ледяное отражение

ЛЕДЯНОЕ ОТРАЖЕНИЕ
Роман. Книга первая дилогии «Холодный жар»


РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. ДЕРЕВНЯ
Зима 1987 года. Людмила едет с Вадиком в дом его пропавшей Жени — и находит там не прошлое, а собственную будущую жизнь.

Пролог
Глава Первая. Сон
 Весеннее солнце провалилось за горизонт, оставив после себя на небе багряное зарево, с золотыми отблесками. А с противоположной стороны от уходящего светила небо оставалось серо-голубым на котором проявлялись едва различимые звезды. Такое небо подходит и под раннее утро, Еще мгновение и солнце появится из-за горизонта. По сути какая разница утро или вечер. Есть здесь и сейчас и ощущение легкого дуновения ветра с запахом холодной сырости. Небо удивительно близко. А вокруг дома, многоэтажные, но они где то внизу. Много домов им не видно конца, но нет ни одного который мог бы заслонить горизонт. Вид притягательный, но не обзор города занимает внимание, а симпатичный мужчина, что-то в нем близкое и родное. Высокий, худой, правильные черты лица, модельная стрижка и легкая небритость. Колкий взгляд карих глаз скрывают накопившую усталость.
 Кто он друг или враг? Это не имеет значения, он рядом и с ним хорошо и это самое главное. Ах как бы хотелось подольше запечатлеть этот восхитительный момент, но происходит непредвиденное, я не ощущаю почвы под ногами, а ведь я высоко, притяжение тянет вниз и я тяну за собой спутника. Время замедлило свой бег и есть возможность рассмотреть своего визави. Да определенно он красавчик, но что будет когда мы достигнем земли. Мы непременно должны разбиться, но страха нисколько нет, Полет затянулся и я обращаю внимание на посветлевшее небо через которое пробиваются золотые лучи солнца. Вот туда и надо. Но притяжение тянет вниз. Звуки мелодии. Что это за музыка и почему именно сейчас. Ладно разбилась бы тогда это было бы объяснимо. Музыка явно выбивается из обстановки и портит ее. Так и хочется прокричать-«остановить музыку». Мелодия была как будто знакомая: простая, светлая, она льётся, как вода с гор. И слова к ней шли сами — я знала: у мелодии есть слова. Я почти помнила их. Как будто их взяли у меня на время — и не вернули.
 Легкий толчок и пробуждение. Звездное небо сменилось на белую полоску света, от этого света больно глазам. Но продолжающая звучать музыка не позволяет вернуться к той картинке которая была только, что перед глазами. Сон. Это был сон. Ах как хотелось бы продлить его мгновение. Но звучит песня про беловежскую пущу, а свежесть ветра сменилась запахом мотора с едва уловимыми нотами бензина. Тепло, сильно тепло. Там на крыше чувствовалось прохлада, но она была приятна, я здесь нечем дышать. Вспомнить бы еще облик того мужчины и казалось бы еще мгновение и память выдаст его черты. Но воспоминание прерывает еще один толчок. И сонный туман тут же рассеивается, оставляя лишь в памяти обрывки воспоминаний. Кто был этот мужчина? Вот бы его вновь встретить, он прям Ален Делон из недавно просмотренного в кино фильма.
Глава Вторая. Дорога
 Все это забавно, красавчик там далеко во сне и Вадик. Конечно не урод, но и не Ален Делон. Невысокого роста, покатые широкие плечи, лицо широкое круглое, нос картошкой, усы редкие с рыжиной. Я могу в точности произвести в памяти обстановку того места где нахожусь. Вспоминаю все до малейших деталей и открываю глаза. Все так как я представляла, только взгляд Вадика прикован ко мне, а не к дороге. Я нахожусь в машине моего приятеля Вадика, сижу на переднем пассажирском сиденье. Вадик мой приятель, недавно с ним познакомилась. Он принял меня за свою бывшую подружку. Его поведение было столь натурально, что я сразу поверила, он меня спутал, а что бывают люди похожие. С его слов его подружка исчезла три года назад. Ранее она жила с дедом в деревне. Но дед умер летом и их дом пустует. Вадик имеет туда доступ и уговорил меня съездить с ним. Посмотреть как говорится воочию место жительства его бывшей. Я не из тех кто ищет экстрима, но фотография которую мне показал Вадик, его бывшей девушки Евгении, она без малейших сомнений точь в точь я. Не могут просто так в 15 лет исчезать подростки в наше время. Милиция работает без нареканий. По телевизору следствие ведут знатоки, распутывая самые сложные преступления. А Евгению толком никто не искал. Дед Вася с которым она жила верил, что внучка вернется и всем говорил что она живет в городе. Кто-то из жителей это подтверждал. Но где Евгения сейчас? Ведь со слов Вадика у них были с детских лет теплые отношения.
 Проникнем в дом осмотримся, Авось найдутся письма или еще какие то нити ведущие к Евгении. Вадик найдет свою любовь а я возможно обрету подругу двойника.
Ремень душил. По спине тек пот. Я ослабила пряжку, сняла вязаный шарф, расстегнула верхние пуговицы пальто. Вадик, пока я спала, успел сбросить куртку — и теперь смотрел не на дорогу, а на декольте. На дворе начало января 1987 года, недавно прошёл Новый год. Печка гнала тепло вверх, ноги мёрзли; направишь вниз — стынет лобовое стекло. Недоделки советского автопрома: в импортных, говорят, по-другому. Только в Союзе у большинства семей машины нет вовсе.
 У Вадика оба родителя инженеры. Очень обеспеченная семья. Имеют четырехкомнатную квартиру в центре города, машину, гараж, дачу. Вадик один в семье, родители наверняка не останутся безразличными, дадут ему все от них зависящее. Пристроили его в институт, уже как 3 года с его слов тянут его. Отец ему ни в чем не отказывает, нужна машина, на бери, захотел кожаную дубленку, на пожалуйста. И так во всем. У моих же родителей ситуация чуточку иная. Деньги есть, но купить к примеру ту же машину-не хватит. После 8 классов предложили мне поступление в мед техникум. Я согласилась. Мать всю жизнь проработала медсестрой, и я по ее стопам. Отец водитель автобуса. На многое рассчитывать не приходится.
 Вадик не мой типаж, будь я немного покорыстней, то вцепилась бы в него, и здравствуй обеспеченное будущее. И забыл бы он про свою Евгению. Но я не Евгения — я Людмила. Но я воспитана на книгах: Дюма, Ремарка, Гюго, Джека Лондона чьи персонажи и герои влекут меня тем, что сами всего добились преодолевая тягостные испытания жизни. Мужчины самодостаточные и с огромной силой воли, интеллектуалы. Правда в жизни ни одного из таких я пока не встретила. Но именно такие мужчины частые постояльцы моих грез. С очередным толчком дрема полностью улетучилась, и воспоминания о том который казалось бы был совсем недавно рядом сохранились в памяти не связанными короткими обрывками.
 Вадик видя, что Людмила проснулась, похотливо кинул взгляд в область распахнутого пальто и едва вздымавшуюся из под платья грудь. Такие взгляды мне были неприятны, Скорее бы найти его Евгению и переключить его внимание. Вадик будто читая мысли завел разговор «Смотрю на тебя и вижу Женю. Я в сентябре был в деревне и узнал, что пока о судьбе Евгении не прояснится что-либо, дом будет пустовать. Когда дед Василий был жив он второй комплект ключей прятал под порожком, об этом месте было известно Жени. Это на случай если он уедет в район, а внучка неожиданно вернется». Вадику действительно было очень многое известно об этом семействе. Видимо он хорошо там принимался.
 С бабушкой Жени случился несчастный случай, несколькими годами до исчезновения девушки, она утонула в местной речушке. Тогда местные шептались что ее водяной к себе в жены взял. Не очень то и широкая тихая речушка с очень красивым названием Савала прогревается с верху и имеет холодные родниковые воды на глубине свыше метра. Оставаясь холодной даже в знойные летние деньки. Вода чистая и прозрачная было много рыбы и водились раки, но после того как выше по течению хим завод скинул какую то дрянь, рыба и раки исчезли. На этой реке Вадик с детских лет с местной деревенской детворой проводил все каникулы. Когда же стал взрослее они с Евгенией на велосипедах уезжали дальше от поселка, где река имела изгиб после которого разливалась, увеличиваясь в несколько раз вширь. На противоположном берегу пара упавших с помощью бобров дубов образовывали запруду. А массивные стволы деревьев служили трамплином для прыжков в воду. Как-то в разговоре Вадик вскользь упомянул, что Женя могла последовать следом за бабушкой. Только тело бабушки в этот же день извлекли из воды а Евгению искали длительное время. Но так и не нашли. С того времени прошло 4 года, и удивительно что девушка за все время не попыталась выйти на связь. Дед Вася верил, что Евгения жива и надеялся на ее возвращение. Исчезновению предшествовала ссора с дедом, но чем она была вызвана Вадик делал вид что не знает. Вадик описывал деда Васю строгим и беспринципным человеком. Верующим и сторонником строгих правил. Оставшись без близких людей он, потерял смысл жизни, перестал сопротивляться старости.
 Когда встретил меня в больнице где я проходила практику а он получал справку на допуск к управлению автомобилем, прицепился ко мне –«Женек, Женек, как ты тут?» -«Почему ты исчезла?», «-как ты могла так поступить?» И хотя я ему утверждала что он обознался и меня зовут Людмила, он ничего слушать не хотел «-Знаю ты на меня обиделась и мне надо было подготовить родителей» Потом Вадик переключился на деда Васю которого естественно я не знала. И приняла изначально его за обезумившего, умалишенного. Он не поверил моему студенческому билету, что я не та за кого он меня принимает. Но после того как Вадик извлек фотографию девушки удивительного со мной сходства, я поняла что Вадик не беспочвенно обознался. Девушка на фотографии была будто моим двойником. И веря, что все в жизни не случайно, меня заинтересовало фото, заинтересовала история. А еще голос, походка, манеры поведения. У меня не было оснований не доверять Вадику.
 После увиденной фотографии мне несколько раз приснился сон где у меня есть сестра двойник. Такие сны и раньше снились мне но сейчас они были совсем в ином цвете, контролируемые и запоминающиеся. Поэтому когда Вадик позвонил и предложил съездить в Дом где жила его Евгения, я не раздумывая согласилась.
 Вадик меня стал инструктировать «-Евгения жила в конце села, там в соседях с лево баба Нюра, а с право дом взял тракторист дядя Саша, он приехал к нам два года назад из соседнего района, живет там с семьей, далее Захары и Жидки» Вадик подробно рассказал о соседях и их живности на случай если кто-то проявит интерес к их визиту в чужой дом. Конечно называться чужим именем и изображать из себя чужого человека в планы не входило. На случай если все же кто-то из соседей выйдет, я должна была молчать, диалог с соседями должен вести Вадик. Своим родителям я сообщила, что у меня дежурство в больнице. Я единственный ребенок и несмотря на то что мне уже исполнилось 18 лет, для них я все равно маленький ребенок, и они продолжают меня контролировать.
 К поездке вадик основательно подготовился, новая меховая шапка из нутрии, куртка пилот, джинсы. На заднем сиденье коробок с продуктами на кочках в нем звенят бутылки. На машине Вадик меня довозил с техникума, тогда в салоне явно требовалась уборка, сегодня внутри все сверкало, видимо Вадик с вечера намыл ее, повысив влажность, которая на морозе туманом ложилась на стекла.. Я Вадику никаких поводов не давала, до места куда мы едем 3 часа езды, И в моих планах вернуться домой до темна. Договариваясь о поездке я предупредила Вадика что смогу отпроситься у родителей только до вечера.
 Вадик заговорил –«до Красовки, это название деревни куда мы направляемся, около полу часа, я заеду сначала к себе домой, мне надо затопить, что бы дом не отсырел, и возьму лопату, а то от дороги к дому деды Васи не пробраться, снегом все занесло»,
 -«А ты про меня родителям говорил» спросила я у Вадика
 -«Нет, я сказал, что еду один, а то начались бы расспросы, Они сразу о свадьбе заговорят» -тут Вадик усмехнулся, -«а мы с тобой даже не целовались» с сарказмом ответил он.
-«Вот найдем твою Евгению тогда нацелуешься» уверенно ответила я.
-«А если не найдем?» продолжал Вадик
-«Тогда ты навсегда останешься холостяком, к тому же у меня есть парень он сейчас в армии и скоро должен прийти» соврала я.
-«А ты про него ничего не говорила, Как его зовут? Где он служит?» расспрашивал Вадик, я убедительно сочиняла легенду на ходу сказала, что возлюбленный Алеша и на днях я получила от него письмо он плавал на пограничном судне, зная хорошо географию я в красках описала места где бывал Алеша, описание этих мест я якобы узнавала из писем возлюбленного.
 Вообще для себя я решила, что если поездка не принесет результатов и ничего не прояснит в судьбе Евгении то видеться и общаться с Вадиком больше не буду.
-«А я верил что встречу Женю, вместо нее встретил тебя, ты будто ее отражение, сестра близнец?
- «По статистике в каждом крупном городе есть люди близко похожие, к тому же прошло время, что-то из внешности ты мог забыть а фотография одного человека в профиль отличается в анфас. Да и у меня детские фотографии, мама беременная, мама при выписке из роддома, купают, пеленают, папа держит меня на руках, я иду в детский сад, школу, как себя помню мы всегда были вместе с родителями, ни о какой Евгении и ее деде Васе я не слышала».
 -«А что если у твоего отца был роман на стороне, там в доме я видел фотографию матери Жени, ее звали Алена, ты могла бы показать фотографию своему отцу и проследить за его реакцией». Предложил Вадик.
 Не буду я никаких фотографий показывать я знаю своего отца, он бы ребенка не бросил.
 А ты больше на кого из них похожа? На папу или на маму» продолжал спрашивать Вадик
 Есть что-то от мамы и от папы, немного от бабушки и от дедушки отшучивалась я.
Глава Третья. Дом деда Васи
 За разговором незаметно добрались до Красовки. Вдоль одной улицы тянулись дома выстроенные в ряд по правую сторону. Вытянутая улица имела изгиб, В каких то местах дома прерывались и через небольшое отрезок поля вновь продолжались. С левой стороны дороги росли редкие молодые сосны переходящие в дали в Сосновый лес. Возле одного дома окрашенного в ярко бирюзовый цвет с желтыми наличниками Вадик остановился. Это мой дом. Пошли я тебе покажу, его протопить надо. А заодно и перекусим.» предложил Вадик – «Нет я тебя подожду в машине, лучше поскорее поедем к дому Евгении, может она осенью вернулся а ты ни сном и духом.» ответила я не сдвинувшись с места.
Дорога к дому была заметена снегом. Вадик проворно добрался до калитки, возле которой разгреб ногой невысокий наст снега, открыл дверь и исчез, прикрыв за собой дверь.
 Я осталась в работающей машине. Через пять минут из трубы дома Вадика показался дым а еще через десять минут Вадик вернулся прихватив с собой лопату которую засунул на заднее сиденье.
 Все можем ехать, попозже надо заехать еще дров закинуть, заодно перекусим.
-« А где река?» поинтересовалась я.
-«С право за домами, прямо и в лево через лес. Она поселок огибает и за лесом делает вновь поворот. Это я тебе про то место говорю куда мы на велосипедах в детстве любили ездить.» ответил Вадик.
За все время езды по поселку люди как будто вымерли, все сидели по домам возле своих печек, у одного дома детвора каталась с горки.
 Проехав весь поселок до конца, Вадик остановился возле предпоследнего с краю дома. Дорога к дому была заметённая так же как и к дому Вадика, а вот у дома с право снег был весь вычищен, у дома стоял трактор, а за забором залаяла собака.. К дому с лево вела небольшая проторенная дорожка. Как только машина остановилась и Вадик принялся лопатой прочищать дорожку с правого соседского дома, того у которого снег был вычищен показался мужчина в валенках и в фуфайке на голое тело. Мужчина спешно зажигал папиросу. Вадик как будто его не замечал и молча продолжал расчищать дорожку. –«Вадим это ты что ли?» прокашлявшись поинтересовался мужчина. –«вы же видите что я» неохотно ответил Вадик. «А это кто с тобой?» продолжал интересоваться мужчина. –«хозяйка дома, вы ее не знаете?» буркнул Вадик не желавший продолжать диалог. Дядю Колю и прибывших гостей разделяла нечищеное от снега подворье. Рядом с мужчиной бегал виляя хвостом пес, в то время как все внимание было обращено на соседа с левой стороны к Людмиле бесшумно подбежал другой пес и принялся ее обнюхивать, только тогда Людмила и Вадик заметили что с дома с лево по тропинке к дороге пробирается пожилая соседка в синем драповом пальто, с шерстяным платком на голове. То что, соседка направляется к ним, сомнений не было. –«Это баба Нюра» напомнил Вадик имя соседки. В то время как Вадик прочистил дорожку к калитке, соседка добралась до гостей и не обращая внимания на Вадика, обняла Людмилу. –«Куда же ты детка исчезла? Хоть весточку какую прислала дед весь извелся, мы уж не знали что думать а он твердит, живая, живая.» речь бабы Нюры была сбивчивая, на глазах выступили слезы. –«А Колюшка ты не знаешь, он недавно в этом доме живет» бросив взгляд в сторону соседа сказала баба Нюра. –«Вот дела?!», проговорил сосед и направился к себе в дом, кутаясь в фуфайку. А вот баба Нюра ждала объяснений –«Я это, баб Нюр, мне неудобно сейчас, мы может пообщаемся позже.» смущенно ответила Людмила. –«Но где ты голуба была? Где тебя носило? И неужто после всего ты снова с ним?» с недовольным видом кивнула баба Нюра в сторону Вадика. –«Дед Васька он места не находил, все ждал, ждал тебя, он мне коробку оставил там все твое наследство, наказал мне, Женя явиться ей передашь, дом никому не продавай. Колюшок после смерти Васи ко мне, я ни в какую, говорю мне наказ был. Он тыщу предлагал. Ну а ты сама как, здорова? Как подросла, У тебя все хорошо? –«Да хорошо, я тоже вас рада видеть», в ответ на эмоции неизвестной бабули у Людмилы дрожал голос и выкатилась слеза. –«Я к вам обязательно зайду». В подтверждение слов она приобняла бабу Нюру. –«У вас ключи есть?», поинтересовалась баба Нюра, -«да есть!» коротко ответил Вадик. Мы очень устали с дороги, надо еще дом протопить, у вас еще будет время наговорится» ворчал Вадик. –«Да ну тебя, окаянного, ты то давно знал?» обратилась баба Нюра к Вадику, -« Нет мы недавно встретились, если бы раньше я бы ее привез». Нехотя ответил Вадик. И скрылся за калиткой дома, дав жестом понять бабе Нюре что разговор на этом окончен. –«Я к вам обязательно зайду» подтвердила Людмила. И в след за Вадиком скрылась за калиткой ведущей во двор.
 Во дворе Вадик закурил, -«Похоже она ни о чем не догадалась, приняла тебя за Женю, но ходить к ней не надо». Вадика потряхивало -«Ты знаешь мы тут незаконно и проблемы лишние мне лично не нужны» ответил испуганный парень. –«Ты никак боишься? И это была твоя инициатива ехать сюда» сказала я. –«ты же не пройдешь к ней?» продолжал Вадик. –«Я пока не решила». Мы же брать ничего не будем просто посмотрим, хозяев нет поэтому я думаю мы закон не нарушаем.
 Докурив и немного успокоившись, Вадик извлек из потайного места ключ –«А вот к бабе Нюре ходить не надо,… она Женю с детства знает, она тебя просчитает…., ты уедешь и больше сюда не вернешься, а мне как объясняться?». –«а мне кажется все идет хорошо, она меня за Женю приняла, к тому же я умею отвечать вопросом на вопрос, к тому же она что-то говорила про наследство» с иронией пометила я. –«Но ты же сама сказала что брать мы ничего не собираемся». «Да чужого» подтвердила я и молча проследовала за Вадимом в дом. В доме пахло холодом и сыростью, мокрой овчиной у печки, дёгтем и печным дымом — запахом, который живёт в избе, где топили всю жизнь. Запах этот я знала — хотя знать его мне было неоткуда. В первой комнате от входа стояла огромная русская печь. С право небольшой стол покрытый скатертью и стулья. В углу кровать, застланная с накрахмаленными подушками в три яруса, в правом от входа углу икона пресвятой девы Марии с младенцем на руках. По всей видимости и кухня и гостиная.
 С лево от печка занавеской перегорожена небольшая комнатка с узкой кушеткой. С право от входа вешалка с мужской потрепанной от старости верхней одеждой, тулуп, фуфайка, пиджак. Комната деда Васи,
 А вот прямо от входа, занавешенный дверной проем вел в просторную комнату. Здесь стены были окрашены в светло бежевый цвет. Рисунки и фотографии вдоль стен. Занавески и резная старая мебель, шкаф, комод, кровать исполненные в едином цвете, были предметами одного гарнитура. Комната была уютная и расстановка мебели заинтересовала меня. Я себя поймала на мысли, что если бы мне довелось жить в этом доме, то оставила бы все на своих местах,
 В доме все аккуратно прибрано, и если не знать что дом более полугода является нежилым, складывалось впечатление что хозяева уехали из дома и могут с минуты на минуту вернуться. –«Как-то здесь не уютно» выговорил Вадик. –«А мне нравиться, если я не ошибаюсь здесь должен быть фотоальбом» и машинально выдвинула левый верхний ящик комода. Там действительно был фотоальбом, лежавший поверх исписанных открыток.
 Я открыла альбом с замиранием сердца, в этот момент мир для меня остановился, в доме наступила тишина, Вадик в нескольких шагах Возился у печки но я его не видела, целиком погрузившись в увиденное и первый снимок а, под целлофановой перегородкой: девочка лет пяти с двумя тугими косичками, в коричневом бархатном платье с белым воротничком. Она смотрела чуть мимо объектива, склонив голову к плечу, и улыбалась одними глазами — губы ещё не успели разъехаться, а глаза уже светились.
 У меня перехватило дыхание.
Такая же фотография была и у меня только другое платье, но лицо. Профессиональный фотограф делает снимок индивидуальным, а мое фото и лицо этой девочки Жени идентичны.
 Я перевернула страницу. Женя — первоклассница, пионерский галстук, в руке букет астр. Тот же наклон головы, та же застенчивая улыбка, что на моём снимке из третьего класса. Дальше: Женя на фоне дома, в телогрейке не по размеру; Женя с корзинкой у плетня; Женя верхом на лежачем бревне, как на качалке; Женя со сверстницами, все в белых фартуках, посреди зелёного двора.
 Я доставала фотографии и подносила их к зеркалу трюмо, рядом со своим лицом. Различий не было. Одна и та же девочка, снятая в разное время, — как будто чья-то жизнь фотографировалась дважды.
 Деда Васю я тоже разглядела. Вот он молодой, в шинели, с медалью на груди и взглядом, у которого нет возраста. Вот постарше, у колодца, с вилами на плече. Вот с бабушкой у плетня — оба будто из одного теста, строгие, немногословные, с одинаковым изломом бровей. Фотографии деда нашлись здесь за всю его жизнь. А вот Женю снимали мало: три снимка, четыре. Как будто её берегли для чего-то другого и зря тратить плёнку не хотели.
 Отдельно, в бумажном конверте с потемневшими уголками, лежала студийная фотография. Молодая женщина в тёмном платье с высокой застёжкой, русая коса уложена венком. Смотрела она в объектив так, словно в кадре было что-то ещё, чего фотограф не снял. И лицо... я узнала бы это лицо в темноте, по одному овалу.
Это было моё лицо. Чуточку старше,  уставшее, со спрятанной в глубине глаз тревогой.
На обороте чернилами: «Алёна. 1968 год».
Я сидела с этой карточкой в руках, когда Вадик заглянул из первой комнаты — там грохотала заслонка, трещали дрова, дом понемногу оживал. Я слышала, как он таскает дрова охапками, как бранится, если полено не лезет, и мне стало неуютно от мысли, что вот так, шаг за шагом, он осваивал этот дом задолго до нашего приезда. Знает здесь каждую половицу, каждую заслонку. Ходил сюда без меня, по вечерам, сидел в этой комнате один — среди фотографий, среди вещей той, которую искал. Неужели он не нашёл здесь ничего? Или нашёл — и потому вёз меня сюда, как везут приманку.
— Ну как? — спросил он. — Смотришь?
Я молча повернула к нему фотографию. Вадик посмотрел и отвёл глаза.
— Мать её, — сказал он тихо. — Алёна. Красивая была... как икона.
— А сама Женя? — спросила я. — Почему её так мало?
— Дед не любил фотографироваться, — пожал плечами Вадик. — Говорил: снимать человека — грех, отнимает у него что-то.
Он ушёл в первую комнату, а я вернулась к альбому. Ближе к концу нашлась фотография, от которой снова замерло сердце: Женя и Вадим на песчаном берегу. Река за ними разлилась широко, вдвое шире здешних мест; по бокам торчат камыши, к воде ведёт небольшой пологий заход — как купальня, выстланная песком. Вадим держит Женю за плечи, оба смеются, и Женя смеётся теми самыми глазами.
— А это что за место? — спросила я, когда Вадик снова заглянул.
Он глянул на снимок, и что-то в его лице поплыло, как отражение в тронутой воде.
— То самое... — сказал он. — За лесом, где река делает изгиб и разливается. Там запруда бобровая, дубы упали... Мы с ней на велосипедах туда гоняли. Летом вода как парное молоко, а из заваленного дерева как с вышки в воду... — Он улыбнулся, и улыбка вышла кривой. — Лучшее место на свете.
Я запомнила это место. Собственно, я запомнила его ещё до того, как увидела на фотографии: во сне мне уже мерещилась эта вода — широкая, тёплая на виду и холодная в глубине.
 Вадик постоял, посмотрел на меня, потом сказал:
— Пойду прихвачу оттуда, что взял с собой. Поедим, чаю попьём. И канистру прихвачу — на морозе с нашим-то бензином не знаешь, чем кончится.
Он вышел. Из коробки на заднем сиденье донеслось дребезжание — я слышала его ещё в дороге и тогда приняла за посуду. Теперь я знала: звенели бутылки.
 Оставшись одна, я ещё раз обошла комнату — медленно, как ходят по музею. Печь за стеной дышала теплом, и глиняные стены понемногу оттаивали, меняя цвет с серого на живой, охристый. За окном стояла синяя зимняя тьма, и стекло отражало комнату: огонь из первого помещения, старую мебель, меня.
 Трюмо стояло в простенке, между комодом и окном. Старое, с овальным зеркалом в тёмной деревянной оправе, с ящиком, который открывался с усилием — дерево разбухло. На крышке лежали открытки, фотография деда в рамке, катушка ниток и огарок свечи в жестяной банке из-под сгущёнки.
 Я переставила открытки — и конверт открылся, будто только этого и ждал. Пожелтевший, без марки, без адреса. Только на одном боку стариковской рукой, с наклоном вправо, выведено: «Жене».
 Конверт не был заклеен. Внутри лежал сложенный вдвое лист, исписанный ровным стариковским почерком. Я развернула его у окна, где света было больше.
 Чужое письмо. Я понимала, что читаю чужое, — и не могла остановиться. Так нельзя, сказала бы мама. Так надо, отвечало мне что-то другое, глубокое и холодное, как родниковая вода.
 «Женюшка, кровинушка родненькая, внучка.
 Пишу тебе, а послать не смею, потому и не знаю, зачем пишу. Может, для того, чтобы бумага приняла то, чего человеку не выговорить.
Прости деда, что был с тобой суров. Не от злобы суров был, а от страха. А страх мой давний.
 Мать твоя, Алёна, была у меня кровинушка одна. Погубила её молодая любовь да раннее понесение. Понесла она рано, а рожать легла позднею зимою. И не вынесла двоих. Двое у неё родились, Женюшка, двое. Одного я оставил при себе, а второго... второго оставил в роддоме. Баба твоя была слаба здоровьем, часто болела, а я боялся, что двоих не выхожу. Думал: одного — выхожу. Так рассуждал, а как так рассудил — сам не знаю.
Прости меня, Женюшка. Тяжкий это грех — ребёнка от двери своей отвести. Ношу его в себе, и на исповеди не сказал, и перед смертью сказать не успею, потому и пишу.
 Ты выросла — вся в мать. И любовь к тебе пришла такая же ранняя, как к ней приходила. И понесла ты, и я узнал — и всё во мне оборвалось. Как ты одна, без отца, станешь дитя растить? Как выйдешь в люди? Мать твоя перед глазами. Я и говорил тебе: избавься. Кричал. А ты меня не слушала.
А он, Вадим, исчез. Родители его денег предлагали — на избавление, значит. Я и взял бы эти деньги, да не с руки мне брать. Да и поздно.
Живи, Женюшка. Где бы ты ни была. Дед твой Василий Неткач.»
 Я дочитала и долго сидела неподвижно. Печь за стеной потрескивала, а мне было холодно, как тогда, во сне, в полёте над городом.
 Двое. У Алёны родились двое. Одного дед оставил при себе. Другого оставил в роддоме.
Я положила письмо на колени и стала считать — а цифры складывались сами. На обороте фотографий стояли годы: «Женя. 1968», «Женя. Первый класс. 1975». Мама всегда говорила, что родила меня под самый Новый год.  Годы на карточках совпадали с моим. Месяц — тоже.
Сестра. Близнец.
 Я не знала, откуда пришла эта мысль — из письма, из снов, из зеркала трюмо, куда я невольно глянула. Но она встала во мне, как встаёт в дверях человек, не спросивший разрешения.
 А следом пришла вторая мысль, холодная и точная: Вадик знал. Знал про беременность Жени, знал про своё исчезновение, знал про деньги своих родителей, предложенных на избавление. Всё это время он молчал — и вёз меня сюда, как везут приманку.
Я сложила письмо, вложила его обратно в конверт и убрала в карман пальто. Руки у меня дрожали.
Открытки я вернула на место — и под ними, в самом углу трюмо, заметила край тонкой тетради.
Тетрадь была в клеточку, на двенадцать листов, обложка потёрта до мягкости, уголок загнут. Половина страниц вырвана — у корешка остались рваные нитки.
На последней исписанной странице, круглым детским почерком — с хвостиками у букв, ещё не устоявшимися, — было переписано стихотворение.
Надо, очень надо мне попасть
В страну, где любовь царит и доброта.
Небо — голубеющая гладь,
Ангелы, как птицы, в нём летят.

В той стране всем дышится легко:
Нет интригам, войнам и корысти.
Музыка понятная, без слов —
Льётся, как с высоких гор ручей.

Знаю: там уютно и тепло,
Все друг другу — братья и друзья.
Голуби под крышей вьют гнездо,
Ангелы на дудочках трубят.

Надо, очень надо мне в края...
Кто дорогу мне подскажет к ним?
Заберу его с собой в те края —
С праздным пребываньем -  до конца дней.
Под стихами, старательно, с завитком: «1983 год».
Я не читала эти строки — я узнавала их. Не по смыслу — по дыханию. Я могла бы продолжить стихотворение с любого места, не глядя в страницу: так помнят не выученное — прожитое.
И почерк. Я смотрела на строки и не могла отделаться от мысли, что так пишу я: те же хвостики у «д», тот же наклон, та же двойная палочка у «т».
И мелодия из сна встала на эти слова сама собой — как встаёт ключ: лёгкий поворот, и замок открыт. Простая, светлая, она льётся, как вода с гор. Музыка, понятная без слов. Она была не из сна. Она была отсюда — из этой тетради, из этой деревни, из памяти, которой у меня не было.
Я закрыла тетрадь и положила её в карман — к письму. Руки больше не дрожали. Они делали свою работу, не спрашивая меня.
 Вадик вернулся с коробкой, накрыл на стол: печёная картошка, сало, банка с мясными консервами, хлеб. И бутылка тёмного домашнего вина из-под сока.
— Угощайся, — сказал он. — Заодно и дом погреем.
Я ждала, пока он разложит еду, и спросила — ровно, как спрашивают о погоде:
— Вадик. А Женя? Она когда-нибудь носила ребёнка?
Он замер с батоном в руке.
— Что?
— Ребёнка, — повторила я. — Она была беременна, когда исчезла?
— Ты с чего это взяла? — Он поставил батон, и рука у него дрогнула. — Кто тебе сказал?
— Никто. Я спрашиваю.
— Откуда тебе вообще это в голову полезло? — Он отвернулся к окну, и я увидела его отражение в стекле: тёмное, смазанное, с глазами-прорезями.
— Вадик, — сказала я. — Я умею смотреть людям в лицо. Ты сейчас смотришь в окно, чтобы не смотреть на меня.
Он молчал.
— Не знаю я ничего. — Давно это было... Я тогда в институт поступать готовился, мне было не до того...
— Ты не «не знал», — сказала я. — Ты знал всё. Поэтому в больнице ухватился за меня, как за родную. Поэтому вёз меня сюда. Поэтому дрожишь, когда я у альбома сижу.
— Люда... — Он сел напротив и потянулся ко мне через стол. — Давай лучше выпьем. Отогреемся с дороги. Тяжело тебе, понимаю...
— Мне не тяжело, — сказала я, вставая. — Мне страшно. Это разные вещи.
Я взяла своё пальто с вешалки.
— Куда?.. Ты с ума сошла? Соседи, они же всё видят...
— Уже увидели. И мне теперь всё равно. — Я застегнула верхние пуговицы. — Я к бабе Нюре. Уж она мне ничего не замнёт.
— Люда! Погоди ты...
Дверь хлопнула. Мороз схватил за щёки, снег скрипнул под ботинками. А за спиной, сквозь ставни, я слышала, как щёлкнула пробка и звякнуло стекло: Вадик остался наедине с вином.
Глава Четвёртая. Баба Нюра
Дорожка к соседнему дому была протоптана, и я дошла до палисадника, путаясь в собственных мыслях. Постучала в раму окна — и дверь открылась прежде, чем я успела постучать второй раз.
— Ой! — Баба Нюра всплеснула руками. — Женька! Голубушка моя! Заходи, заходи, ради Христа, чего в дверях мёрзнуть...
В избе было тепло и пахло пирогами, сушёными яблоками и чем-то ещё, домашним и глубоким, — тем запахом, который живёт в избе, где топили всю жизнь. На окнах цвели герани, часы-ходики мерно отстукивали своё, на божнице теплилась лампада.
— Садись к столу, садись. Я так и знала, что ты зайдёшь. Как увидала вас из окна — так пирожки затеяла. Уж больно вы, вижу, примчались не с пустой душой. — Она поставила передо мной тарелку с пирожками. — На, на, горяченькие. С картошкой, с лучком поджаристым. Кушай, не стесняйся, я их не для витрины пекла.
— Спасибо, баб Нюр, — сказала я. В горле стоял ком, и пирожок был как песок, но я откусила — не могла обидеть.
— А вот и наливочка. — Баба Нюра достала из буфета графин с тёмно-янтарной жидкостью. — Яблочко наливное, сама ставила, третий год стоит. Для особого случая берегла. — Она разлила по маленьким стопочкам. — Значит, это тот самый случай.
Я сделала глоток. Наливка была сладкая и сильная, по горлу пошло тепло, и почему-то на глазах выступили слёзы.
— Вот, вот, — кивнула баба Нюра. — Плачется — и ладно. Всему своё время. Про вашу с дедом ссору я, грешница, знала. Через забор-то, знаешь, всё слышно. Он кричал: «Избавляйся, говорю, от этой беды! Мать твоя так же легла!» А ты кричала, что не избавишься. Что пусть уж лучше пропадёшь... — Она перекрестилась. — Насмотрелась я на вас тогда, наслушалась. А потом ты в город собралась. Молчком. Ни слова никому.
Я молчала. Молчание и было моим ответом.
— Дед твой в милицию и не заявлялся, — продолжала баба Нюра. — Говорил всем: уехала к родне, в город, готовится в мед училище поступать. И верил, детушка. Он один во всё это верил, потому что жить без этой веры было нельзя.
— А как же люди? — спросила я осторожно. — Деревня-то что думала?
— Деревня... деревня головой качала, да молчала. Кто с дедом ругаться пойдёт? Он и так весь на ребро встал. — Баба Нюра подлила себе и мне. — Серёга наш, с соседней улицы, по делам в город ездил. Видал тебя, говорит, у самого училища, на остановке. Окликал: «Женя! Женька!» А ты мимо пошла, даже не обернулась. Серёга потом всё качал головой: родня, говорит, а не узнала... Обиделась, видно, на старика. А он ведь всё ждал, всё ждал...
У меня внутри всё остановилось.
Осенью — я теперь точно помнила — на остановке у техникума меня окликнул мужчина. В тулупе, из деревенских: по валенкам и по тому, как он держал авоську, было видно. Он крикнул: «Женя!» — и я не обернулась. Подумала: обознался человек, мало ли Жень в городе.
Вот оно что. Не обознался. Серёга.
— А дед? — спросила я тихо. — Он как?
— Дед... — Баба Нюра сняла очки и вытерла глаза платком. — Дед последний год только у окна и сидел. На стуле у окна, на своём любимом, где всегда сидел. Всё глядел на дорогу: поедет ли, приедет ли. Чай остывал у него на столе, крошки хлебал сухими... В июле помер — тихо, во сне. Я первая заметила: пошла молоко отдать, а у него окно открыто, а в избе тихо-тихо. Вошла — а он сидит у окна и не дышит. Только руки сложил, как для молитвы. Хоронили всем селом. Пенсию его я получала на похороны, на поминки... остальное вот, в коробке. С тех пор и жду: кто же за ней придёт? Женя ли явится, либо чужой какой хитрый... А тут вы.
Она посмотрела на меня долго, внимательно, поверх очков.
— Я, между прочим, сначала усомнилась. Глядела на тебя через окно и думала: вдруг чужая? Наяривает на дедово добро? А потом смотрю — как стоишь, как головушку держишь... Точь-в-точь Женька, только повыше да городом приправленная. И сердце отошло.
У меня внутри всё остановилось всё равно — но уже по другой причине. Мне вдруг захотелось сказать ей правду. Сказать: баб Нюр, я не Женя, я не знаю, кто я такая, у меня, кажется, сестра пропала, а может, меня саму пропустили через чью-то память, как свет через стекло... Но я промолчала. Я умела отвечать вопросом на вопрос, а вот говорить правду — не умела.
— ужо, погодь, — баба Нюра встала и скрылась в чулане. Вернулась с коробкой, обвязанной бечёвкой. — Дед наказал: явится Женя — ей передать. Вот, держи, детушка.
И только одно было в этом воспоминании не так: руки. На большом пальце правой, что держала бечёвку, была маленькая родинка.
У меня её нет.
Я помню этот вечер не как виденное — как сделанное. Так помнят не события. Так помнят поступки.
Она поставила коробку передо мной и развязала бечёвку.
— Две тысячи триста рублей. Все его сбережения: копил, не тратил ни копейки, «на приданое», говорил. Документы на дом — вот, смотри, всё чисто, на тебя записано. Награды фронтовые — в платочке завёрнуты: орден да три медали. Он на них молчал, а по ночам доставал, я знала было... А это вот гляди. — Она вытянула из-под документов лист плотной бумаги. На нём карандашом и углём был нарисован крестьянин: бородатый, в рубахе навыпуск, с суровым, но не злым лицом. — Дед сам писал. Говорил: наш род в одной картинке.
— Спасибо, баб Нюр, — сказала я. Голос у меня был чужой.
— Спасибо ей... А ты послушай ещё, детушка, что я тебе скажу. — Баба Нюра подлила наливки и сама выпила, крякнула. — Это, значит, наш же род. Кузьма Неткач — двоюродный прадед твой. Мужик был, скажу тебе, с загадкой. Умудрился обворовать самого Наполеона! Ты не смейся, ты слушай. Когда француз на нас попёр, Кузьма с обозом каким-то приладился и сундук утащил — из самого стана, честное слово. Думал: камни там, либо карты боевые, из-за которых вся война. А открыл — копьё старое, ржавое, хоть выбрасывай. За ним французы гнались, как за казной! Кузьма сюда прибёг, в лесах отсиживался, а копьё не бросил — жадность, вишь, не позволила. Ходил с ним на охоту, зверя тем копьём и бил. А зимою как-то пошёл по льду, чего-то лёд проламывать стал... И утопил копьё в омуте. — Она покачала головой. — журналист из самой франции сюда приезжал про деда и копье расспрашивал. Давно это было, а в копье говорят сила какая то неимоверная. Но это я тебе к чему рассказываю что бы знала ты своих, тех которые сейчас там и баб Нюра устремила взгляд к потолку.
— А речка? — спросила я. — Она всегда такая была?
— Речка-то раньше жила! — Баба Нюра даже руками всплеснула. — Лини — горстями, щуки — с руку длиной, раки по ночам руками ловили. А как в верховье химзавод открыли, как дрянь ту в воду спустили — всё и пропало. Рыба исчезла, раки исчезли. Мужики говорят: вода заражённая, стороной обходим. Только детвора бегает на речку, глядеть на полынью, а купаться опасаются... — Она понизила голос. — И я, старая, верю. Вода теперь не та. Тяжёлая стала. У ней, вишь, память есть. Что в неё упало — то в ней и лежит.
Я поднялась, чтобы идти.
— Ты что ж, уходишь? Пирожков ещё осталось...
— Мне пора, баб Нюр. Вадик ждёт. И дома ждут.
— Да, да, конечно... — Она засуетилась, поправила мой воротник, как поправляют маленьким. — А ты, Женька, расскажи мне всё, как ты там жила, что видела...
— Я вам всего не перескажу, — сказала я. — Слишком долго. В городе я нашла приют, живу хорошо, учусь. Вон, смотрите... — Я достала студенческий и, прикрыв ладонью имя и фамилию, показала ей.
— Медичка! — Баба Нюра просияла. — Дед бы твой рад был. Он ведь мечтал, чтоб ты по медицине пошла... А ты в городе не пропадай. И речку-то, Женька, сторонись. Слышала, что я говорила? Вода там тяжёлая... И то, что на дне, пусть на дне лежит.
Я обняла её на пороге. От неё пахло яблоками и тёплым молоком. И расстались мы на хорошей ноте — так, как не расстаются с тем, кого знают всего полчаса.
Вечер уже опустился на деревню. Дым из труб стоял столбами над крышами. Мороз крепчал.
Глава Пятая. Вадик
В доме было натоплено, на столе стояла начатая бутылка — осушённая до половины. Вадик встретил меня навеселе.
— Ну что, натолкалась? — спросил он. — По душам поговорила?
— Поговорила, — сказала я, снимая пальто.
Он вдруг обнял меня за талию и притянул к себе. От него пахло вином.
— Жён... — пробормотал он невнятно.
— Отпусти. — Я высвободилась. — Поехали.
— Куда? Домой? По тёмным дорогам? Я выпил, Люда. Поедем утром.
— Тогда поехали на речку. К тому месту, на фотографии. Я хочу увидеть его своими глазами.
Вадик помялся. Посмотрел на бутылку, на часы, на окно, за которым стояла зимняя ночь.
— Темно уже. И на речке зимой делать нечего...
— Поехали, Вадик.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом кивнул:
— Ладно. С условием: возьмём провизию и спиртное. Погреемся, посидим по-человечески.
— Бери, — сказала я, глядя в сторону.
Я согласилась ехать, потому что сама туда хотела. Письмо, наливка, сны — всё вело меня к этой воде, и я уже не пыталась скрывать это от себя. Только не признавалась вслух.
Мы погрузили в машину вторую бутылку, остатки еды, плед. В багажник Вадик положил канистру. Стрелка часов показывала начало девятого, когда мы выехали со двора.
Глава Шестая. Река
За деревней дорога уходила в лес, и фары выхватывали из темноты стволы, снег, повороты. Вадик ехал молча, сосредоточенно, и от его трезвой возни с рулём мне стало почти спокойно — почти, потому что на душе у меня лежал камень с письмом внутри.
Река открылась за лесом неожиданно: белое поле, уходящее в темноту, и над ним — гигантская тишина. Вадик поставил машину на берегу, у самой кромки, и заглушил мотор. Мы вышли. Снег под ногами хрустел так громко, что я вздрагивала. Впереди лежал лёд — гладкий, чёрно-белый, с тёмными проплешинами наледи, и вдалеке чернели бобровая запруда и упавшие дубы, а по бокам торчали над снегом шапки камыша. Наст скрипел под ногами по-разному: у меня — сухо и высоко, у Вадика — глубже, с присвистом. Я набрала в ладонь снега и попробовала: талый, с дымком. Вкус был знакомый — знакомый так, как не бывает знакомым у вкуса, который пробуешь впервые.
— Вот оно, место, — сказал Вадик тихо. — Точь-в-точь как на снимке.
Он вышел, постоял, засунув руки в карманы, посмотрел на реку так, как смотрят на могилу. Камыши торчали над снегом жёлтыми шапками, и одна из них, сорванная ветром, лежала на льду, заметённая до половины. Ветер гулял по долине свободно, и от этого тишина казалась не отсутствием звука, а присутствием чего-то огромного и невидимого.
Мы вернулись в машину, протопили салон, и Вадик достал из-под сиденья нож. Ножом он срезал пластиковую пробку с бутылки — вино булькнуло, побежало по стеклу, — а нож положил на полку, у рычага переключения передач.
— Выпей со мной, — сказал он. — Холодно ведь.
— Немного.
Я сделала глоток. Вино было тягучее, сладкое, с хмелью. Вадик выпил стакан — сразу, не чувствуя вкуса. Потом второй. Из приёмника донеслась мелодия, поймав себя на мысли что это не правильно я вздрогнула да так, что расплескала вино.
— Ты чего? — спросил Вадик.
— Ничего. Песня знакомая увела я разгвоор.
Наступил вечер. Солнце давно ушло за лес, и небо стало лиловым, а потом чёрным. Луна вышла из-за деревьев и легла на реку — ровная дорожка света от берега до берега, как протоптанная кем-то невидимым тропа по льду.
— Красиво, — сказал Вадик. — Женка эту луну любила. «Лунная вода», называла.
Я глянула в боковое окно. Лёд простирался до противоположного берега ровным полем, только у запруды, среди чёрных стволов дубов, темнела полынья — узкая, длинная, как разрез. Пар над ней поднимался столбиком и сразу стелился, прижатый морозом.
— А там не провалиться? — спросила я, кивая на полынью.
— Там глубоко, — ответил Вадик равнодушно. — Но льдина крепкая. Ходить можно.
Ходить можно. Я запомнила и это.
Река тянула меня. Не как страх — как зов. Тихо, настойчиво, как зовут по имени из другого дома.
И тут Вадик потянулся ко мне. Рука его легла мне на плечо, сползла ниже; он придвинулся всем корпусом, тяжёлый, отяжелевший от вина.
— Люда... Женечек... ты же моя... ты всегда была моя...
— Вадик, не надо...
— Надо, — сказал он пьяно и непреклонно. — Ты этого тоже хочешь. Я же вижу.
Дальше я помню обрывками. Холод дверцы за щекой. Запах вина и табака. Его тяжесть — чужая, неумолимая, как снежный наст, под которым проваливаешься. Я смотрела на потолок салона и не могла понять, где я и как называется то, что со мной делали. Я не кричала. Кажется, я не кричала — река звала меня, и я слушала её, а не его.
Когда всё кончилось, Вадик отстранился, тяжело дыша, довольный, как сытый после пира. Он налил себе ещё — третий стакан выпил залпом и потянулся за бутылкой, намереваясь осушить остатки.
— Мне нужно на воздух, — сказала я.
— Куда ты? Холодно...
— На минуту.
Я взяла пальто, накинула на плечи и вышла из машины. Мороз обнял меня сразу и бережно, как будто всё понял. Снег хрустел под ногами. Я прошла по льду от берега — шагов тридцать, пятьдесят — и остановилась.
Глава Седьмая. Лёд
Луна стояла высоко, и её свет заливал реку до самого края. Лёд просвечивал насквозь: болотно-зелёное стекло, и в нём стоял, как молоко в воде, лунный свет. Подо льдом, на глубине, угадывалась чёрная вода — та самая, тяжёлая, с памятью.
Я присела на колени и положила ладонь на гладкий лёд.
Лёд был тёплым — так мне почудилось. Тёплым, как чужая рука.
И я поняла — с ясностью, от которой не было спасения, — что помню этот лёд с двух сторон.
Я помню, как выходила на него: хруст наста, мороз колит щёки, луна на весь берег. И я помню, как меня тянули из-под него — навстречу, сквозь зелёное стекло, медленно и упрямо, как поднимают багром утопленника, которого никто не звал, а он всё равно идёт.
Обе памяти были моими. Человек не может стоять с двух сторон одного воспоминания. А я могла.
И тогда во льду открылось лицо.
Моё лицо. Оно смотрело на меня из-под зелёного стекла — снизу, из глубины, из той самой тяжёлой воды с памятью. Только глаза у него были другие. Те самые, что чуть серьёзнее на фотографиях.
Я не могла отнять ладонь — она прилипла, вся прилипла, будто лёд узнал меня и вцепился. От моего тела ко льду шли ледяные струи; холод поднимался от ног к груди, к горлу, и мне захотелось слиться с ним — не от отчаяния, от тоски. Такой, какая бывает у путника, увидевшего издали родной дом: идти, идти и дойти, и больше ничего. И я помнила одежду: как она намокла и легла на плечи тяжестью чужих рук. И как гас звук: последним ушёл хруст наста, потом голос, потом всё.
Я начала бороться. Сначала слабо, потом сильнее. Отражение во льду поднималось мне навстречу — медленно, преодолевая собственную тяжесть.
И я вытянула её.
Изо льда, как из-под простыни, поднялась она. Нагая, с распущенными волосами, от тела шёл пар, как от лошади в мороз. Она стояла передо мной и смотрела на меня моими глазами.
Сестра. Близняшка. Евгения.
Вадик — негодяй. Он обесчестил её — и погубил. Она утонула. Она здесь. Это знало всё моё нутро, без слов и доказательств: под этим льдом, в тяжёлой воде с памятью, лежит она. И баба Нюра была права: вода хранит то, что в неё упало.
А она уже не смотрела на меня. Повинуясь желанию, которое она прочла во мне, как прочли бы страницу при свете, она пошла к машине. Той самой, где сидел Вадик.
Я была слаба и оставалась на льду. Пар от её тела ещё держался в воздухе, как туман. Снег хрустел под её шагами.
И я не могла ответить на простой вопрос: кто из нас двоих шёл сейчас по снегу, а кто стоял здесь, под луной. Обе памяти были моими. Значит, я была обеими.
Я пошла к машине следом. Или это она пошла, а я осталась, — я больше ощущала колкий наст снега ступая босыми ногами, но это были фантомные ощущения той которая шла впереди, своих ног же ног я вовсе не ощущала.
Глава Восьмая. Развязка
Вадик откупорил вторую бутылку и пил из горла. Он обернулся — и увидел меня. Ту, которую оставил минуту назад, — как ему казалось.
— Женек... — прошептал он, и в голосе его не осталось ни страха, ни сомнений: откуда ему было знать?
Я приняла его поцелуй — так же спокойно, как принимала холод реки, — а сама тянулась рукой к полке, к рычагу передач, где лежал нож.
Резкое короткое движение. Нож вошёл в шею. Раз. Другой. Третий.
Вадик даже не закричал. Только губы его шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, да так и не решил — что. Голова его упала мне на плечо. Стакан покатился по торпедо и опрокинулся.
Я вышла из машины и открыла багажник. Вытащила канистру — ту самую, которую Вадик прихватил с собой: «на морозе с нашим-то бензином не знаешь, чем кончится». Облила салон изнутри: сиденья, пол, панель приборов. Бензин расплескался, и запах его был резкий, слезящийся.
Потом села на переднее сиденье, подвинув свалившегося Вадика. Достала спички — из кармана куртки Вадика — чиркнула и пламя в одно мгновенье охватило машину, оранжевые языки пламени поглощали салон и наши тела.
Я не вырывалась. Для меня это был словно сон, в котором я знала что не умру. Я стояла рядом с машиной и наблюдала за разгорающемся пламенем. Там в машине горело мое отражение. И я считала, что это лучший исход. Одним разом покончить с Вадиком со своим прошлым и страхом. Сатисфакция состоялась. Вадик поплатился за Женю. А Людмила поплатится за обеих.
Стекло лопнуло с сухим звуком, и огонь с едким дымом стал просачиваться наружу. Пахло горелым бензином, палёной обивкой, морозом. Луна продолжала светить — невозмутимо, на равных с огнём.
Мне не было страшно, я потеряла связь с той которая горела в машине. Сейчас я полностью контролировала свое тело.  И мне было легко — так, как не было легко ни разу в жизни: будто кто-то снял с моих плеч мешок, который я несла, не замечая, что несу.
Пламя отражалось в глазах — я отошла от машины и понемногу стала ощущать холод. Я приехавшая сюда Людмилой беру имя сестры Евгения, кто сгорел в машине? Клон которого я извлекла из-за льда, мое отражение, частичка меня. Я знаю, это особый дар, особое место. Я сюда буду возвращаться не раз. Пока же я бегу. Бегу от нелюбимого мужчины и от места преступления.