – лицо Авдотьи становится серьёзным. – Выпей за страну нашу широкую да за детишек наших, чтоб никакая война их не тронула. Пущай лихо с нами сгинет. Хватит худобе; пялиться на русского человека!
– Авдотья, так ты ж сама!.. – слышится со стороны.
– Тьфу ты, проговорилась. С праздником, родные!
И потянутся от стариков к молодым заглавные речи, любовные признания да потешки. И будет гул стоять над столом, будто пар над рекой клубиться! А как примут по четвёртой да подсластят по шестой, непременно про танцы вспомнят! Стол, доски, табуреты в сторону, меня с аккордеоном на возвышение.
– Боряха, барыню! С выходом! Мать честная, раз живём!
Наскоро пристёгиваю ремни, развожу мехи и, притопив клавиши, беру долгий сочный мажор. Как электрический разряд, пробегает по рядам вздох засидевшейся удали. Бросаю в круг секундную паузу. И-и… зачинаю пе-ре-бор боярской кадрили. Темп придерживаю, будто вымазываю звуки из рамки с медовыми сотами.
Первой в круг выпархивает моя любимица, тётушка-красатулечка Катерина Фёдоровна. Расправив крылья, плывёт она ладная, лёгкая, как лебедь. «Мы Ивано;вы!» – окликает собравшихся дед Егор и, бросив под ноги, будто в подстилок, горестные архипелаговы годочки (дед четырежды сидел при Сталине), вышагивает за тётушкой. Сверкает дедов яловый сапожок. «Мы, Ивановы, завсегда в строю!» – хорохорится старик, перестукивая каблуками собственную погибель – сердечную аритмию. О том, что дед Егор болел пороком сердца, болел давно и трудно, я узнал год спустя, на его похоронах. Матушка Степанида Оглаевна вручила мне те самые сапоги со словами: «Как врастёшь – носи и помни деда. Очень любил он людей, особливо тебя, Боречка…»
* * *
– Вот и всё, – вздыхает мама, помогая мне сложить праздничный стол в обыкновенную столешницу овальной формы, – замучили они тебя?
– Да уж…
Да уж! Играть четыре с лишним часа попеременно Барыню, Цыганочку, Чардыш, танго «Кумпарсита» и вальс «Амурские волны» – дело нелёгкое. Пальцы бьют по клавишам, как град по оконным отливам. Отыграл Барыню, требуют Цыганочку да непременно с выходом. И чтоб мелодия, как отвязавшаяся кобылица, по-цо-кав терциями по мшистым валункам, почуяла свободу и, раздув ноздри, поднялась на дыбы да, как ветер, унеслась в степь, оставляя за собой рыхлую смоляную дорожку…
* * *
– Праздник закончился, – повторяет мама, снимая передник.
Я смотрю на неё, усталую, немного растерянную и думаю: «Как странно! Выходит, целую неделю мы с мамой готовились не к будущему, но к прошлому. Завтра меня ждёт школа, невыученные уроки, а маму – вчерашние долги и чужие мысли по телевизору…
В системе высокого русского иконостаса есть, так называемый, Праздничный ряд. Один из его центральных сюжетов – праздник Распятия Христова. Согласитесь, странно: как можно называть праздником столь ужасное событие?! Оказывается, можно. Без Распятия не было бы Воскресения, без Воскресения Христова – возможности человеческого спасения. Значит, праздник – это ступенька в будущее, высота, на которую мы должны подняться, чтобы продолжить восхождение. А мы… Ломаем преграды, мчимся в ночное и под утро (праздник закончился) возвращаемся с повинной головой в табун, чтобы состариться под кнутом коневода.
Вопрос: так ли грешно радоваться, загадывать желания, накрывать столы, гарцевать в дорогой упряжи, ведь чувственные радости в перечне грехов не значатся? Кто ответит…
* * *
Люблю укрыться поутру в камышовой заводи, закинуть уду и глядеть то на поплавок, то на самого себя. Тихо. Озерцо сверкает, как армейская бляха, чищенная первогодком! По дальнему берегу лошадь белая бродит. И кажется, переступает она солнечную топь не по глинке береговой, но прямо по воде.
Гляжу на неё и радуюсь, ей богу, радуюсь! Клёв поутру знатный, поплавок гарцует, будто Барыню пляшет! Караси, как комочки спрессованной влаги, ложатся в садок. Смотрю и удивляюсь: что ж они, мелочь пучеглазая, крючок не предвидят? Экие несмышлёныши! Им бы одно: наживку пожирней да спинку опарыша маслицем помазать.
Поймите, карасики, пока вы не научитесь быть внимательными к собственной жизни, кто кому корм – не ясно!
Свидетельство о публикации №226110301833
Виктор Павлов 5 05.11.2026 15:12 Заявить о нарушении