кузьма

         Учёные часто заводят споры на тему: имеется ли у животных интеллект. Обладают ли они логическим мышлением? Умеют ли сопереживать и быть счастливыми? С опаской, но всё же они сходятся во мнениях: да, у тех или иных животных эти чувства проявляются. Подмечено — чем выше животное по социальной лестнице, чем плотнее контакт с человеком, тем явственнее мы можем наблюдать эти чувства и у животного.
   Бытует поговорка — «собака друг человека». Ни к одному из других животных такая поговорка не применима. Следовательно, собака ближе всего к человеку. При этом не надо забывать, что её далёкий предок — волк. Хитрый и матёрый хищник. Но именно близость к человеку, постоянный контакт с людьми, умелая селекция и эволюция сделали из собаки друга. Развили у собак способности охранять стада, быть перевозчиками, поводырями, сторожами и просто милашками. И как бы человек ни пытался вытравить из собаки животный инстинкт зверя — ему это не удаётся. А каким-то породам этого и вовсе не нужно. Они звери и хищники по природе, не скрывают своих инстинктов, при этом человек для них — вожак и кормилец. А ещё человек делает их счастливыми, потому что не угнетает природных инстинктов, а напротив — даёт им волю раскрыться и проявить себя.________________________________________
   Кузьма — девятилетний пёс породы западносибирская лайка. Окрас серо-белый, переходящий к холке в чёрный. Шерсть густая. Грудь широкая, белая, хвост загнут в дугу, глаза карие, морда слегка приплюснута. На кончике чёрного носа — розовое пятнышко.
   Любимое занятие — охота. Стоило только увидеть ружьё или учуять запах одежды хозяина, в которой он бывал на охоте, как тут же в Кузьме закипала кровь. Вот где собака могла быть по-настоящему счастлива. Когда бежишь рысью по раздолью и вдыхаешь запахи полей и лесов, ловишь их на свой ус а потом аккуратно через чуткий нос — и словно симфонию раскладываешь по нотам. Это резкий запах пустырника, рядом с ним пижма, медуница, полевая ромашка, одуванчик. Под одуванчиком — холодный запах тины с древесиной. Это лягушка, она малоинтересна. А вот ещё один аккорд запахов донёс лёгкий ветерок: шиповник, вьюнок полевой, осот и запах мускуса. Такой — ни с чем не перепутать. Мышь-полёвка обустроила гнездо в высокой траве под раскидистым кустом шиповника.
   Ищет, ищет и читает Кузьма запахи донских лугов, околков, перелесков и лесов. Ищет среди всего этого многообразия особый запах — аммиачный с примесью грибов, прелой листвы и леса. Так пахнет кабан. Его запах и пытается уловить пёс. А уж если запах пойман — всё внимание только к нему. Петляя змейкой, высчитывает тропку зверя.
   К ошейнику Кузьмы его хозяин и друг Фёдор Алексеевич Толстых прицепил маячок и дистанционно наблюдает за работой своего пса. Стоит только окликнуть — и пёс бежит к хозяину со всех ног, вприпрыжку. Но если зверь обнаружен, пёс раздаёт пронзительный лай, и уж тогда хозяин с ружьём поспешает к псу.
   У Кузьмы есть подруга Мона. Живёт с ним под одной крышей в вольере, разделённом глухой деревянной перегородкой. Мона совсем молодая, всего четыре месяца. Можно сказать — щенок. Хозяин недавно привёз её из белорусского питомника. Породы той же, что Кузьма, окрас бело-палевого цвета, добрая и отзывчивая — у детей вызывает восторг и умиление. Кузьму это немного задевает: для него она юная и глупая, ни разу не бывавшая на охоте.
   Вот до неё была Герда. Вот это была собака! Для Кузьмы — надёжный боевой соратник. Сколько совместных охот, выходов на зверя — не пересчитать. Не реже одного раза в год Герда приносила потомство, за их щенками выстраивалась очередь из желающих обзавестись другом и хорошим чутким помощником по охоте.
   Герды не стало буквально два месяца назад. Её запах не успел выветриться в вольере, как хозяин нашёл ей замену. Хотя о какой замене может идти речь? Герда — бывалая и матёрая, не боявшаяся острых клыков зверя. А Мона — миленький щенок, требующий к себе внимания.
   И всё же, какой бы опытной Герда ни была, она подставилась под кабаньи клыки. Была ли это роковая ошибка, случайность или халатность вследствие самоуверенности — сейчас трудно понять. В голове Кузьмы события путаются, память как туман рассеивает незначительные детали, оставляя единственное воспоминание: Герду убил огромный кабан-секач, трёхлеток весом под триста килограммов. Исполинский гигант с буро-рыжим ворсом, источающий едкий запах аммиака и лесной хвои. Выпирающие из-под сопатки на пятнадцать сантиметров, оголённые клыки — острые, как бритва, с закруглённой формой. Готовые впиться в любого, кто покушается на территорию зверя и кто представляет угрозу.
    Леса, подлески, ерики, заросли камыша вокруг озёр и болот — всё это места обитания кабана. Два-три обустроенных лежбища, обычно в самых непроходимых, труднодоступных местах, куда зверь приходит переночевать. Место кормления и водопоя. Кабан метит свою зону обитания в радиусе десяти квадратных километров, у самок территория меньше. В центральной полосе России кабан соседствует с лосем, оленем, косулей, волком, шакалом, лисой, барсуком, бобром, зайцем. Ближе к Подмосковью встречаются медведи и рысь. Но из всех обитателей наибольшую опасность для человека представляет именно кабан. Сбиваясь в стайки — шайки до пятидесяти особей. Во главе семейства стоит секач, у которого может быть до пяти самок. подращенных самцов он изгоняет. Уходя, те создают свои семьи, а встретив чужую семью на своей территории, вожак выходит на бой с конкурентом. Нередко такие бои заканчиваются трагически для одной из сторон.
   Встреча в лесу с матёрым секачом опасна и для человека, и для собаки.
   Кузьма же напротив — искал такую опасность. Превосходя в скорости и ловкости, он бесстрашно шёл на кабана, но не в лоб, а оказываясь за спиной, впивал свои клыки в мягкую заднюю часть. Заставлял кабана остановиться и опуститься на пятую точку. С одним кабаном Кузьма совладал без особой сложности — на генетическом уровне ему знакомы все уловки зверя. Действуя умело и быстро, он оказывался за спиной грозного зверя, заставляя того прижаться спиной к дереву.
   Сложнее дело обстояло с кабаньим семейством, которое при встрече с собаками не разбегалось в разные стороны, а в трепете прижимаясь друг к другу, следовала за движениями вожака. Вожак сел — всё семейство сидит рядом с ним. Охотнику остаётся подойти и едва не в упор застрелить зверя.
________________________________________
   Вернёмся к Герде. Начало осени, пасмурная погода, ночью шёл дождь. Следы хорошо сохранились и читаемы. Охота организована с загоном и расстановкой на номерах. Работают Кузьма с Гердой и ещё две лайки — Альбатрос и Диана, принадлежащие товарищу Фёдора Алексеевича по охоте, которого он звал Мишей. Диана — трёхлетняя сука от Герды и Кузьмы. Альбатрос привезён из якутского питомника. Все собаки рабочие по крупному зверю.
Основная работа выполнена: кабанья шайка обнаружена и загнана на небольшой лесной поляне. Семь поросят, которым не исполнилось и двух месяцев, самка кабана и двухлетний секач около двухсот килограммов. Собаки рвутся что есть мочи, раздавая громким лаем и словно заведённые осуществляют пружинистый бег вокруг посаженного на пятую точку кабаньего семейства. Кузьма с Гердой движутся по часовой стрелке, Альбатрос с Дианой — против. Поросята напуганы и жмутся к самке-матери. Та смотрит на вожака, который ощетинился и пребывает в оцепенении. Он впервые столкнулся с собаками.
Бежать пробовал — цепляются за мягкий окорок. Сбросил с себя, развернулся — а собака уже сзади. Пробовал атаковать — пёс увернулся и опять оказался сзади. Бока кабана защищены плотным калтуком, который не простреливает пуля, а собака точно не прокусит. Но ситуация критичная. Вожак уловил в воздухе запах человека. А это — опасность номер один, значит, он скоро будет здесь.
Визг одного из поросят вывел секача из оцепенения. Собаки в ярости — оголённый комок нервов, сплошной адреналин. Кабан — опаснейший зверь, поэтому псы держатся на расстоянии, увеличивая и сближая кольцо своего движения. Они знают: как только раздался лай, к ним на подмогу выдвинулись охотники. И вот-вот с кабаньим семейством будет покончено, а псы будут наслаждаться обрезками шкуры зверя — заслуженной добычи.
В азарте травли собаки не чувствуют усталости. Их не тревожит жажда и голод. Всё их внимание занимает загнанный зверь. Ощущая превосходство в скорости и ловкости, бывают мгновения, когда желание быть лучшим бесстрашным охотником берёт верх. Теряется контроль. И бесстрашный пёс, предвосхищая результат, впивает свои клыки в ещё живое, ошеломлённое от страха тело.
Отделившийся от стайки поросёнок был пойман Гердой за ещё неокрепшую холку и откинут в сторону. Поросёнок от боли громко завизжал. Его визг вывел из оцепенения секача, который в одно мгновение воспользовался остановкой Герды. Резким рывком он вскочил на ноги, оказавшись напротив собаки. Далее — отточенное движение шеей снизу вверх. У Герды не было шансов увернуться. Острые клыки вонзились на десять сантиметров в её чрево и подобно расстёгивающейся молнии прочертили тело вдоль шеи к переднему предплечью. Отпрянув, секач ринулся в лес.
Герда, заскулив, попыталась сделать шаг, но тело её не слушалось, и она прижалась к земле. Бежавший навстречу и оказавшийся ближе всего к секачу Альбатрос попытался ухватить того сзади, но был атакован кабанихой, которая дожидалась команды и ринулась вслед за вожаком. Кузьма и Диана кинулись вслед за убегающим зверем.
В такие моменты нет места слабости и сентиментам. Да и чем он мог помочь лежавшей на земле Герде? Или отпрянувшему в сторону и припавшему на переднюю лапу, еле ковылявшему Альбатросу? Они выбыли из охоты.
________________________________________
Спешившие Алексеевич и Миша, услышав лай своих собак, ускорили шаг. Лес был местами труднопроходим. Густая заросль терновника и орешника образовала в его частях сланики, пробираться через которые было сложно. Ложбины и овраги тоже отняли время. Подойдя к пролеску практически одновременно и держа ружья на изготовке, они успели застать момент, когда Герда схватила за холку поросёнка и отшвырнула его в сторону затравленной кабаньей шайки. Но для выстрела момент был неподходящий: не было времени для прицеливания, и собаки постоянно находились в зоне обстрела. А вот вслед уже удирающим кабанам удалось произвести по несколько прицельных выстрелов. На поляне осталось четверо поросят. Лишь одному, пострадавшему от зубов Герды, удалось незаметно укрыться под раскидистыми лапами сосен.
Убегающая кабаниха оставляла на траве густые капли бурой крови, которые источали особый запах, чуемый собакой. В дополнение к ним на влажной листве после каждого шага оставались феромонов следы сальных подушечек, расположенных на каждой ноге между копыт. Такой след ни одна собака не упустит. Запах крови добычи наполнял Кузьму силами.
Выход из леса, куда гнали кабанов, поделён на сектора обстрела. К тому же на открытой местности преимущество в скорости наиболее значимо. Кузьма и Диана подгоняли кабанов устрашающим лаем, и как только те вышли на открытую местность, в их сторону раздались выстрелы. После одного из которых кабаниха споткнулась и, сделав несколько кувырков, снова попыталась встать на ноги. Диана была рядом и готова была загрызть её. Кузьма расчётливо оценил, что отвлекаться на кабаниху не стоит, и продолжил преследование удирающего секача.
После выстрела секач сделал крен влево, обогнул петлю и направился обратно в сторону леса. Но как только углубился в лес, снова сделал разворот и прямиком на скорости вошёл в колючие заросли терновника. Это броня тяжеловеса: острые иглы этого растения кабану нипочём, а вот Кузьме они доставляют неприятности. В таких кустах на раз-два можно повредить ногу или лишиться глаза. Тем не менее, след был хорошо читаем. После нападения на Герду притворный запах самого секача не покидал Кузьму — он чуял его близкое присутствие. Пробравшись сквозь заросли терновника, запах ненадолго уводил вдоль леса.
Секач, оторвавшись от преследователя, сделал остановку и, подняв морду кверху, потянул своим пятаком воздух, набрав полные лёгкие. Ветерок был со стороны леса, и никакой опасности в поле он не услышал. По его следу шёл пёс, а в лесу были люди с ружьями, которые расправились с его семейством. К тому же за полем убранной кукурузы находился густой лес, где он мог бы найти укрытие.
В этот самый момент к нему вплотную приблизился Кузьма и, прервав его раздумья, сжал свои мощные челюсти на мягком окороке зверя. От неожиданности и боли кабан подскочил на месте и ринулся вдоль поля. Кузьма залаял и двинулся следом, отставая на три-четыре корпуса, давая возможность охотнику, стоявшему на номерах, произвести прицельный выстрел.
Не пробежав и ста метров от леса, один за одним прозвучало три выстрела. Две пули достигли цели. Одна пришлась в бронированный калтук, вторая — в правую лопатку. В это время Кузьма, сровнявшись с кабаном, снова вонзил свои клыки в мягкий кабаний окорок. Кабан сел на месте. Вокруг него кружился заведённый Кузьма и норовил вновь цапнуть его за заднее место. Обескураженный зверь, не понимая происходящего, сидя кружился по направлению Кузьмы, но даже оставаясь на одном месте не успевал за резвым псом.
   В какой-то момент после очередной попытки ухватить секача нервы у подранённого животного сдали, и он, вскочив на ноги, сделал резкий рывок в сторону Кузьмы. Но пёс ловким движением увернулся и снова оказался за спиной кабана. В ярости секач предпринял новую попытку напасть на Кузьму, но верткий пёс умело держал дистанцию. Сбоку вновь прозвучало два выстрела. Одна пуля в сковырнула землю рядом с кабаном, а вторая попала в бронебойный калтук. Это попадание не нанесло серьёзной травмы — выстрел был сделан с дальнего расстояния, и за время полёта пуля потеряла скорость и пробивную способность. Но попадание возымело эффект толчка. Кабан, поднявшись на ноги, устремился в лес, до которого ему оставалось пятьдесят метров.
   На этот раз выстрелы прозвучали со стороны леса, и они были более точны. Стреляли из двух стволов. Кабан рухнул навзничь. Подбежавший Кузьма вцепился поверженному животному в ухо. Секач уже лёжа из последних сил крутанул пару раз своей мощной шеей. Кузьма не унимался и продолжал грызть уже обездвиженное тело.
   Подбежавшие охотники попытались оттащить Кузьму от добытого трофея, но он никого не слушал и продолжал рваться к телу кабана. Одного молодого охотника, который отпихнул его ногой, Кузьма молниеносно прихватил за ту самую ногу, обозначив укус. И если бы вовремя не остановился — прокусил бы. Кузьма — лайка, а лайки дружелюбны к человеку, которому не мешало бы поучиться правилам поведения. И всё же обычно он такого себе не позволял. Ярость, которая его охватила, была бесконтрольная. И только голос и присутствие Фёдора Алексеевича возымели усмиряющее действие.
   Позже все охотники находили возможность погладить Кузьму вдоль холки и почесать его широкую грудь, тем самым выражая свою охотничью благодарность. Пока в поле разделывали тушу секача, Кузьма успел насытиться его плотью и вилял хвостом. Рядом была Диана и прихрамывающий Альбатрос. Не было Герды. Её запах Кузьма ощутил в машине и заскулил в надежде, что Герда где-то рядом и ответит ему пронзительным лаем.
Девятнадцать раз Кузьма был на волосок от гибели, страдал от кабаньих клыков. Но ветеринар, к которому Алексеевич постоянно возил своих питомцев, делал живительный укол обезболивающего с антибиотиком, засыпал рану обеззараживающим средством и зашивал порезы. Неделя-другая — и Кузьма вновь был на ногах, готовый к встрече с лесным зверем.
________________________________________
   По возвращении в вольер Кузьма впервые ощутил тоску. Запахи соседней части вольера напоминали ему о Герде. Пропал аппетит, куда-то исчезла активность. Он всё больше времени стал проводить, не вылезая из будки. Потерял интерес к запахам — зачем их слушать и раскладывать по нотам, если первые ноты будут принадлежать Герде? Несколько вечеров подряд он завывал, звал Герду, но с бранной руганью к нему возвращался Алексеевич. Серенады о Герде преданный Кузьма мог исполнять полночи, а Алексеевич был никудышный слушатель. Разве ему понять всю боль и переживания собачьей души? В общем, хозяин, не пожелавший присоединиться к Кузьме, загонял его в будку и разворачивал до утра к глухой стене. На этом исполнение серенад прекращалось.
   На охоте, которая была организована спустя неделю со дня трагических событий, Кузьма внешне был активен, но недельная депрессия притупила в нём собранность и ловкость. Кузьма в этот день работал в паре с Дианой, и когда ими был обнаружен и загнан секач-одиночка — полуторагодовалый, весом под полтора центнера, — Кузьма самоуверенно и бесстрашно ринулся на него. Когда загнанный зверь предпринял попытку атаковать пса и пошёл на него в лобовую атаку, Кузьме были настолько безразличны габариты и клыки зверя, что он шёл на сближение и в последний момент, отпрянув, вцепился секачу в ухо. Несколько резких поворотов шеей — и Кузьма с порезанной грудью был отброшен в сторону. На выручку пришла Диана: она собой заняла всё внимание кабана, а вовремя подоспевшие охотники прикончили зверя.
   Обессиленный пёс лежал на влажной от утренней росы листве. Под ним разрасталось кровавое пятно. Органы чувств отказывались работать. В ушах стал слышаться шум, звуки различались всё хуже, веки не поднимались. Происходящее того дня Кузьма не помнил — в отличие от его хозяина.
Когда тот застал Кузьму лежавшим в луже крови, первая мысль — всё кончено. Но грудная клетка хоть медленно, но поднималась. А значит, шанс на спасение любимого пса всё же был. Позвонив ветеринару, который был дома, в экстренном порядке организовали операционную на веранде. Шили по живому, без обезболивающего. Кузьма находился в бессознательном состоянии. Это была юбилейная, двадцатая встреча с ветеринаром. В этот день Алексеевич впервые ругал Кузьму за его несобранность. Ветеринар же разъяснил:
— Собакам, как и людям, свойственно тосковать по потере близких. От этого могут развиваться депрессии. А в таком состоянии разве можно брать собаку на охоту?
Алексеевич, осознав произошедшее, стал оправдываться и дал обещание: если Кузьма выживет — подыщет ему лучшую напарницу.
________________________________________
   Весь день и ночь Кузьма проспал в вольере на подстилке из душистого сена. А утром ему донёсся запах горячей каши с потрохами дичи. Очень хотелось есть, а больше всего — пить. Встав на ноги, он доковылял до миски с едой, но как только попытался ткнуться в тарелку, ощутил на шее конусообразный ошейник. Изловчившись, ему всё же удалось попить и поесть. Зудела грудь. Раны Кузьма хотел зализать, но с ошейником этого сделать было невозможно. В течение дня он предпринимал попытки избавиться от надоедливого воротника, но тщетно. Ошейник крепко обвивал шею. Кузьма напоминал настольную лампу и со стороны выглядел забавно. К тому же у него корсетом была перевязана грудь. Такие меры были временными — до заживления ран.
   Неделю спустя, ранним утром, к дому Алексеевича подъехало несколько машин. Алексеевич вышел с охотничьим снаряжением. За день до этого с Кузьмы сняли бандаж и назойливый ошейник. Кузьма завилял хвостом — снова охота. Но хозяин прошёл мимо, оставив Кузьме миску тёплой каши. А вернулся только после обеда. От его одежды пахло лесом и многим ещё, но того аммиачного запаха, который был как антагонист противен, так и наиболее иском, Кузьма от хозяина не учуял. Хотелось снова в лес. Воспоминания о Герде стали всё реже.
Силы возвращались, а вместе с ними возникло острое желание к активным движениям. Очень хотелось бежать без оглядки по зелёной луговине, подгоняемым ветром. Ловить окружающие аккорды простых луговых запахов, различать запахи трав и цветов и ещё множество едва уловимых оттенков. Но вот среди этих нот пробивается приторно-сладкий, который перерастает в резкий запах. Кузьма мог бы узнать этот запах из миллиона других. Замедляет движение и продолжает втягивать воздух. Да, это запах его добычи, и она перед ним. Ещё мгновение — и он налетит на мохнатую шкуру, как тогда в лесу.
   Делает остановку, всматривается. Источник запаха перед ним, но визуально зверя не наблюдает. Что за наваждение? Он чувствует запах и слышит — да, слышит недовольное фырчанье, но визуально зверя нет. Крутит шеей по сторонам и опускает взгляд под ноги. Перед ним сжавшийся в клубок фырчащий ёж. Кузьма подносит к ежу морду вплотную и обнюхивает. Ёж резко раздувается, и острые иголки тычутся Кузьме в нос. Кузьма вздрагивает, но боли не ощущается — её нет.
   Сонное видение улетучивается. Кузьма встал на ноги и походил вдоль вольера. Ощущал себя неловко. Это ж надо такому привидеться. Походив ещё немного, подошёл к миске и увлёкся едой.
   Было утро. Раны заживали и почесывались. Острой боли больше не было. Алексеевич после неудачной охоты куда-то исчез на несколько дней, а вместе с ним исчезла машина из гаража и прицеп, на котором Алексеевич вывозил Кузьму и Герду на охоту. По вечерам вдоль улиц, на поводке, Кузьму выгуливала дочь хозяина Алина, которая хоть уже и училась в колледже, но была худенькой девушкой. Алина на протяжении всей прогулки то и дело одёргивала поводок со строгим ошейником. Не привыкший к поводку Кузьма мог резко дёрнуться за увиденной им через дорогу кошкой. Шипы ошейника больно впивались в шею, лишь на время усмиряя пса.
   На севере часто лаек использовали как ездовых собак, готовых к длительным переходам в стужу и ненастье, поэтому в этой породе развилась необычайная выносливость и потребность к активным движениям. Прогулки в большой мере выматывали Алину, для пса это были мизерные нагрузки.
Одно время Кузьму и Герду, когда у Алексеевича не было возможности выгуливать собак, выпускали на само выгул. По вечерам они бегали рядом с домом, но после того как у соседей стали пропадать кошки и домашняя птица, само выгул прекратили. Хотя никто не видел, что к этому причастны собаки Алексеевича. Во всяком случае, как только он перестал их выпускать — жалобы прекратились.
Хрупкая Алина не в силах была совладать с двумя собаками. Прогулки на поводке случались, но в крайне редких случаях, когда Алексеевич уезжал. Для выгула он оборудовал прицеп: обшил его уголком и швеллерами, обил фанерой, а сверху — нержавеющим металлом. Разделил на четыре части, обустроил металлические решётчатые двери. Если организовывалась большая охота, Алексеевич брал прицеп и заезжал за Мишей и его собаками. Во все другие дни, за исключением непогоды и нечастых отъездов Алексеевича, Кузьма со своей напарницей путешествовали по близлежащей округе вдвоём.
________________________________________
Как раз хозяина не было дома уже третий день. До этого — курс реабилитации, а так хотелось вдоволь побегать по луговине. Погода стояла пасмурная, по ночам уровень термометра приближался к нулю, и это в середине октября! Морозов Кузьма не страшился, но тело изнывало без нагрузок. Ночью плохо спалось. Что-то мешало, отвлекало и звало. Встал. Прошёлся по вольеру. Всё на месте. Принюхался к дуновению ночного прохладного ветра. В запахах ничего нового. Поднял голову вверх — светит, как ночной фонарь, круглая и плоская, и ещё ухмыляется. Ну как тут не завыть. Перебудил всю спящую округу. Где-то далеко из всех собак басистым лаем его поддержал соседский алабай. До Альбатроса с Дианой он не докричался — видимо, спали крепким сном. Выглянувшая Алина прервала ночное выступление маэстро, угостив дополнительной порцией мясных обрезков. Ночной дожор — что у людей, что у собак — всегда благоприятствует сну. Только люди часто забывают выгулять лишние калории, в отличие от животных.
   Утром Алина выпустила Кузьму во двор, в задней части которого был огород. Весной и летом туда для Кузьмы и Герды вход был закрыт. Но сейчас урожай был собран. По периметру всей территории — двухметровый железный забор, поднятый от земли на пятнадцать сантиметров. По низу — металлическая сетка.
   Кузьма обошёл всю территорию, нужные места приметил и наметил. В конце огорода росли густые кусты колючей малины. За этой частью огорода был прилегающий соседский участок, и оттуда доносились запахи домашней птицы: кур, индоуток и индеек. А ещё там жил петух, который чуть свет будил своим кукареканьем всю округу. Из своего вольера Кузьма часто слышал запахи этих пернатых, но чужая территория была для него табу. Другое дело, если бы эта птица перелетела через высоченный забор... На всякий случай Кузьма несколько раз обнюхал кусты и, во избежание нарушений территориального суверенитета, пометил их.
   Прошёлся сквозь ряды выкопанной картошки, где учуял затхлое аммиачное амбре. Мышь. Присмотрелся повнимательнее — а вот и норка. Но копать не стал, хотя от безделья можно было бы размяться. Кузьма знает, что у мышей сквозные норки с несколькими выходами. Бесполезное занятие, да и не мышелов он. Это глупые собаки отвлекаются на всякую мелочь. Кузьма себе цену знал. Лишь фыркнул несколько раз в норку и пометил. Пусть мышь теперь боится.
________________________________________
   Провинция продолжала многовековой уклад, живя своим подворьем, сажая огороды и выращивая домашний скот. Из разговоров между охотниками Кузьма слышал о существовании больших городов, мегаполисов. Там есть огромные дома высотой с гору. И в самом высоком из домов есть ресторан, куда Фёдор Алексеевич поставляет мясо добытого зверя. Запах большого города Кузьма не раз чувствовал — он исходил от одежды охотников, которые почему-то больше всех норовили погладить и приласкать Кузьму. Этот стойкий аромат, если его разложить по нотам, напоминал по отдельности: шлейф амбры, сандала, мускуса, агарового дерева, турецкой розы, пачули, иланг-иланга. От этих охотников никогда не пахло сторонними собаками. А если и был какой-то сторонний запах, то он мог ассоциироваться с запахом ткацкого станка или нафталина.
Ближе к обеду вернулся Фёдор Алексеевич. Кузьма к тому времени был в вольере. Из прицепа Алексеевич на руках извлёк большого щенка.
— Смотри, Кузьма, какую я тебе напарницу привёз! Её Мона зовут. Теперь будете дружить.
Издали Мона напоминала по окрасу и пропорциям Герду, только была существенно младше. От привезённого щенка исходил даже запах, схожий с запахом Герды. Неудивительно — ведь Герда и Мона были из одного белорусского питомника и, возможно, состояли в родстве.
   У всех собак Алексеевича имелась родословная и был оформлен паспорт. Они были участниками многих соревнований и выставок, показывая лучшие результаты. В гостиной у Фёдора Алексеевича был оборудован уголок для наград его питомцев, которыми он гордился. Отчасти это были и его награды. Алексеевич не просто любил своих питомцев — он жил ими. Прививки и визиты к ветеринарам на осмотр, обработка от клещей и прочих паразитов, уборка вольера, чистая вода и сытое питание, и витамины, и прогулки. Охота, которую нужно любить и словно детей воспитывать, раскрывая и совершенствуя в них навыки, спящие в крови. А уж потом показывать результаты.
   Рекордсменом по наградам был Кузьма, о рабочих качествах которого было известно охотникам далеко за пределами района. Охота с Кузьмой многократно увеличивала шансы на добычу. В охотничьих байках Кузьма при жизни становился легендой. И вот такому титану в напарницы привезли — хотя и подрощённого, но всё же щенка. И какой реакции от него ожидал Алексеевич? Развернувшись, Кузьма манерно пошёл в вольер. Такие напарники ему не нужны.
________________________________________
   В этот же день ближе к вечеру хозяин решил вывести собак выгулять на луговине. У Кузьмы окончательно затянулись раны, и кости изнывали по хорошим нагрузкам. Как только Алексеевич открыл вольер, Кузьма, виляя хвостом, притушился бочком о ногу хозяина, петлёй взял разбег и ловко запрыгнул в открытый отсек прицепа.
С Моной произошёл конфуз. Выбежав из вольера, она принялась бегать по двору. Алексеевич — за ней. Мона восприняла это как игру в догонялки и всячески изворачивалась от преследовавшего её Алексеевича, пока не была зажата в угол и насильно помещена в отсек прицепа, в котором за происходящим наблюдал Кузьма. В какой-то момент ему захотелось порезвиться, поиграть в салочки, и он уже хотел выпрыгнуть из незакрытой клетки прицепа, но вовремя спохватился, учуяв совсем неигривый настрой хозяина.
   Как только Мона оказалась запертой в клетке, она принялась скулить — ей хотелось продолжать затеянную игру. Алексеевич обратил внимание на ожидавшего Кузьму, который высунул морду из открытой клетки. Почесав ему грудь, завёл с Кузьмой монолог:
— Скучаешь по Герде?.. Я тоже по ней скучаю. Но её нет, а ты есть, и тебе надо жить. Ты ещё в расцвете сил. Да, Мона ещё глупая и непослушная, но кровь у неё отличная. Я за неё с английским герцогом конкурировал — хотел её у нас перекупить. Спасибо братьям-белорусам: они знают за тебя, знают,      что не ради развлечений её отдают.
   На лугу на собак были надеты ошейники с GPS-датчиками, которые цеплялись при каждой прогулке и охоте. Хозяин с планшета мог отслеживать координаты собак, их маршрут движения. И по первому зову они должны были вернуться к нему.
   На прогулке произошёл очередной инцидент. Как только собаки были выпущены на луг на волю, Кузьма по заведённой привычке пометил колесо машины — а то от дальней дороги оно утратило ранее установленные метки. Поверх метки пса Мона бесцеремонно и демонстративно поставила свою. В это время Кузьма метил колесо прицепа и от увиденного замер в оцепенении от такой беспардонности и неуважения к старшему. Мона тем временем следовала за Кузьмой, намереваясь завладеть новой меткой.
   Реакция была молниеносная. Прихватив за холку, он массой тела навалился сверху, прижав Мону к земле. Поверженная Мона заскулила — куда ей сопротивляться такому псу, как Кузьма, превосходящему по ловкости и силе. Рассчитывая, что инцидент исчерпан и точки поставлены, Кузьма ослабил хватку, повернулся, намереваясь поставить свою новую метку на колесо. Однако Мона проявила коварство: напала сзади, вцепившись уже достаточно острыми и сильными клыками Кузьме в основание хвоста. От неожиданности тот подпрыгнул и, ощетинив шерсть и ощерив пасть, приготовился напасть на Мону. Но в этот момент вмешался хозяин, который наблюдал за происходящим со стороны. Окликнув пса, он принялся чесать ему широкую грудь. Для Кузьмы это была одна из высших похвал, и от хозяина он удостоился её за сегодняшний день второй раз. А для Моны прогулка была окончена — Алексеевич вернул её в клетку прицепа.
   На следующий день Мона была более покладистой, следовала за Кузьмой, боясь его опередить, даже когда пёс останавливался наметить примечательное место. В слежавшейся траве Мона учуяла запах ежа и, направившись к нему, принялась раскапывать ветки и траву, под которыми он был скрыт. Кузьма раньше учуял запах и, так как этот зверёк не являлся предметом охоты, пропустил его. Сейчас ему было любопытно наблюдать, как неопытная Мона уколется об острые колючки ежа. Приблизив свою морду к ежу, Мона втянула воздух и шумно фыркнула. Где-то далеко сидевший внутри предок подсказывал и направлял её. Потеряв интерес к ежу, она двинулась дальше, идя следом за Кузьмой.
   Кузьма увлекал Мону с луга в лес, где таилось огромное множество запахов. В лесу они были спрятаны, будто духи во флаконе. Кузьма с лёгкостью считал каждый аккорд, каждую ноту этих запахов. Для Моны большинство запахов было в новинку. Она с лёгкостью отличала растительные запахи от животного происхождения. Так, уловив запах куницы, ей очень хотелось отличиться. Но если ежа она увидела вживую, то близость куницы на верхушке дерева только ощущалась. Встав на задние лапы, Мона оперлась передними на широкий ствол раскидистой сосны и принялась облаивать добычу. Подошедший Алексеевич сделал выстрел в воздух. Выругавшись, отогнал собаку от дерева.
   На прозвучавший грохот выстрела Мона отреагировала спокойно. Собака не должна шарахаться от близкого звука выстрела. Не должна бояться крупного зверя и не должна отвлекаться на мелкого. Первый страх — врождённый, такая собака выбраковывается как непригодная к охоте. Второй страх — приобретённый: встретившись с острыми клыками, копытами или рогами, собака боится быть травмированной и держится на расстоянии от дичи. А что касается отвлечений на всякую мелочь — тут или собака молодая и необученная, или глупая. Изъян с куницей относился к неопытности, и так как Мона была хорошей ученицей, он больше не повторялся.
   На следующей прогулке им удалось выследить по следу и поднять лисицу.   Зверь покрупнее, но и он не является предметом охоты, хотя во многих регионах за лисью шкурку платят неплохие деньги. Но стоит ли мараться из-за одной лисицы? К тому же выстрелом можно спугнуть более крупного зверя, притаившегося в лесной чаще. Остановившийся Кузьма своим примером дал понять Моне, что отвлекаться не стоит.
   К тому же в лесу был найден слабый, двухдневный кабаний запах. Кузьма, учуяв, активнее завилял хвостом. Подошедшая Мона тоже уловила неповторимые нотки запаха, от которого одёрнуло будто током. Было что-то в этом запахе такое, от чего быстрее побежала кровь по венам и поднялось настроение. Подражая Кузьме, Мона завиляла хвостом.
   Кузьма обучал Мону премудростям охоты. Как правильно брать след и идти по нему, не теряя. Как не отвлекаться на посторонние запахи. Любили собаки и порезвиться, бегая друг за другом, тренируя скорость и ловкость. Мона была готова и ждала настоящей охоты, на которую Алексеевич её не брал. Кузьма же напротив не пропускал ни одной. По возвращении собак кормили потрохами и обрезками мяса с щетиной кабаньей шкуры. Такая еда надолго давала ощущение сытости.
________________________________________
   Через несколько месяцев, когда земля была укрыта плотным снегом, Фёдор Алексеевич с раннего утра погрузил собак в прицеп. Дорога была далёкой. Обычно на прогулку в лес или на охоту выезжали в пределах района, а тут дорога заняла целых три часа. В пути собаки слегка утомились. Прибыв на место, хозяин взял Кузьму с Моной и скомандовал «Рядом». Собакам после дороги хотелось побегать, размять косточки. Кузьма, знающий, что с хозяином шутки плохи, подчинился команде и смирно плёлся у ног Алексеевича. Мона следовала за Кузьмой. Но увиденная невдалеке кошка вызвала у Моны девиантное поведение. Инстинктивно сработала кровь охотника, и она резко дёрнулась в сторону добычи, забыв, что находится на поводке. И тут же была одёрнута с силой Алексеевичем. Строгий ошейник впился в шею собаки, от внезапной боли Мона заскулила. Ошейник умерил ретивый нрав. Второй раз испытывать неприятные ощущения Мона уже не пожелала.
   Место, куда были доставлены собаки, было знакомо Кузьме. Он был здесь с Гердой. Это был тренировочный полигон для молодых необученных собак. Здесь их знакомили со зверем. С позапрошлой осени на базе обитал изловленный охотниками поросёнок кабана с забавной кличкой Витаминчик. За полтора года этот Витаминчик стал вполне увесистым кабанчиком под сто пятьдесят кило веса и с клыками около десяти сантиметров. На полигоне он был что-то наподобие тренажёра. Мирно пасся в вытянутом загоне. Знал свою территорию и не желал непрошеных гостей, особо раздражаясь на собак, которые его не раз кусали за разные части тела. Но бывали случаи, что и собакам доставалось от клыков Витаминчика — ведь к нему на притравку свозили всех необученных собак с близлежащих районов. Охотники любили наблюдать за работой своих питомцев.
   Первую в загон впустили Мону, которая, не испугавшись, принялась облаивать кабана, норовя зайти ему за спину и куснуть за хвост. Витаминчик, хотя и воспитывался в охотхозяйстве, домашним не стал. За несколько минут до появления Моны он был выпущен из ловушки и хотел бы поесть. С молодыми, неопытными собаками он расправлялся коварным приёмом. Присев на задние ноги, подпускал на близкое расстояние, а поднявшись, броском снизу вверх атаковал обидчиков. Сбивал с ног и новыми бросками с движением головы влево-вправо, вверх-вниз продолжал свою вендетту.
   Мона, ощетинившись, брызгала слюной и что есть мочи облаивала зверя. Не поддаваясь провокациям, на пружинистых ногах держала расстояние. Витаминчик прижался к забору спиной, уйдя в глухую защиту и дожидаясь, пока не уберут Мону из загона. Сзади он был защищён забором, а в лобовую атаку собаке идти — всё равно что на укреплённую стену или на смерть.
Но к разочарованию Витаминчика он услышал ещё один голос собаки. Уверенный и злой. Появившийся в загоне Кузьма знал методы, как отогнать кабана от стены и заставить его ретироваться. В тот момент, как Витаминчик отвлёкся на Мону, ловкий Кузьма оказался с правого бока и резким броском, сделав выпад, цапнул кабана за ухо. Но трепать не стал — отпрянув, снова оказался вне досягаемости Витаминчика.
   Обидно, когда превосходишь по силе, но уступаешь в ловкости. Несколько попыток атаки непрошеных гостей оказались тщетны. Появившийся пёс навязывал свои правила, будто играя с Витаминчиком. Всем видом показывая своё превосходство. С таким тяжело мириться, и Витаминчик предпринял более длительную атаку на Кузьму — но был схвачен за пятую точку Моной. От боли кабан подпрыгнул на месте и, присев, стряхнул с себя Мону, которая пружинистыми движениями снова оказалась вне зоны досягаемости клыков. Развернувшись, он вздумал преследовать молодую обидчицу, но был снова прихвачен более мощными клыками Кузьмы.
Затравленный зверь, не желавший более быть укушенным, бросился наутёк вдоль загона. Мона и Кузьма с прерывистым лаем кинулись вслед. В конце загона, на более открытой местности, зверь снова был посажен на пятую точку, и если бы собак не окликнул Алексеевич, их клыки не раз пронзили бы плотную шкуру Витаминчика, у которого и так с одного бока отсутствовала шерсть, а кожу покрывали бело-жёлтые струпья незаживающих ран.
   Грязные и мокрые собаки снова были взяты под поводок. За территорией загона собаки получили от Алексеевича заготовленное лакомство в виде кабаньих хрящей. За поеданием лакомства Кузьма бросил небрежный взгляд на Мону, которую слегка лихорадило. Можно понять — это первый её трофей. Ещё каких-то четверть часа она находилась на волосок от гибели, но инстинкт самосохранения и кровь древних предков уберегли её от тяжёлых ран, а возможно — и от смерти. Вечером, уже дома, собаки получили от Алексеевича шикарную гречневую кашу с обрезью кабаньего сала.
________________________________________
   Через несколько дней выдалась отличная для охоты погода. Ночью шёл небольшой снежок, покрыв белым полотном землю. Фактически снег скрыл все следы зверя, которые хранила земля, наслаивая запахи. Но каждый новый след был виден охотнику, и его остро чувствовало обоняние собак. Ещё затемно к дому Алексеевича стали съезжаться охотники его коллектива. Михаил привёз своих псов — уже знакомых Альбатроса и Диану. В прицепе одной из машин были аж сразу четыре пса-гончака.
   Намечалась масштабная загонная охота — восемь собак и около двадцати охотников. Планировалась отработка кварталов. Разделившись на машинах, охотники объезжают округу, уделяя особое внимание полям, где когда-то росли кукуруза или подсолнечник. Где-то комбайн не срезал, где упало и примялось. Потери аграриев — корм зверью зимой.
   Проезжая вдоль поля, некогда засеянного подсолнечником, одной из машин был обнаружен свежий кабаний след. Скинута остальным геолокация. По карте определены точки обстрела — номера. Точка загона. К следу подъехали только владельцы собак — им же идти в загон. След вел в ложбину, где была густая поросль кустарника вербы и ивняка. По каналу связи сообщили, что следа выхода зверя не обнаружено. Охота началась.
Задачей загонщиков было выгнать зверя из леса, чтобы спасаясь, он вышел на расставленные номера — по сути, угодил в ловушку. Алексеевич в этот день решил опробовать в загоне финскую дудку, которая, несмотря на малые габариты, производила громкий звук сродни паровозному гудку. Такой звук резал слух человеку, не говоря о звере, который привык прислушиваться к каждому шороху. А тут — шум на всю округу. О каком спокойном отдыхе говорить? В голове одна мысль: бежать от источника звука, как можно быстрее бежать. Но что делать, когда одна часть тебя, состоящая из инстинктов, нагоняет страх, подсказывая бежать, а вторая, поопытнее, успокаивает и подсказывает остаться в укрытии? Конфликт разрешился приближающимся лаем собак, которые взяли след и движутся в его сторону.
Лайки тихо идут — до визуального контакта со зверем ни звука. Гончаки же, как только взяли след, будто бахвалятся, предвосхищая результат, издают лай. Дают зверю несколько минут форы — иногда этого времени достаточно, чтобы сделать петлю, пустить собак по ложному следу и ускользнуть.
   В одно мгновение страх пересилил, и кабан, встав на ноги, тронулся. На скорости зверь торпедой вошёл в густые заросли ивняка, не боясь пораниться. Для разгона нужен простор. А по его же следу уже пробирается гончак, который слегка запутался в ветках, но продолжал звонко лаять, оставаясь на пути встревоженного зверя. Небольшой разгон, кивок головой снизу вверх — и препятствие в виде гончака устранено. У собаки нет шансов увернуться: она зажата густой стеной плотно растущих стволов и веток.
   Кабан продолжил путь и, вырвавшись на простор, неожиданно столкнулся с Кузьмой и Моной. Собаки издали лай, который не прекращался всё преследование. К ним же спустя минуту присоединились Альбатрос с Дианой. Собаки выгоняли кабана на охотников, стоящих на номерах. Зверь, доверившись случаю, удирал что было мочи. Но как только оказался на открытой местности, с двух сторон прозвучали выстрелы — и зверь был сражён. Собаки были отозваны хозяевами и возвращены в клетку.
   Вернулись все, кроме гончака. Его хозяин не тратился на GPS-трекеры. Бывали случаи, что собака брала след косули и начинала преследование. Далеко уходила, терялась, но возвращалась к месту стоянки охотников. Хозяин собаки оставлял шапку или какую-нибудь иную вещь. Собака, вернувшись, находила эту вещь и оставалась при ней.
При помощи лебёдки кабанья туша была закинута в кузов одной из машин. Охота продолжилась. В это утро был ещё один удачный загон. К обеду вся охотничья процессия двинулась к зимовью — избушке, сделанной в лесу охотниками для отдыха. Пока разделывали туши, собакам дали возможность побегать по свежему снегу. Запахи дикого мяса их притягивали, и они одна за другой подбегали к тушке, выпрашивая кусочек повкуснее. Самые хорошие куски обрези всегда заслуженно доставались Кузьме. Но несколько кусков из рук Алексеевича достались и Моне.
   Это были первые трофеи, добытые Моной. До конца зимы Кузьме и Моне удалось обнаружить и вывести на охотников лося, трёх косуль и двух кабанов.
________________________________________
   С приходом весны случилось так, что машины к дому Фёдора Алексеевича подъезжали, и он, облачившись в свой привычный охотничий костюм, уезжал с другими охотниками — по птице. Кузьма с Моной оставались дома, и их прогулки были ограничены территорией двора и огорода.
   Инстинкты: если не берут на охоту — мы устроим её сами. Преодолев колючие кусты сухих стеблей малины, Мона организовала подкоп, проникла на соседскую территорию, где первой её добычей стал увесистый пёстрый петух, который хотел воспрепятствовать набегу на его курятник. Инстинкты предков взыграли, и резким движением Мона перекусила птице шею. И через лаз потащила в свой двор, где вместе с Кузьмой по трапезничали, а недоеденные остатки прикопали на другом конце огорода.
   При следующей прогулке уже и Кузьма принял участие в вылазке. Жертвами их пиратского нападения стали курица и утка, которую Кузьма честно положил на порог хозяина, разделив с ним свою добычу. Курица была съедена без остатка — лишь редкие перья могли бы указать на её пребывание здесь.
   Как добросовестный сосед, Алексеевич нашёл место подкопа и пошёл с повинной к соседям, которые недоумевали, куда делись петух с курицей и утка. Лаз был заделан, а собаки лишились права свободного выгула в огороде. Что с них взять — ведь охотничьи инстинкты в них заложила мать-природа. Дни без охоты, без привольного простора, леса и полей были сродни испытанию. За считанные дни округлялись бока, появлялся лишек в весе, за которым ощущалась сила, но терялась скорость и ловкость.
________________________________________
   Ближе к середине весны, после длительного перерыва, возобновилась охота на крупного зверя. На территорию зашли новые кабаньи шайки, усердно осваивавшие новые земли. Один из егерей, с которым Алексеевич имел приятельские отношения, сообщил ему, что обнаружил у себя на участке след секача весом под триста килограммов. Такая новость обрадовала Алексеевича — им овладел азарт. Кабан на территории, и выследить его — дело времени. Такому кабану может быть три-четыре года. Такое длительное время жизни свидетельствует о том, что зверь матёрый и не так-то просто будет его добыть. Но сам процесс охоты тем и хорош. Чтобы произвести единственный выстрел, нужно затратить много сил и времени. Трофей повышает градус накала, выдаёт организму дополнительную огромную порцию адреналина.
   Надо действовать оперативно, чтобы никто другой не опередил. Зверя решено было брать малыми силами — как только прояснится, какая тропа у этого зверя.
   Помимо Кузьмы с Моной, в охоте участвовал молодой пёс-лайка по кличке Вулкан, хозяином которого был тот самый егерь, обнаруживший след. Егерь хотел посмотреть Вулкана в работе — пса ему привезли из соседнего района, указав, что в его крови частичка Кузьмы. Но Алексеевич, как ни пытался вспомнить и как-то связать Вулкана с Кузьмой, так ему это и не удалось.
Поздно вечером удалось обнаружить тропу, а утром охотники были у следа со своими собаками. Оказавшись в поле у следа зверя, Вулкан, бросив след, удалился в поле и стал мышковать — прыгая на одном месте у норки мыши.
— Тебя дико обманули, — с усмешкой сказал Алексеевич егерю.
В то время как Кузьма с Моной исчезли из вида, идя по следу, Вулкан продолжал мышковать.
   След был свежий, но за ночь зверь мог далеко уйти, а мог и задержаться в лесу. Для этого предусмотрительный Алексеевич намазал машинным маслом несколько стволов деревьев, предварительно обмотав их мешковиной. Кабан — огромный любитель потереться о такое дерево. Машинное масло для зверя — что одеколон.
   Официально сезон охоты был закрыт. Не каждый охотник готов идти на нарушение закона. Поэтому когда ночью Алексеевич собирал коллектив, не многие изъявили желание принять участие. Для таких, как Алексеевич, охота — образ жизни. Адреналин. Без него сердце не бьётся. Добыча — это не мерило пропитания. Большая часть мяса раздавалась по друзьям, среди которых были и те, кто должен осуществлять контроль за охотой, и люди, осуществляющие контроль за этими людьми, и их руководство, которым то голову надо — с клыками или рогами на стену, то ножку для ножа, шкуру, мясо или тушёнку. Опять же патроны купи, бензин, запчасти. Да и двух собак содержать — недешёвое удовольствие.
   След то терялся, то находился. У одного из деревьев с машинным маслом след был снова обнаружен. Но потом утерян. И только в полдень, когда казалось бы, надежды найти зверя уже не было, Кузьме удалось вновь учуять свежий след. К тому времени охотники, потеряв всякую надежду, уставшие, помышляли о доме, а одна из машин и вовсе уехала.
Прозвучавший глухой лай в глубине леса мог свидетельствовать об одном: Кузьма вышел на добычу. По навигатору собаки были на одном месте. Лай продолжал усиливаться. Охотники взбодрились и двинулись к собакам. Масштаб леса не позволял организовать загонную охоту, да и о предстоящей вылазке не многие были оповещены.
   Когда охотники добрались до места, они обнаружили, что Вулкан и Мона удерживают секача-трёхлетку на четверть тонны. Кузьма же наблюдал за травлей, прижавшись к дереву и изредка издавая короткий, но громкий лай. Если бы не подошедшие вовремя охотники — неизвестно, чем бы всё окончилось. Мощный корпус зверя с одного бока был повреждён — имел гниющую рану. Такие обычно самцы наносят друг другу во время гона, в борьбе за обладание самкой. Сам факт, что кабан странствовал в одиночку, указывал на то, что, несмотря на исполинские размеры, он встретился с более сильным противником или был изгнан из семьи.
   Прицельными выстрелами с расстояния не более десяти метров кабан был повержён навзничь. Пуля всё же будет помощнее клыков.
________________________________________
Подхваченный на руки хозяином, Кузьма в спешке был доставлен к машине, а затем — к ветеринару, который был заранее извещён о визите и на веранде приготовил для Кузьмы операционную палату. На этот раз рана была настолько глубокой, что перед тем, как засыпать рану цефтриаксоном, ветеринар развёл в стороны концы плоти в районе груди и впервые в своей практике увидел воочию, как бьётся сердце пса — с каждым ударом цепляясь за жизнь.
   Кузьма ещё в машине потерял сознание от потери крови. Но важные артерии были не задеты. Ветеринар давал шансы меньше двадцати процентов на благополучный исход и сто процентов, что на этом карьера Кузьмы как охотника закончилась. После операции переносить пса побоялись, оставив на хирургическом столе.
   На следующее утро Кузьма очнулся, но сил подняться не было. Тогда он стал ловить запахи. Обоняние его не покидало, хотя запахи перебивали резкие ароматы спиртовых растворов, стоявших на полке, и рядом с ней — банка с ихтиоловой мазью. Левый бок зудел и чесался, но всё, на что был способен Кузьма, — ловить запахи и еле слышно подвывать. В горле пересохло, и образовался какой-то неприятный ком, который удерживал челюсти. Ещё Кузьма в очередной раз ощутил на шее воротник, который мешал изогнуться и полизать перебинтованную рану.
В обед появился доктор. Из бутылки он буквально влил свежий наваристый бульон в горло Кузьме и сделал в холку очередной укол антибиотика.
К вечеру Кузьма в лежачем положении был доставлен в собственный вольер, пол которого был застлан душистым сеном.
— Если к утру не подымится, — констатировал ветврач, — то всё, с собакой можно попрощаться.
   Перед сном Алексеевич вколол очередную порцию лекарств и напоил бульоном. Ночь прошла в бредовом тумане. Кузьма вспоминал, как секач рванулся на Мону, как он вцепился ему в заднюю ляжку, от которой смердело санинной, как ему удалось посадить на пятую точку этого монстра. Победный лай и прыжок вдоль кабана. Что-то обожгло грудь. Из груди на передние лапы полилась горячая липкая жижа. Ноги стали ватными, и если бы не дерево, о которое оперся Кузьма, то наверняка свалился бы. Выстрелы. И запах Алексеевича. Невесомость и полёт. Всё во сне, но как наяву, выдавала память события минувших дней.
   К утру Кузьма не поднялся. Но и не умер. Лежал на подстилке из душистого сена, дышал тяжело, прерывисто, и когда Алексеевич подходил — бил хвостом по дну вольера. Один раз. Тихо. Как будто говорил: я ещё здесь.
На третий день доктор пришёл сам. Посмотрел глаза, пощупал пульс, развёл бинты на груди. Рана дноила, но гноя не было.
— Живучий, — сказал ветеринар. — Как и все его двадцать раз до этого заживет но шить больше его не буду. Пусть само затягивается. Ещё месяц — и можно будет выгуливать. Но охота... — он помолчал. — Охота — это как повезёт. Грудь — не лапа, не бок. Там всё близко к сердцу. Ещё один такой удар — и никакой я уже не помогу.
Алексеевич кивнул. Не спорил. Но Кузьма знал по запаху хозяина — тот не поверил. Или не захотел поверить. От Алексеевича пахло решимостью и седельной мазью, и это означало: охота будет.
   Неделя тянулась как месяц. Кузьма лежал, ловил запахи и слушал. С улицы доносились голоса: соседский алабай басил за забором, где-то далеко тявкали мелкие дворовые — их Кузьма не удостаивал внимания. Мона в соседнем отсеке вольера скулила и скребла лапой перегородку. Ей было скучно. Она не понимала, почему Кузьма не выходит, не играет, не бежит. Она была ещё слишком молода, чтобы понимать, что такое смерть — и как близко она стояла.
   Алексеевич приходил трижды в день. Утром — каша с потрохами. В обед — бульон. Вечером — снова каша и укол в холку. Кузьма терпел укол молча, только закрывал глаза. Шишки на холке уже не было — за годы кожа загрубела, и игла входила как в дерево.
   На десятый день Кузьма встал. Постоял на ногах, покачнулся. Сделал шаг. Ещё один. Дошёл до миски — и впервые за десять дней поел сам, без шприца с бульоном. Алексеевич, наблюдавший из-за угла, отвернулся и вытер лицо рукавом. Он думал, что Кузьма не видит. Но Кузьма видел. И чуял: от хозяина пахло тёплым, горьким, тяжёлым. Это был запах человека, который долго боялся и теперь отпустил страх.
Шрам зудел нестерпимо. Кузьма лизал его, потом теребил зубами, будто пытался снять эту чужую, жёсткую корку. Алексеевич подошёл, мягко отвёл его: «Не трогай. Пусть заживает».
— Хватит, — сказал Алексеевич. — Заживёт. Ты у меня ещё побегаешь.

   Зима выдалась снежной, и охоты следовали одна за другой. Кузьма и Мона работали в паре, и с каждой охотой слаженность росла. Кузьма уже не поправлял Мону — она знала, как брать след, как не отвлекаться, как заходить зверю за спину. Если Кузьма садил кабана, Мона кружила с другой стороны, не давая зверю развернуться. Если работали по лосю — Кузьма держал зверя лаем, а Мона заходила с фланга, отрезая путь к воде. Они читали друг друга без звука — по движению, по повороту ушей, по тому, как один менял направление и второй тут же подстраивался.
   Алексеевич наблюдал за ними с планшетом, по GPS-трекам. На экране две точки — красная и синяя — двигались в лесу синхронно, как две птицы в стае. Он показывал экран Мише:
— Вишь? Не я их учил. Они сами.
Миша кивал. Он помнил Герду. И видел, что Мона — не замена. Мона — другое. Герда была ударом, тараном. Мона — умом, расчётом. А вместе с Кузьмой — получалось то, чего не было даже с Гердой: собаки дополняли друг друга.
   В январе, после оттепели, выпал свежий снег — лёгкий, пушистый, глубокий по колено. Алексеевич решил взять косулю. Не ради мяса — ради Моны. Ей нужна была самостоятельная работа по некрупному зверю, без Кузьмы, который вёл бы за собой.
На луговине у леса он спустил собак. Мона пошла первой — впервые впереди Кузьмы. Кузьма отстал на десять шагов, шёл тихо, не лая, только наблюдал.
   Свежий след косули читался легко — два раздвоенных отпытка в снегу, ровные, неглубокие: животное шло шагом, не бегом. Мона взяла след и двинулась, опустив нос к самой земле. Кузьма — за ней, на дистанции, сойдя на старый приём: не вмешиваться, дать молодому псу ошибиться и самому исправиться. Но это не значило, что он стоял без дела. Он читал лес на шаг вперёд: ловил запахи, которые ещё не дошли до Атамана, замечал, как камыш чуть шевельнулся не от ветра, как земля под ногой стала мягче — значит, зверь уходит в низину. Если Атаман сорвётся и пойдёт по ложному следу, Кузьма тут же подхватит. Но пока пусть учится. Пусть почувствует, где он прав, а где — нет.

   Косуля лежала в кустах боярышника, на границе поля и леса. Мона учуяла её раньше, чем увидела, и остановилась. Кузьма тоже остановился. Мона повернулась к нему — уши вперёд, вопрос в глазах. Кузьма молчал. Ждал.
   Тогда Мона рванула в кусты. Косуля выскочила как вспышка — рыжая, лёгкая, на длинных ногах, будто не касаясь снега. Мона залаяла — коротко, отрывисто, и бросилась следом. Кузьма не тронулся. Косуля — не кабан, задержать её нельзя, да и не нужно. Задача — выгнать на охотника.
   Мона гнала косулю по дуге, и та, доверившись скорости, вышла на открытый склон — прямо к Алексеевичу, стоявшему на номере. Выстрел прозвучал один раз. Косуля споткнулась и упала. Мона подбежала, обнюхала, оббежала кругом — и впервые в жизни подняла морду и залилась долгим, звонким лаем. Не тревожным — победным.
   Кузьма подошёл неспешно. Понюхал косулю. Потом Мону — коротко, морда к морде. И пошёл к хозяину. Ему не нужно было лаять. Он уже давно знал, как пахнет победа.
   В феврале Мона впервые ощенилась. Алексеевич заранее перевёл её в дом — в тёплую комнату, на подстилку из старых одеял. Кузьма в вольере скулить не переставал два дня. Он слышал Мону через стену, чувствовал её запах — тревожный, густой, с новыми нотами, которых раньше не было. Он не понимал, что происходит, но инстинкт подсказывал: что-то важное.
Пятеро щенков. Три кобеля, две суки. Один — серо-белый с чёрной холкой, как Кузьма. Другой — бело-палевый, как Мона. Остальные — вперемешку.
   За щенками выстроилась очередь — как когда-то за щенками Герды и Кузьмы. Алексеевич раздарил четверых. Пятого — серо-белого кобеля с чёрной маской на морде и глазами цвета тёмного мёда — оставил себе.
— Этот — от Кузьмы, — сказал Алексеевич, хотя все пятеро были от Кузьмы. Но в этом, пятом, он увидел что-то, чего не было в остальных. Не внешность — характер. Щенок с первых дней вёл себя иначе: не ластился, не скулил, не лез на руки. Сидел в стороне, наблюдал. Когда другие щенки возились и тявкали — он молчал. Когда Мона уходила из комнаты — он не скулил, а шёл за ней и ложился у двери.
Алексеевич назвал его Атаман.
   Мона щенилась ещё дважды. Каждый раз щенки уходили в хорошие руки — к охотникам, которые знали кровь Кузьмы и ценили её. Но Атаман остался. Рос быстро. К шести месяцам догнал Мону по росту, к восьми — перегнал. Окрас — Кузьмин, серо-белый с чёрной холкой, но морда шире, грудь мощнее, и лапы — крупнее, чем у отца. Не копия — свой. По характеру — тише Кузьмы, осторожнее. Там, где Кузьма бросался без раздумий, Атаман останавливался, оценивал, и только потом шёл. Не трусость — расчёт. Другой пёс, другая кровь, хоть и от того же отца.
В марте, когда снег уже осел и стал тяжёлым, Алексеевич взял всех троих — Кузьму, Мону и Атамана — на лося. Загонная охота, восемь собак, двенадцать охотников. Кварталы отрабатывали на берегу Дона, в смешанном лесу — берёза, осина, сосна, густой подлесок орешника.
   Кузьма взял след первым. Лось — не кабан, его запах другой: не аммиак, а мох, кора, болотная вода, тяжёлый мускус. Лось шёл по краю болота, проваливаясь в снег, и след читался как открытая книга — тяжёлые, глубокие отпечатки, с зацепами копыт, разрывами снежной корки.
Кузьма вёл молча. Мона — за ним, чуть правее, на параллельной тропе. Атаман — за Моной, повторяя её маршрут, как тень. Так учат: не вмешиваться, смотреть, запоминать.
Лось стоял в камыше, по брюхо в воде. Кузьма учуял его за тридцать метров — остановился, прижал уши. Мона вышла левее, Атаман — правее. Три точки в лесу, три собаки, которые держали зверя.
Лось — не кабан. Его не посадишь на пятую точку. Лось — семьсот килограммов, метра три в холке, и если пойдёт на собаку — не клыками, копытом. Одним ударом. Поэтому лайки работают по лосю иначе: не впиваются в тело, а держат на расстоянии, лают, кружат, не дают уйти вглубь леса, ждут охотника.
Лось поднял голову, посмотрел на собак. Решал: бежать или стоять. Мона залаяла первой — звонко, резко. Лось дёрнулся, шагнул из камыша, развернулся. Кузьма зашёл сзади и коротко гавкнул — один раз, как выстрел. Лось замер. Не от страха — от раздражения. Он был большой и не привык отступать перед собаками.
Атаман стоял справа, в десяти метрах, и молчал. Не лаял, не двигался. Ждал. Кузьма бросил на него короткий взгляд. Мона продолжала лаять, но не приближалась — держала дистанцию. Лось ещё раз посмотрел на собак и пошёл — не бегом, шагом, тяжело, проваливаясь в снег, в сторону номеров. Собаки — за ним, на расстоянии, не давая свернуть.
Выстрел прозвучал на опушке. Один. Лось рухнул на колени, потом лёг на бок. Собаки подбежали, обнюхали. Кузьма ткнулся носом в тёплый бок, фыркнул. Мона кружила, помахивая хвостом. Атаман подошёл, понюхал кровь на снегу — и отскочил, будто обжёгся. Первый раз в жизни он чуял кровь крупного зверя так близко.
Кузьма посмотрел на сына. Тот стоял над лосем, опустив голову, и в его глазах — глаза цвета тёмного мёда — было что-то новое. Не страх. Понимание.
   Как то зимой, когда ударили настоящие морозы и снег лёг ровным полотном, Алексеевич погрузил в прицеп Мону и Атамана. Кузьма прыгал следом — уверенно, привычно, как делал уже много раз до этого. Он знал: прицеп, дорога, запах леса, вольер — и дальше работа.
Алексеевич сомневался брать ли пса? Предстоят соревнования куда допускаются собаки  до 10 лет, Кузьма 5 раз брал на этих соревнованиях призовые места. Его там многие знали, но и оставить Кузьму в вольере он не мог. Ты едешь – сказал Алексеевич, будем с тобой зрителями Кузьма не понял слов, но понял интонацию, что то поменялось а что он не понял. Он сел у колеса, опустил уши, и следил за приготовлением. Хозяин рядом — этого достаточно.
До места доехали к полудню. У вольера уже кипела жизнь: машины, прицепы, собаки, голоса. Лайки, гончаки, пара борзых — чужие здесь, как гости на чужой свадьбе. Люди в камуфляже с планшетами — судьи. На вышках по углам — наблюдатели с рациями. У входа — стол с протоколом и секундомером.
Алексеевич зарегистрировал Мону и Атамана как пару. Получил номер — одиннадцатый. Пока заполнял бланк, Кузьма стоял у его ноги — спокойно, без суеты, но так, что его замечали.
К нему подходили. Не судьи — охотники. Те, кто знал его по прошлым годам.
— Ну, здравствуй, старик, — сказал один, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Погладил Кузьму по загривку, чуть задержал руку на шраме, который шёл от плеча к груди. — Всё ещё с нами?
Кузьма коротко фыркнул — не от радости, не от гордости, а как будто подтверждал: да, я здесь.
Другой — молодой, из соседнего района, впервые на этих состязаниях — протянул руку, но не решился коснуться. Просто смотрел.
— Это и есть Кузьма? Тот самый, что секача сажал за две минуты?
— Тот самый, — кивнул Алексеевич. — Двенадцать лет. Но нюх — как у щенка. И хватка — тиски.
Молодой кивнул, будто запоминал.
— Если бы он в вольер пошёл, я бы просто посмотрел. Ради науки.
Кто-то засмеялся. Кто-то промолчал. Но все смотрели на Кузьму. Не как на собаку — как на легенду, которая ходит рядом, дышит, шевелит ушами и не требует к себе внимания.
У стола регистрации старший судья — седой, коренастый, с погонами егеря на камуфляже — поднял глаза от протокола, увидел Кузьму и улыбнулся.
— Фёдор Алексеевич, — сказал он. — Регистрируешь?
Алексеевич на секунду замер. Потом кивнул.
— Регистрирую. Кузьма — вне зачёта. Как демонстрационный. Если можно.
Судья не стал спорить. Кивнул, записал.
— Можно. Вне зачёта — значит, баллы не идут, но работа оценивается. Пусть покажет молодым, как надо.
Он поставил галочку, закрыл папку. И в этот момент — со стороны загона, где ждали своей очереди собаки, — поднялся голос.
Рыжий в кепке — хозяин тех самых гончаков — подошёл к столу. Лицо красное, не от мороза — от напряжения.
— Как это — вне зачёта? — спросил он. — Это что, цирк? У нас правила для всех одни. Если собаке двенадцать — она либо в нормативах, либо дома. Зачем нам тут легенды показывать? Мы сюда работать приехали, а не на стариков смотреть.
Его поддержали. Не все, но достаточно. Один — хозяин двух западносибирских лаек, незнакомый, из соседнего района — шагнул вперёд.
— Я согласен. Если пускаете вне нормативов — тогда и моего пускайте. У меня кобель хромает, но нюх — золото. Стоявшие рядом охотники раздались смехом. 
Третий молча кивнул. Четвёртый пожал плечами, но не возразил.
Старший судья поднял руку — не грубо, спокойно.
— Стоп. Правила есть правила. Двенадцать — это выше лимита. Но… — он сделал паузу, посмотрел на охотников, потом на Алексеевича. — Есть вариант. Мы пускаем Кузьму вне конкурса. Он работает, мы фиксируем результат, но кубок он не получает ни при каких обстоятельствах. Даже если покажет лучшее время. Только грамота. И только если все согласны.
Тишина стала плотнее. Рыжий в кепке нахмурился.
— Грамота? — переспросил он. — То есть кубок — по правилам, а грамоту — за легенду?
— Именно, — сказал судья. — Кубок — по регламенту. Грамота — за мастерство. Это не награда за место, это признание школы.
Один из охотников — тот самый седой, что первым подошёл к Кузьме — кивнул.
— Мне нравится. Пусть работает. Пусть молодые увидят, как легенда читает лес.
Ещё двое кивнули. Рыжий посмотрел на них, потом на судью. Сжал челюсть, но кивнул.
— Ладно. Пусть. Но кубок — по правилам.
Судья посмотрел на Алексеевича.
— Фёдор, ты согласен? Кузьма работает вне конкурса. Результат фиксируем, кубок не идёт, только грамота.
Алексеевич кивнул.
— Согласен. Для него это не про кубок. Это про работу.
Судья снова кивнул, достал отдельный бланк, написал: «Вне конкурса. Демонстрационный запуск. Без права на призовое место». Поставил подпись.
— Тогда запускаем.

       Первой запустили пару гончаков — тех самых, рыжего. Засекли время. Собаки вошли в вольер и заголосили сразу — ещё не учуяв зверя, а будто бахвалясь. Лаяли громко, на всю округу, но без толку: носами шарили по верху, след не брали. Кабан лежал в овраге, в камыше, и не двигался. Три минуты — пусто. Пять — пусто. На восьмой минуте один из гончаков уткнулся в след, но пошёл в обратную сторону — кабан шёл на лёжку, а не с неё. Время вышло. Десять минут — не нашли. Сняли с испытания.
Рыжий стоял у сетки и молчал. Его позор. Его ошибка.
      Вторым запустили одиночку — кобеля восточносибирской лайки. Пёс вошёл тихо, нашёл след на третьей минуте, повёл. Но когда кабан встал и пошёл на него — дрогнул. Отскочил. Залаял с дистанции, не приближаясь. Пятнадцать минут держал зверя на расстоянии, кружил, облаивал, но ни одной хватки. Работал чисто, аккуратно — но без огня. Без злости.
Судьи поставили диплом третьей степени. Мастерство есть — смелости не хватает.
Третьей запустили пару рыжего — двух его лаек. Работали хорошо: след взяли на второй минуте, вели чисто, нашли кабана в ложбине. Но при задержании одна схватила кабана за голову, за щёку — неправильная, опасная хватка. Вторая работала чисто, но не подстраивалась к напарнице. Диплом второй степени. Рыжий принял его молча, сжал челюсть и отошёл.

— Кузьма! Вне конкурса! — крикнул судья у стола.
Алексеевич открыл вольер. Кузьма вошёл первым — спокойно, без рывка, как на прогулку. Уши вперёд, хвост чуть выше спины, корпус подан вперёд, ноги пружинят. Готов.
Секундомер щёлкнул. Время пошло.
Кузьма не стал шарить по верху — не гончак. Опустил нос к земле, к снегу, к следам. Три вдоха — короткие, резкие, втягивающие. Поднял голову. Повернул налево. Повёл.
На второй минуте Кузьма остановился. Уши вперёд, корпус напряжён. Запах ударил — густой, аммиачный, с хвоей и мускусом. Близко. Очень близко. Кабан лежал в камыше, в низине, в двадцати метрах. Кузьма не лаял. Стоял. Ждал.
Три секунды. Пять. Десять. Кабан не выдержал первым. Поднялся — тяжело, с хрюканьем, ломая камыш. Кузьма залаял — коротко, отрывисто, как выстрел. И рванул.
Кабан пошёл на прорыв — в сторону открытого склона. Кузьма — за ним, петляя змейкой, высчитывая тропку. Кабан метнулся влево — Кузьма уже там, хватает за окорок. Кабан крутанулся — Кузьма отскочил, снова заходил, снова хватал, не давая зверю развернуться.
Судьи на вышках переглядывались. Секундомер показывал две минуты сорок секунд — от входа в вольер до посадки зверя. Быстрее всех. Чище всех. Без лишних движений, без лишнего лая. Только работа.
Когда судья дал команду отозвать, Кузьма отскочил от кабана и побежал к сетке. Остановился у края, посмотрел на Алексеевича — не с гордостью, не с ожиданием, а как будто спрашивал: «Ну, видел?»
Алексеевич кивнул. Просто кивнул. Этого хватило.
Секундомер остановился. Две минуты сорок секунд. Лучший результат дня.

— Одиннадцатый номер! Пара! — крикнул судья у стола.
Алексеевич открыл вольер. Мона вошла первой — спокойно, без рывка. Атаман — за ней.
Мона повела так же, как учил Кузьма: без суеты, по следу, экономя силы. Атаман шёл следом, на параллельной тропе, готовый подхватить. На второй минуте они нашли кабана, на третьей — посадили. Секундомер показал три минуты десять секунд.
Слаженность — чистая, беззвучная. Мона вела — Атаман подстраивался. Атаман отрезал — Мона садила. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего лая.
Судьи снова переглянулись. Они узнали школу. Кузьмин почерк.
На пятой минуте судья дал команду — отозвать. Алексеевич окликнул. Мона отскочила от кабана и побежала к сетке. Атаман — за ней, но оглянулся — один раз, коротко, через плечо. На зверя. Будто сказал: я запомнил.
Секундомер остановился. Три минуты десять секунд — поиск и обнаружение. Двадцать секунд — задержание и посадка. Полный диплом. Первой степени.
Старший судья подошёл к Алексеевичу. Молча протянул руку. Алексеевич пожал.
— Чистая работа, — сказал судья. — Кто учил?
— Кузьма, — сказал Алексеевич.
Судья кивнул. Посмотрел на Мону, на Атамана. Потом — на Кузьму, который сидел у колеса прицепа, спокойный, с чуть опущенной головой.
— Передайте ему, — сказал судья, — что я помню. И что школа жива.
Потом судья взял в руки две бумаги. Одну — обычный диплом первой степени — протянул Алексеевичу для Моны и Атамана.
— За место. По правилам.
А вторую — плотную, с золотым тиснением — протянул отдельно.
— А это — для Кузьмы. «Гран при за мастерство и вклад в охотничью школу». Вне конкурса. Без места. Но с уважением.
Алексеевич взял обе. Кивнул.
— Спасибо. Ему будет важно.
Рыжий в кепке стоял в стороне. Молчал. Не подошёл. Его лайки получили вторую степень. Мона и Атаман — первую. Кузьма — грамоту «Гран при». С лучшим временем дня. Он видел работу. Он понимал — и именно поэтому молчал. Потому что, когда видишь настоящее мастерство — спорить бессмысленно.
        По дороге домой Алексеевич остановился у придорожного кафе, купил себе кофе и четыре чебурека. Три — собакам, один — себе. Мона съела за три укуса. Атаман — за пять, неловко, роняя крошки. Кузьма растягивал удовольствие и лакомился аккуратно, будто в ресторане.
Вечером, дома, Алексеевич положил диплом первой степени в папу а диплом  «Гран при» полученный Кузьмой, прилепил на двухсторонний скотч к стене.
        Кузьма в этот вечер подошёл к сетке. Мона ткнулась носом в щель перегородки — ткнулась и заскулила, и фыркнула, и завиляла хвостом так, что весь зад ходил ходуном. Будто говорила: мы были там, мы работали, мы взяли диплом. Я — смогла. Атаман — смог. Мы — твои.
Кузьма обнюхал Мону через щель. Потом — Атамана, который находился с противоположной стороны за глухой стеной. Чуял на них кабаньи запахи, запахи судейского антисептика и чужих собак. И под всем этим — запах работы. Чистой, выверенной, без срывов. Его школа. Его кровь.
      После состязаний будни пошли иначе. Раньше Мона и Атаман были «молодыми», которых нужно страховать, тянуть, подсказывать. Теперь Алексеевич брал их на охоту уже без этой осторожной опеки — не потому что стал жёстче, а потому что знал: они держат темп и понимают лес.
     Охота в будни — это не секундомер и не дипломы. Это ночь, когда мороз делает воздух звонким, и каждый хруст ветки слышен за сто шагов. Это ветер, который может принести запах зверя — или унести твой собственный запах прямо к кабану. Это тишина, в которой важнее не лай, а взгляд: как Мона поднимает ухо, как Атаман замирает на тропе, как Кузьма у будки чуть шевелит носом, будто всё ещё там, с ними, читает лес.
    Иногда Алексеевич брал Кузьму с собой — не в загон, не в работу, а просто рядом. Пёс ехал в прицепе, закрытый от ветра, и слушал дорогу: гул мотора, скрип снега, редкие голоса птиц. Когда останавливались, Кузьма выходил, нюхал воздух, смотрел на лес — не как на поле боя, а как на старый дом, где он помнит каждый запах. И если кабан был близко, Кузьма поворачивал голову к Алексеевичу и коротко фыркал — не для команды, а чтобы сказать: «Он там. Слышишь?»
    Мона и Атаман работали теперь не ради оценки, а ради результата. В будни не бывает «второго шанса» на ошибку: кабан не ждёт, пока ты поправишь хватку или перестроишься. Если Мона брала зверя за окорок — она держала, не отпуская, пока не подойдёт Алексеевич. Атаман учился не только резать путь, но и чувствовать момент: когда зверь уже готов крутануться — и нужно быть ровно там, где он не сможет развернуться.
    Однажды в середине января они вышли на крупного секача — матёрого, с рубцами на боках и тяжёлым шагом. Мона взяла след сразу, повела тихо, без лая, экономя силы. Атаман шёл следом, не наступая на её тропу, готовый подхватить, если зверь рванет вбок. Секач ушёл в густой подлесок, где даже человеку было трудно пройти. Там, в темноте, среди веток и снега, работа шла без зрителей, без секундомера, без судей. Только запах, движение и мгновенные решения.
   Когда всё закончилось, и секач был остановлен, Мона села у ноги Алексеевича, тяжело дыша, с мокрым от снега носом. Атаман стоял рядом, смотрел на лес, будто ждал, что зверь появится снова. А где-то далеко, у машины, в прицепе, Кузьма сидел, слушал тишину и знал: его школа сегодня снова сработала. Не на бумаге, не в дипломе, а в лесу. Там, где это важнее всего.
   В середине сентября, когда листья тронуло золотом, а ночи стали холодными и длинными, егерь позвонил Алексеевичу и сказал: в район зашла шайка из трёх кабанов. Один секач — матёрый, огромный, под триста килограммов. Две свиньи — по двести. Идут вместе, держатся кучно, рыщут по полям, разоряют картошку. Следы — как от плуга.
      Алексеевич собрал небольшой коллектив — пять человек, включая Мишу с Альбатросом и Дианой. Атамана брать не стал — молодой ещё, не готов к такому зверю. Взял Кузьму и — после колебаний — Мону. Она была на сносях, двигалась тяжело, но рвалась в лес так, что отказать не получилось. Когда Алексеевич открыл вольер, Мона метнулась к прицепу и запрыгнула в клетку с такой ловкостью, будто и не была беременной. Кузьма зашёл спокойно. Но когда проехали километр, он заскулил. Один раз. Тихо. Алексеевич не услышал — радио в машине играло. Но Мона услышала и ответила — коротким ворчанием из соседней клетки. Кузьма замолчал.
    Утро. Туман над луговиной, роса на траве, воздух густой и прохладный. Собак спустили у края леса, где следы шайки были свежайшие — ночные, ещё не тронутые дождём.
    Кузьма взял след первым. Мона — рядом, чуть позади. След вёл в дубраву, по ложбине, к ручью. Кузьма шёл быстро, но без обычной злости — не рвался, не лаял. Вёл как по учебнику: тихо, ровно, точно.
     И вот тут — в запахе секача — было всё как положено: аммиак, хвоя, прелая листва, мускус. Но одна нота была странная. Кузьма не мог её определить. Что-то знакомое, но не из этого леса. Не из этого времени. Он фыркнул и повёл дальше.
     Шайка стояла в густом орешнике, у ручья. Три тёмных силуэта в утреннем тумане. Секач — впереди, свиньи — за ним. Кузьма увидел их первым и залаял. Не коротко, не предупреждающе — длинно, зло, отбойно. Это был не тот лай, каким он садил десятки кабанов. Этот лай был другой. Мона подбежала, встала рядом с Кузьмой — и замолчала. Она была тяжёлая, медленная, и Кузьма это знал. Он шагнул вперёд, прикрывая её.
      Секач не ушёл. Обычно зверь, услышав собак, бросается в сторону, уходит в лес, ищет укрытие. Этот — встал. Повернулся к собакам. Не к охотникам — к собакам. Будто знал, с кем имеет дело. Огромный, тёмный, с бурым ворсом, облепленным репьями и мокрой листвой. Клыки — белые, оголённые, тупые от возраста, но тяжёлые, как долота. Он стоял и смотрел на Кузьму. И Кузьма смотрел на него.
      Свиньи бросились первыми — в разные стороны, ломая орешник. Диана и Альбатрос кинулись за ними. Мона рванула было следом — и Кузьма рявкнул. Один раз. Коротко. Мона остановилась, повернулась. Кузьма смотрел на секача. Мона опустила голову и отступила назад, к дереву. Она поняла. Или почувствовала. Или инстинкт, древний и безошибочный, подсказал ей: отойди. Этот бой — не твой.
      Секач пошёл на Кузьму. Не рывком — шагом. Тяжёлым, размеренным, неотвратимым. Триста килограммов, метр в холке, голова как пень. Кузьма не отступил. Он сделал то, что делал всю жизнь: обошёл секача справа, коротким броском вцепился в окорок и повис. Секач крутанулся — Кузьма уже за спиной. Снова вцепился — теперь в другое бедро. Секач сел. Кузьма отскочил, залаял.
        Но секач тут же встал. И пошёл — не к Кузьме. Мимо Кузьмы. К Моне.
Кузьма не пошёл навстречу. Не встал на пути. Он сделал то, что делал всю жизнь — ушёл. Влево, коротко, резко, на полшага. Секач промахнулся — тяжелая морда прошла там, где за долю секунды была собачья грудь. Кузьма тут же зашёл секачу за спину и вцепился в заднюю ногу — ниже, чем брал обычно, по скакательному суставу. Секач крутанулся — Кузьма уже за другим боком, хватает за окорок. Секач сел. Кузьма отскочил, залаял.
   Секач сделал резкий выпад. Клык — тупой, тяжёлый — пришёлся снизу, не как у молодого секача, бритвой, а как кувалда. Не вспорол — а сильно ударил в грудь, в тот самый рубец, который остался от прошлой раны. Кузьма отлетел, ударился о дерево. Секач прошёл мимо — и пошёл на Мону.
Кузьма словно от небольшого нокдауне быстро встал на ноги в три прыжка догнал секача и вцепился мертвой хваткой ему в ухо. Вцепился так, как не вцеплялся никогда — с хрипом, с рыком, всем, что осталось. Секач остановился. Потряс головой. Кузьма не отпускал. Секач крутанул шеей — раз, второй — и Кузьма отлетел в сторону. Упал в мокрую листву и остался лежать.
   Секач стоял над ним. Готовился добить. Но тут — с двух сторон — выстрелы. Алексеевич и Миша бежали через орешник, стреляя на ходу. Две пули в бок, одна в лопатку. Секач рухнул. Мона стояла у дерева, не двигалась. Смотрела на Кузьму.
      Алексеевич бежал к Кузьме. Ружьё болталось за спиной, ветки хлестали по лицу. Он упал на колени рядом с псом, в мокрую листву, в грязь, в осенний холод. Руки — в кровь, в землю, в шерсть.
   Кузьма лежал на боку. Грудная клетка — вдавлена, на рубце — тёмная, почти чёрная кровь. Не бьющая — медленная, густая, выходящая тихо, как последние капли из опрокинутой кружки. Дышал. Коротко, рвано, с хрипом на каждом вдохе, как будто каждый вдох стоил ему чего-то, и он считал — знал, что им осталось немного.
   Глаза открыты. Карие, с тёмной обводкой, с розовым пятнышком на носу, которое Алексеевич когда-то целовал, когда Кузьма был щенком. Девять лет назад. В другой жизни.
Кузьма посмотрел на хозяина. Не вверх — прямо. Глаза в глаза. И Алексеевич увидел в этих глазах то, что видел всю жизнь, но только теперь, на коленях в грязи, с чужой кровью на руках, понял: не преданность. Не покорность. Не привычка. Любовь. Простая, звериная, безусловная — та, на которую человек не всегда способен, потому что человек умеет выбирать, а собака — нет. Собака не выбирает любить. Она просто любит. От первого дня до последнего вздоха. Без условий, без расчёта, без «если». Просто — любит.
   Кузьма закрыл глаза. Челюсти, сжатые на ухе секача, разжались. Хвост — один раз ударил по земле. Тихо. Как будто сказал: я сделал всё. Я закрыл её. Я удержал. Я — всё.
   Алексеевич сидел на колени в листве. Рядом лежал пёс, ещё тёплый. Он положил руку на голову Кузьмы — на то самое розовое пятнышко на носу — и почувствовал, как тепло уходит. Медленно, как уходит день, как уходит лето, как уходит всё, что любишь.
   Он не плакал. Не говорил. Не звал. Просто сидел и держал руку на голове мёртвой собаки. В лесу было тихо. Туман поднимался. Пахло мокрой корой, прелой листвой, осенними грибами. И аммиаком — едва, слабо. Последний след секача, тающий в утреннем воздухе.
   Мона подошла. Тяжёлая, медленная, с опущенным животом. Ткнулась носом в бок Кузьмы. Ткнулась снова. Фыркнула. Отступила. Села. И завыла. Тонко, долго, на одной ноте. Не зов, не боль — прощание. Она выла, и голос её шёл по лесу, по деревьям, по мокрой листве, по туману — и нёс с собой всё, что знала: запахи луговины, пустырник, пижму, медуницу, мускус. Симфонию, которую они читали вместе. Которую теперь читала одна.
Где-то далеко, в посёлке, ответил басистый лай алабая. Как тогда, ночью, при луне. Только теперь не было луны. Было серое утро, мокрый лес, мёртвый пёс и воющая сука.
   Алексеевич не тронул Мону. Не окликнул. Не загнал в будку. Не развернул к глухой стене. Просто сидел рядом. Молчал. И слушал, как воет его собака по другой его собаке. По другу. По соратнику. По девяти годам жизни, которые прошли как один день — от первого щенячьего лая до последнего удара хвоста по земле.
   Потом он поднялся. Снял куртку. Накрыл Кузьму. Осторожно, как укладывают спящего ребёнка. Поправил ткань на морде — так, чтобы розовое пятнышко на носу осталось снаружи. Чтобы он мог дышать. Хотя дышать было уже не нужно.
   Позже, когда секача разделывали, Миша заметил на холке зверя — под буро-рыжим ворсом, у основания шеи — белую проплешину. Два коротких рубца, сводившихся клином. Шкура там росла вкривь, будто её когда-то сдавили и стянули.
— Откуда это у него? — спросил Миша.
Алексеевич посмотрел на рубцы. Потом посмотрел в сторону, где лежал Кузьма, накрытый курткой. Потом отвернулся. Ничего не ответил.

  Костёр
Вечер. Зимовье — избушка в лесу, сложенная из бруса, с железной печкой и длинным столом. Охотники сидели вокруг костра, разложенного во дворе. Дрова — берёза, сухая, жаркая — трещали, искры летели в чёрное небо. На столе — разделанные трофеи: кабанина, грибы, картошка в мундирах, сало, солёные огурцы, бутылка, вторая, третья.
Разговор шёл легко. Охота удалась — три зверя, ни одного подранка, собаки целы. Кроме... Кроме одной. Но об этом — потом. Сначала — байки.
Молодой — тот самый, которого Кузьма когда-то прихватил за ногу — рассказал, как подстрелил утку, а она упала в реку, и он поплыл, и течение унесло сапог.
— Ну поплыл, ну унесло. Зато утку достал.
— Достал! В одном сапоге, по берегу, как цапля!
Смеялись. Егерь — тот, что с Вулканом — поднял стакан и начал байку про медведя, который пришёл на пасеку и выпил всю медовуху у пасечника, и пьяный заснул прямо возле ульев, и пасечник нашёл его утром и не знал, что делать — то ли будить, то ли бежать. Но потом решил вывести улья в другое место. А медведю на опохмелку оставил ведро медовухи. Медведь проснулся поправил здоровье и ушел в лес.
   Смеялись. Долго. Запрокидывая головы. Стаканы звенели, сало хрустело, огонь бросал рыжие блики на лица.
Потом — пауза. Кто-то подбросил дров. Искры полетели вверх, как искры из трубы паровоза. И в этой паузе егерь — самый старый из всех, с лицом, выдубленным морозами и ветрами — посмотрел в огонь и сказал:
— А вот старики рассказывали. В семьдесят каком-то году, на Дону, в камышах, вышел секач. Не кабан — секач. Матёрый, с клыками во-столько, — он развёл руки, — и веса в нём было за пол тонны. Может, шестьсот килограмм. В общем это самый крупный секач которого когда либо видели в наших местах . Такие тогда звери были. Сейчас таких нет — перевелись, как мамонты.
Он помолчал, отпил из стакана.
— Вышли на него артелью — человек десять. Ружья у кого дробовики, у кого карабины. А секач — в камышах, в крепи, не вылезает. Лаяли его, травили — не берёт. Стоит и хрюкает. Басом. От этого хрюканья у людей сердце уходило в пятки. Ну, решили: не идти к нему пешком — затопчет. Погрузились в кузов ЗИЛа — он стоял у края поляны, старый, ржавый, но металл — металл есть металл. Сели в кузов, стволы на борт, и давай стрелять оттуда. Думали: безопасно. Кабан — он не танк. Что он сделает железу?
Он замолчал. Костёр трещал. Все ждали.
— А секач вышел из камыша. Постоял. Посмотрел на ЗИЛ — на людей в кузове, на стволы, на дым. И пошёл. Не побежал — пошёл. Тяжело, ровно, как трактор. Десять метров, пять, три. Стрелять стали — пули его не останавливали. Он — как заведённый. И ударил. В борт ЗИЛа. В бок. Не мордой — боком, корпусом, всем весом. Полтонны живого веса, разогнавшегося, злого, как кувалда на рессорах.
Он снова помолчал. Охотники молчали тоже.
— ЗИЛ качнулся. Раз. Два. И — перевернулся. Вместе с людьми, вместе с ружьями, вместе с патронами. На бок. Кузов — вверх дном, люди — в кучу, стволы — в разные стороны. Кто-то застрял ногой между бортом переломались многие Один вылетел наружу — через борт, как пробка из бутылки. Повезло — в мягкий куст, в крапиву. Встал — и бежать. Без ружья, без сапог, без всего.
— А секач? — спросил молодой.
— А секач постоял над перевёрнутым ЗИЛом. Хрюкнул — басом, тяжело. Развернулся и ушёл в камыши. Неторопливо. Как будто сказал: «Не лезьте ко мне. Я — не для вас».
Тишина стояла такая, что было слышно, как капает с сосен растаявший снег.
— А люди? — не выдержал молодой.
— А люди — кое-как. Ползком. Кто на одной ноге, кто на четвереньках. Ружья побросали — не до них. Двое в больнице лежали — один ребро сломал, второй ключицу. Остальные отделались синяками. Но — живые. Все живые.
Он допил. Поставил стакан.
— С тех пор на того секача не ходили. Ни пешком, ни на машине. Он так и жил в камышах, пока не сдох от старости. Через несколько лет кости нашли — череп с клыками, во-столько, — он снова развёл руки. — Клыки в полтора ладони. Один клык егерь в музей сдал. А второй — у кого-то из тех охотников остался, на полке. Как память. Чтобы помнил: зверь — он зверь и есть. Даже если ты в кузове ЗИЛа.
     Молчали. Переосмысливая сказанное. Это, конечно, сейчас не проверишь — было или не было, да и какая разница. Они здесь и сейчас. Каждая охота — это вызов, адреналин. Игра со смертью. Статистика в пользу охотников: зверь — их добыча и трофей. Но нередки случаи, и они на слуху: когда по ошибке охотники на выгоне стреляют в лес — по охотникам. Убивают собак, принимая их за волка или лису. Ну а встреча один на один с разъярённым кабаном дополняет статистику несчастных случаев.
И если глубже задаться вопросом — почему? От человеческой халатности. А будь у него надёжный, верный помощник, такой как Кузьма, разве такому возможно случиться?
Он помолчал, глядя в угли, будто вытаскивал из темноты не слова, а смысл.
Миша первым поднял стакан. Не сразу — помолчал, посмотрел на огонь, потом поднял. Тяжело, как поднимают что-то, что не хочется поднимать, но нельзя не поднять.
— За Кузьму, — сказал он. Два слова. Больше — не нужно.
Алексеевич посмотрел на Мишу. Потом — на остальных. Потом — на стакан в своей руке. Поднял.
Молодой поднял. Егерь поднял. Все подняли.
Молча.
Пили стоя. Молча. Опустили стаканы. Сели.
Тишина держала. Никто не хотел говорить первым. Будто первое слово разобьёт что-то хрупкое, что ещё держалось в воздухе между ними — невидимое, тёплое, живое.
   Первым заговорил Миша. Тихо, не поднимая глаз:
— Сколько я охочусь... тридцать лет. Собак сменил — не сосчитать. Были и хорошие, и так себе. Но такого... — он помолчал. — Такого не было. И не будет. Это не собака. Это... — он поискал слово и не нашёл. Махнул рукой.
Егерь кивнул.
— Собака служит человеку. Это все знают. Но Кузьма... он не служил. Он жил. Жил рядом, жил вместе, жил — за него. За Алексеевича. За Герду. За Мону. За всех нас. Он закрывал нас собой — каждый раз, каждый выход. Двадцать раз его зашивали. Двадцать раз он вставал и шёл снова. Не потому что не боялся — потому что не мог иначе. Потому что он — был таким. Таким его сделала природа. Или Бог. Или как там это называется.
Молодой — тот, с ногой — опустил голову.
— Я тогда, на той охоте... когда он меня за ногу прихватил... я обиделся. Думал — зверь. А потом понял: он не зверь. Он прав. Я его первый толкнул. А он — обозначил. Не прокусил — обозначил. Будто сказал: не трогай. Я — не твой враг. Но и не твоя игрушка. Уважай.
Он помолчал.
— Я с тех пор ни одну собаку ногой не тронул. Ни одну. Потому что он меня научил. Собака — учит человека. Если человек готов учиться.
Алексеевич молчал. Долго. Все ждали. Он поднял стакан — пустой, но поднял — и посмотрел в него, будто там было что-то, что видел только он.
— Девять лет, — сказал он. — Девять лет он был рядом. Каждый день. Каждую охоту. Каждую ночь. Он спал в будке и чуял ветер. Он бегал по лугу и читал запахи как книгу. Он шёл на зверя — на любого, любого размера — и не отступал. Не потому что смелый. Потому что верный. Потому что я — его человек. И пока я — его человек, он — моя собака. И ничто между нами не встанет. Ни клыки, ни пули, ни время.
Он опустил стакан.
— Сегодня он закрыл Мону. Она беременная, тяжёлая, не могла уйти. Он встал между ней и секачём. Как встал между Гердой и секачём — тогда, когда Герда погибла. Только тогда — не успел. А сегодня — успел. Он успел. Последний раз.
     Голос его дрогнул. Один раз. Он сжал челюсть и замолчал. Никто не смотрел на него. Все смотрели в огонь. Потому что лицо мужчины, который плачет, не смотрят. Это знает каждый, кто сидел у костра с мужчинами.
Миша налил всем. Полные стаканы.
— За Кузьму, — сказал он снова. — Не как за собаку. Как за друга. Который отдал всё, что имел, и не попросил ничего взамен. Кроме одного — быть рядом. Быть рядом с человеком. Это всё, чего хочет собака. Быть рядом.
Подняли. Выпили. Молча. Сели.

   Костёр догорал. Угли мерцали, как угасающие звёзды. Небо было высоким, чёрным, усыпанным. Лес дышал — тихо, ровно, как спящее животное. Пахло дымом, хвоей, остывающей землёй и чем-то ещё — далёким, слабым, почти неуловимым.
   Атаман встал. Повёл ушами. Принюхался. Ноздри раздувались, уши поворачивались — то влево, то вправо, то вверх. Он ловил запахи ночного леса. Мокрую кору, прелую листву, остывающий дым. И что-то ещё. Не из этого вечера. Не из этого леса. Запах, который он знал с рождения — потому что он был в его крови. В каждой клетке. В каждом вдохе. Запах, который один пёс на этом свете читал как симфонию.
   Атаман поднял морду к небу — к звёздам, к высокому чёрному куполу — и тихо, на одной ноте, завыл. Не тоскливо — ровно. Как будто отвечал кому-то, кого не видел, но чуял. Кому-то, кто ушёл туда, куда уходят все, кто любил и был любим. Куда уходят те, кто отдал всё и не попросил ничего.
Завыл — и замолчал. Лёг обратно у ног хозяина. Положил морду на лапы. Закрыл глаза.
   Алексеевич опустил руку и почесал ему грудь. Широкую, белую, тёплую. Живую.
   Огонь догорал. Небо было звёздным. В лесу пахло дымом, хвоей, остывающей землёй — и слабо, едва, на границе запаха и памяти — пустырником, пижмой, медуницей, полевой ромашкой и мускусом. Запах луговины. Запах свободы. Запах жизни, которая не кончается — а переходит. Из одного сердца в другое. Из одних рук в другие. Из одного пса — в следующего.
Симфония, которую читал один пёс на этом свете — играл другой.