Корчеватель 4-3

                «Корчеватель»
                18+


            EL CAPITULO CUARTO. EL SOLI LOS CFRDOS ГЛАВА ЧЕТЁРТАЯ. СОЛНЦЕ ПАВШИХ^



                …И всё бледнее губы наши, И смерть переполняет мир, Как расплеснувшийся эфир Из голубой, небесной чаши.^2
 
                — 1 —
                Get your motor runnin' Head out on the highway Lookin’ for adventure And whatever comes our way…My part is ended on thy stage.^3 — Так как же так вышло, Арнольд? — холёный ноготь, отполированный и заострённый толедским клинкам на зависть, еле слышно, но страшно скрипнув, вонзился в дубовую столешницу, — Лактиклавий соизволял сердиться. Маленький, с ястребиным носом-крючком, алевшими первозданной злобой глазками и неожиданным, седым ирокезом, он больше походил на постаревшего панка, позабывшего, что на дворе не 85-й, но чтящего традиции вопреки всему, — годам прежде всего! Однако (и это было известно далеко окрест!) многих из тех, кто повёлся на столь обманчивую комичность внешности, банально вынесли вперёд ногами. Арнольд незаметно, будто благословляя муху, смахнул со лба ледяной пот, — не приведи Хозяин узнать, каков он в гневе! Рассказывали, кто чудом выжил — Холокост в сравнении, бл*ха, утренник детский… Всё сегодня было против него: неожиданный визит столь важного гостя оказался подобным обвалу в горах, внезапным и сокрушительным; и крайне неудобным оказалось сидеть там, где обычно сидели визитёры — простые смертные, глупые, жадные и мелочно злые — так, пластилин уценённый, лепи что хошь! С последним, правда, промашка вышла — да какая! Так бы утешительно-горестно думалось и дальше, но гость проскрипел, явно выдавая садистскую мечтательность: — На галеры б тебя сослать, лет на триста… чтоб надсмотрщик-нубиец каждый день по спине бичом сыромятным охаживал… и вином прокисшим поили! — с замаху вколоченным гвоздём завершил он свои пожелания, — но ты, вот жалость, инициирован Сенатом, стало быть, к дисциплинарным перемещениям во времени иммунитет имеешь. Потому, просто ставлю на вид… с недопущением на церемонию Полнолунной ночи! Тут Арнольд вскочил, молитвенно, аки раскаявшаяся блудница, сложив руки на груди, но Лактиклавий, подавшись в кресле вперёд, словно на взлёт, сморщился, будто смотрел на просроченный фрукт и желчно осадил: — Ша, не дёргайся! Считай, легко отделался… Теперь ступай, разгребай за собой, да так, чтоб даже не причастные к сему, заслышав об этом, вздрогнули и побледнели! Тревожной дробью барабана на плацу отзвучали каблуки резво, не откланиваясь, исчезнувшего Лактиклавия. Арнольд выдохнул, переводя дух, чувствуя себя Достоевским, над коим переломили шпагу, однако ж, оставили в живых. Выдвинув ящик, он достал бутылку тенессийского бурбона, почитаемого давно и с пролетарским усердием. Испивая изрядную, в полстакана, порцию, упёрся взглядом в кресло, где сиживал совсем недавно Под-ник. И почти сладострастно содрогнулся, на секунду представив, чтобы сделал, предугадав тогда его отступничество — какие б муки заставил претерпеть! Впрочем, never say never… Миновал всего лишь день, а жизнь Под-ника оказалась изучена до самых её истоков— вплоть до номера роддома, в коем он завопил впервые. И веса при рождении — привычные 3800. Хвала интернету и продажным сволочам из госсектора! Для вскапывания на штык и глубже он рекрутировал, отыскав в том же инете, двух смекалистых укурков со стогами немытых дредов на головах и напрочь отсутствующей в организме функции распознавания «добро/зло». Они-то всё, касаемо Под-ника, и отыскали, с пугливым подобострастием вручив Арнольду потёртую флешку. Ведь незнакомец даже по Скайпу выглядел столь инфернально, что в их линейно мыслящих чугунках зародилось предчувствие, что знакомство с ним позволит заполучить ту самую, вечную молодость, которая обяжет их аппетит постоянно пребывать в статусе отменного, а крепость седалищного нерва сохранится неизменной на века: образно говоря, «отныне луна вступит с ними в дружеские отношения»^4, — ан нет, парубкам не пофартило! Проблема заключалась в классическом «не то время, не в том месте» — визит сановного гостя, неожиданный, грозивший последствиями ужасного толка, тягостно отозвался на Арнольде — в чреслах обнаружилась некая разбалансированность, а в поступках поспешность и непоследовательность, ранее никак ему не присущих. Вот и сейчас, забирая носитель, он к случаю вспомнил, что собирался свернуть подрядчикам шеи незамедлительно после выполнения задания — как цыплятам. Но вдруг передумал (авось, сгодятся!), глядя в преданные, выражавшие готовность на любую низость глаза, и щелчком пальцев облагодетельствовал их недельной эрекцией дубового свойства. Спускаясь по лестнице из-за перманентно аплодирующего дверьми кому-то наверху лифта, невесть с чего разозлился на никчемную свою мягкотелость, обоснованно решив, что подобного людского шлака, за полуметровое колесо пиццы и губастую девку в придачу готового заложить и мать родную, отыщется в достатке. Посему вернулся, снова по лестнице (говорят, весьма полезно для сердца и сосудов) и, запечатав заклятием разинутые было в вопле отчаяния рты, пригвоздил обоих к стене раскалёнными указательными перстами, — и даже рассмеялся, глядя, как они уморительно корчились, умирая, — чисто жуки на булавке! Сверкающий седан английской, чуть ли не ручной, сборки решил не брать — годы уж не те, чтоб щёки надувая, челядь провинциальную изумлять. Но и ронять себя ниже положенного не к лицу — велел заправить «Порш-Кайенн» — иссиня-чёрный, как кусок антрацита из подземелья. Глянув в навигатор, непроизвольно сморщился: очередной мышиный угол, где только жрут, пьют, да сношаются, чтобы родить тех, ко станет жрать и пить пуще прежних — сие у них прогрессом зовётся! «Это хорошо…» — подумал Арнольд, с удовольствием ощущая протянувшегося вдоль позвоночника змея, с отточенным в беспощадное жало мщением, выпестованным с того самого дня и часа, когда стало ясно, насколько жестоко он ошибся в Под-нике. Но Лактиклавий прав — пробил час расплаты, и горе вам, о самонадеянные черви! Выдохнув излишки патетики, Арнольд усмехнулся, повернул ключ зажигания, после чего тронул панель, где FM-тюнер, и тот услужливо выдал: «Hold on tight to your dream, hold on tight to your dream, when you see your ship go sailing, when you feel your heart is breaking…» ^5 — тут уж Арнольд, не сдерживаясь, захохотал и рванул с места, как в старые добрые… Чутьём патентованного грешника, лучше любого компаса определяющего, где в этом городишке наибольшее сосредоточие зла, он добрался до стоянки перед, похоже, питейным заведением, над входом в которое затейливой вязью красовалось название: «Калина красная», а пучок с щепотью светодиодных ламп изображал поникшую ветвь с гроздью вышеназванной, что, в свою очередь, символизировало, не иначе, тщету земных надежд и усилий. «Однако ж», — ухмыльнулся Арнольд незатейливости «пацанской» геральдики, заодно выбираясь из машины. У входа слонялся, мотая меж пальцев чётки, невообразимо здоровенный детина — как полугодовалый алабай, огромный и бестолковый, чья основная (видимо, и единственная) жизненная функция — бить, на кого укажут; в ожидании же исполнения 1-го пункта торчать, где велят. Появление незваного гостя молодец воспринял в точном соответствии с заветами пращуров, знававших о визитах татар не понаслышке. И тотчас сделал стойку — Арнольду даже показалось, что уши стали немного торчком. Опрометчиво расправив плечи и явив себя, так сказать, в полный рост, алабай завёл обязательную для здешних устоев тягомотину: — Стопэ, дядя, а куда мы так спешим? Здесь человеки правильные заседают, не всякому тут рады, андерстуд, дядя? — эта юморная, типа, кода заставила Арнольда еле сдержаться, скрипнув зубами, чтобы не разложить ушлёпка на составные, а потом разослать покилограммно родне ко дню Благодаренья. Но, повторим, сдержался. Дабы гарантировано исключить продолжение этих гнусаво-пацанских прононсов, он просто, без замаха, всадил булыжником закаменевший кулак юмористу точнёхонько под ребро — туда, где печень. Охнув, тот стал оседать с выпученными, как у морского бычка, глазами. Следом его шея оказалась стиснута, будто тисками, неведомо как удлинившейся раза в два, рукой незнакомца. А глаза… мамочки ж мои, да это ж просто два люка в преисподнюю! Брезгливо искривлённые, ярко-красные, точно свежей кровью измазанные, губы демона (а кто он ещё, а?!) чуть подрагивали, когда он, змеёй перед броском, заставляя в горох крупной дрожи собраться загривок и далее, вплоть до поясницы, прошипел: — Слушай, ушлёпок… я тебя сегодня не убью, но только сегодня! Ещё раз подвернёшься, голову просто оторву, без всякой анестезии… — тут Арнольд просто шваркнул собеседника спиной оземь; и здоровяк полностью вдруг осознал смысл красивого слова «поверженный», что так часто звучало в сериале «Спартак», особенно, когда на лицо водрузилась подошва ох*ительно дорого, сразу видать, заморского ботинка. Меж тем, страшный голос продолжал: — Мне в ваш мерзотный трактир заходить не с ноги, карма дерьмовая тут (жуткий смешок в паузе)… поэтому сейчас поднимаешься и резво чешешь во внутрь, вызовешь ко мне вашего вожака… кто он там: Лютый, Сизый? — Силый! — прохрипело в ответ. — Да мне по х*ю, болезный! Чтоб через пару минут он был здесь! Иначе я всё-таки наведаюсь, и в вашем морге нынче случится знатное пополнение, андерстуд, вундеркинд? Пшёл, пся крев! — рявкнул в завершении так, что словно невидимая сила подхватила алабая, вздыбила строго вертикально и швырнула в дверь. Оглушённый перспективой упокоится не через –десят лет, а сегодняшним вечером же, он завопил от входа: — Эта, Силый, там… тама ждут тебя!.. Прошло не меньше пяти статусных минут, как вождь явился. Чуть ниже среднего, плечистый, но с уже намечавшимся горбом и лицом, потасканным сверх меры, он являл собою типичного провинциального упыря средней руки: завистливого, злобного и в глубине души трусливого, в чём ни в жизнь не признался бы, пусть и под пыткой. Даже малая толика власти подобным персонажам противопоказана, а коли случилась, то кабзда вам всем, сморчки слабосильные! Глубоко посаженные глазки репьём прилепились было к Арнольду, но тот брезгливо отмахнулся: — Ждать заставляете? Я же велел побыстрее! Силый в ответ вскинулся: — По чину ли, земеля, базаришь? — но пальцы, длинные, как сказочные сучья, стальными щипцами стиснули плечо, пронзив её ледяной, острой болью. А самым страшным оказались глаза приблизившегося в упор лица: не мигая, они сулили такой лютый пи*дец, что расхотелось даже дышать. И в этот момент прозвучало: — Силый, брателло, всё норм? — сцена пополнилась очередным персонажем. Арнольд перефокусировал взгляд: вертлявый типок среднего росту, торопливо дожёвывая нечто вонючее, обязательным для их породы движением резво вытер пальцы о штаны, тем самым явив готовность к превратностям судьбы. Самым примечательным на его конопатой морде был отъехавший левый зрачок, что однажды метнулся на секунду в сторону, да сплоховав, застрял там навсегда. Арнольд скривился — он сразу невзлюбил Косого, — отнюдь не за увечье, коими здесь каждый 2-й отмечен. На олимпийке гопника значилось крупно и вызывающе: ADIDAS. И не то чтобы Арнольд не жаловал неметчину — напротив, его предки были точно оттуда. Безотчётно коробил логотип фирмы: сам трилистник, беззатейливо округлый, будто новокупленным циркулем разминались, а следом и шрифт — столь же округлый, с очевидно различимой дурцой. Немецкая же фирма, право! Чего ж не старой доброй, будто из наконечников копий сваренной, готикой?! Дабы у унтерменшей в мозгу навсегда отпечатывалось, как след от подковы тевтонского коня! «Паноптикум, ей-ей… — желчно усмехнулся Арнольд, — да как они могут нормальными быть, в кратких перерывах между застольями заделанные?» Взвинченный бухлом, анашой и, верно, ранней эректильной дисфункцией, поц торопливо гнал ситуацию к привычному рукоприкладству. — Это чё за перец, Силый? Ты от кого, дядя? Чё, вразумить децл треба? — и татуированный перст ткнулся Арнольду в грудь. — Уймись, Косой! — опасливо выдохнул Силый, но опоздал. Самое время — действовать, вразумляя! — решил Арнольд и сделал несколько быстрых, замысловатых пассов руками с растопыренными пальцами. И то, что пару секунд назад было Косым, валялось теперь на крыльце кровавой кашей, размазанной по тарелке. Подняв руку со стекающей с пальцев кровью, Арнольд поднёс её поближе к лицу и чуть коснулся высунутым языком среднего, в свете вывески отливавшего рубином. — Экая ж гадость! Что за дрянью вы себя там потчуете? — брезгливо сморщился он, поворачиваясь к онемевшему от ужаса Силому. Тот замер безмолвным истуканом, инстинктивно не дыша, чтобы себя не выдать, — в жизни Силый так не пугался — по-настоящему, до усёру. Арнольд же, вытирая белоснежным платком руки, негромко, но с пыточной убедительностью в голосе, продолжил: — Слушай, червь, внимательно слушай… бабу вашу, на двоих которая, похитишь и запрёшь где-нибудь в подвале помрачнее, чтоб ссалась, дурёха, от страха! Подержишь там, потом убьёшь, жестоко, с выдумкой. Перед тем пусти по кругу, а лучше в общагу к басмачам закинь, пусть ей там все дыры разорвут. Из подвала, пока живая, фото делай и Афанасьеву пошли, выкуп потребуй. Он нынче при деньгах, гладиатор ху*ев, заплатит — вот тебе и гонорар твой. На встречу приедет, а ты ему трупак крали вашей под ноги кинешь — пускай порыдает-поубивается! После кончишь и его — не торопись, на тонкие ремни порежь, гондона… Сделаешь — в живых оставлю, и при бабках. Облажаешься — таких демонов пришлю, что пресс-хата раем покажется! — с тем и ступил с крыльца на асфальт, оставив после себя странновато-тухлый запах. И там, во тьме, обернулся и блеснув в свете фонаря резцом, завитым дикому вепрю на зависть, подытожил: — Не сделаешь, как велел, всю твою родню, от сих пенат до Магадана, на суповые наборы пущу… веришь? — Да! — донеслось с крыльца, кое-как выдавленное из запечатанного ужасом глотки. — Вот и славненько! —Арнольд направился к машине, даже спиной внушая вечный страх родом из детства — «бабайка придёт!».  Тут ему полегчало настолько, что, сдавая назад, он с удовольствием обернулся, дабы снова узреть кровавую жижу на крыльце, минуту назад сотворённую собственной злой волей, подле продолжавшего торчать тотемным столбом Силого, будто замершего в немом, изумлённом карауле… От того, что так всё ладно образовалось, Арнольд довольно кхекнул, устраиваясь в сиденье поудобнее, а включив радио, незамедлительно подпел вполне недурственным баритоном порядком, надо полагать, постаревшему гомику: “Do you really want to hurt me, do you really want to make me cry? Precious kisses words that burn me…”^6    А меж тем, полной луне было самое время… 
                — 2 —               
                Сокровенней всех тайн небесных — нетронутой девушки ночной смех.^7
             С утра небо всплакнуло. Утеревшись облаком с разлохмаченными, как у заношенного платка, краями; задрапировав всё вокруг в дрожащее и сырое, оно вроде успокоилось, развалившись бесконечным серым котом до самого горизонта. Подстать погоде, чувствовала себя Марина прескверно: Под-ник наверняка влез в какую-нибудь авантюру, раз за истекшие 3 дня ни слуху, ни духу. Мальчишеская готовность — давнишняя, отлично памятная и никуда не девшаяся, звонко прозвучавшая в обещании найти деньги, столь умилившая по началу, теперь, как выдохшийся тоник, воспринималась пустой бравадой и вызывала раздражение: ну где, скажите, отставной, пускай и геройской биографии военный, за несколько дней найдёт 45 тысяч «зелёных»? К ноющему низу живота, что безусловно предваряло начало месячных, добавилось непрошенной гостьей поганенькое, в тон серому небу, тоскливей какого не сыщешь, чувство обречённости — влипли вы, голубушка, на сей раз точно, по самый не балуй! Вдобавок, закончились сигареты, а курила она в последнее время безо всякой меры. Вполголоса ругнувшись, смяла порожнюю пачку и стала одеваться. Чуть прошлась помадой по губам, чутка взбила чёлку — сойдёт, не в Париже-граде живём! Джинсы, ветровка и кеды закрепили образ небрежно-уверенной красотки, в любом прикиде чувствующей себя № 1. Выйдя из магазина и еле сдержавшись не закурить на улице, она вдруг почувствовала себя вдвойне неуютно. Обернувшись, затравленно и резко, поняла: жопа настала. Игнорируя писаные и устные правила, прямо по пешеходке, метрах пяти от неё, крался наглухо тонированный белый «гелек». Напрягать зрение, чтобы разглядеть номера, не стоило и стараться — во всём городе такие водились только в конюшне Силого. Загнанной лисицей заметалась мысль: какого рожна стоило переться в пафосный «Ашан» с его огромной, именно сейчас безлюдной парковкой, вместо чмошной «Пятёрочки», что под боком + старушенции различной степени ветхости шляются без конца? Так нет... а, купоны скидочные, как же! Пи*дец вы рачительная временами, Марина Анатольевна, вплоть до намыленной верёвки на шее! Будто подслушав, «гелек» газанул и вильнув, поровнялся. Из настежь распахнувшейся дверцы на бетонку вывалился наголо бритый амбал в олимпийке на голое тело. Через расстёгнутую «молнию», минуя жёсткий ворс, синела грудь, вся в куполах и заклятиях на старославянском, а дикие, раскосые глаза выдавали в обладателе потомственного душегуба. — Стопэ, кисуля, дело есть! — но Марине, до макушки захлёснутой ледяным ужасом, сковавшим мышцы и лишившим способности здраво рассуждать, достало лишь взвизгнуть, отшвыривая пакет и попытаться рвануть что есть мочи. Но почему-то ноги стали будто из желе и еле двигались, делая надежду улизнуть от злодеев призрачной до абсолюта. В два прыжка казах, бурят ли настиг жертву и жестоко, не жалеючи, грохнул об асфальт: — Сказано стопэ, овца! — потому, как её швырнули, а следом ещё и пнули в живот, по скотскому пренебрежению, что звучало в голосе амбала, она поняла — забирают её отнюдь не для душевных разговоров и даже не для увеселений в сауне, — по всему, живой ей от них не выбраться. А осознав, завыла срывающимся, тонким воем, еле слышным — скорей для себя, горемычной. Но тут снова пнули с замаха, на сей раз в спину, и пришлось замолчать. Её, скрючившуюся от боли, здоровяк ухватил за ворот и ремень, как порожнюю дорожную сумку и, чуть качнув, играючи швырнул в заднюю дверцу, услужливо распахнутую щербатым водилой. Марина упала мимо роскошных диванов прямо на пол, заплёванный и в табачном пепле, но еле успела подумать подняться, как шумно усевшийся казах водрузил ей подошвы 40+ мать его размера прямо на живот. Возмущённо приподнявшись на локтях, она было собралась дать отповедь подонку, но тут услыхала: — Лежи, лярва, не шевелись… целее будешь! — и гондон смачно плюнул ей прямо в лицо. Приехали, она даже не заплакала, понимая, что без толку… Силый опрокинул 4-ю стопку. Водка, как ей и положено, чуть ершисто прошлась по пищеводу, зажгла и улеглась, так и не дав, пускай недолгого, но столь желанного облегчения — нутро всё так же царапалось и кусалось: «нет, ребята всё не так, всё не так, ребята»! Он сжал кулаки, пытаясь выдохнуть и собраться, но никак не получалось. Стоило прикрыть глаза, немедленно появлялся до онемения жуткий лик, со взглядом, под которым единственно возможным было ползать насекомым, выпрашивая себе отсрочку… А в ушах неведомым звуковиком включалась запись, и в мозг впивались обивочными гвоздями страшные слова, произнесённые с ленью утомившегося сегодня убийцы: «Сделаешь как надо, пощажу… а нет — всю родню порешу инквизиции на зависть!» Дыхание вновь перехватило — вот же пи*дец, когда он таким менжованным стать успел?! На последнем «ходаке», ясно помнится, против 3-х хачей на ножах вышел, не очканул, за что блатные, оценив, к себе подтянули. А теперь — терпила, бл*дь, стопудовый, в пору под шконку лезть! Мотнув башкой, взялся за бутылку, чтоб налить 5-ю, но дверь распахнулась и вошёл Буля — верный помощник, соглядатай, правая рука и проч. — Киряешь? — запросто спросил он. — Привезли кралю твою… бывшую… что с ней дальше делать? — И? — Ну, всё, как ты велел. Сначала Казах с Щербатым ей на клык сунули да опи*дили малёха, потом на стройку отвезли, гастам на общак. Те с голодухи её всем аулом драть начали во все дыры; жопу, по ходу, до кишок разодрали, ишаки х*евы! Потом обкончали с ног до головы и ****ить начали, так в раж вошли, еле вытащили, забили бы на х*й! Но отх*ярили крепко… чё дальше-то? — Крепко, говоришь, сучке перепало? — Ага, не для слабонервных, прям 18+! — закатился мелким, садистским смешком. — Дальше… кликни Казаха, кончать лярву будем. — О, как! — задумчиво протянул Буля. — А оно точно надо? — А х*ля нет? Не х*й шалаве небо больше коптить, отгуляла своё! — странное дело, Силый до последнего сомневался, сдюжет ли, не дрогнув, бросить свою единственную любовь на поругание басмачам, а нынче выходило, что и приказ убить озвучил спокойно, не колеблясь, — именно после встречи с Арнольдом, он это почувствовал сразу на следующее похмельное утро, души в нём не стало. Может, немного чего и осталось, но там, где донесь паучьими лапками шевелились остатки человеческого, отныне было пусто, зияюще пусто. Не ведай, что это Маринка, не признал бы. Спутанные, слипшиеся от спермы и крови волосы, окаймляли отёкшее, багрово-синее лицо; огромный, разбитый рот с щелью выбитых зубов, — через них она пыталась произнести что-то умоляющее. Сквозь лохмотья разодранной десятками нетерпеливых рук, виднелся жуткий орнамент гематом и ушибов. На левой груди, вывалившейся из огромной прорехи, краснели волдыри сигаретных ожогов, — моджахеды оттянулись на славу! Дверь негромко щёлкнула — вошёл уже знакомый амбал. Замерев у порога, он молчал и широко скалясь, смотрел на Марину. — Казах, а ты в курсе, что керьяна твоего, Косого, из-за этой шкуры замочили? — Силый намеренно добавил в сказанное свистящим шёпотом пацанского драматизма. Глаза амбала сузились и потемнели. — На, — Силый протянул тонкий ремешок из сыромятной кожи. — Сделай с чувством, не торопясь, насладись моментом! А потом в морозилку — она ещё понадобится! — махнул водки и, не оборачиваясь, вышел прочь. Через 10 минут, то, чем была М. А. Субботина, снесли в гараж и, как велел главный, засунули в уличный морозильник из-под мороженного, стоявший здесь с незапамятных времён. Никто из них и понятия не имел, что его, лет надцать тому назад, полный доверху ледяным лакомством, молодой и отвязный Силый увёз, кинув прежде веер «гринов» онемевшей от подобного продавщице, — чтобы удивить/порадовать свою ненаглядную кралю, пуще прочего обожавшую сливочный пломбир в шоколаде. Звали кралю Марина.
                — 3 —
               Телефон молчал. Подле него, как послушник у алтаря, жаждущий откровения свыше, замер Под-ник. На столе, издевательским курганом над несбывшимися мечтами, высилась стопка невостребованных долларов, — Маринка не ответила ни на один из 1001-го звонка. Сердце, спустя несколько часов оцепенелого ожидания, не суетилось и не торопилось разбиться. Практически замерев, как у сраного йога, оно безучастно отсчитывало мгновения, улетавшие прочь, — когда ещё не поздно что-то сделать. За окном темнело. Медный оклад заката, обрамив вечерний пейзаж, придал ему тусклый иконный лоск, навязчивый и отчасти фальшивый. В правом углу горизонта не хватало чахлой лампады. Под-ник закурил 5-ю, или 8-ю, совершенно не задумываясь над тем, как легко он снова начал курить — будто и не было в помине 11-ти лет стоического воздержания от табака.   

Благослови господь тебя и днесь, и присно, и вовеки
     Ты милостью, раденье и щедротой  Усыновил сердца своих рабов
   …да будут наши трупы На царский трон ступенями тебе.
И всё тошнит и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах…
Нас каждый день опала ожидет, Тюрьма, Сибирь клобук иль кандалы
Прости, мой друг, утешь тебя господь
               



— 3 —               
                Блаженны те, в чьих рукавах ветер…
«Ну что, положил аспида?» — саркастичный тон вкупе  Буля с сутенёрским прищуром давали понять, что прежний Казанцев вернулся: ироничный старпёр, битый жизнью и еденный молью, со старообрядческими позывами в устной речи. «Да хрен там! Мохнорылый из правильной волыны пальнул, еле увернулся… вот, пульку подобрал, глянь, мож бьётся где пистолетик-то?» (Волгин знал о склонности эксперта сумерничать с термосом чая с 1/5 коньяка на объём и печальными неграми в наушниках, шерстя базу на предмет совпадений, что не единожды давало оглушительный результат с раскрытием дел, дотоле считавшихся безнадёжными «глухарями»)  Казанцев довольно ухмыльнулся, принимая мятую от ударов по бетону пулю, жёстко при этом произнеся: «Обязательно, Костя, гляну… мы их, сук, из-под земли откопаем… и обратно зароем — навсегда!» — так быстро, а главное, незаметно, рядом с остывающим телом Оленьки, оба снова стали обычными петропольским сыскарями со стажем, чьё призванье — разгребать эту неизбывную кучу навоза, ч Агато с непостижимой иронией свыше зовётся жизнью. И без какой-либо позы иль нарочитой статичности замерли они часовыми в той самой погребальной тишине, когда душа упокоившейся, превозмогши, наконец, телесные путы, устремилась ввысь, подобно лучу света: «…И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских врат, Причастный тайнам, — плакал ребёнок, О том, что никто не придёт назад.»^
У нас, у русских, ведь как: высшая правда, высший судия, пред которым все меркнут. «Кто богу не грешен царю не виноват», — так вот, никак по-другому.
Казанцев сморщился, то ли от горечи водки, то ли собрался заплакать — оказалось, нечто среднее: выдав обязательно-сиплое «ключишница водку делала», он сгорбился, меланхолично жуя что-то невидимое, от чего сделался скорбным и старым. «А я помню, Костя, Оленьку в первый её день... свежесть, настоящая девичья свежесть! Думаю, ну что тебе, славная, посередь нас, упырей конченных, делать? Ну, и выдал для успокоенья из классика: Верный, говорю, выбор, барышня. Неделя этой жизни, барышня, научит вас больше, нежели семь томов мёртвой статистики!» Н. А. Добролюбов «Слухи» 






Когда казнит она свой век И плачет, сердце надрывая, Как плакал перед дверью рая Впервые падший человек. Иван Никитин, поэма «Кулак» 1858
Какое дело нам страдал ты или нет, На что нам знать твои волненья Надежды глупые первоначальных лет
-тухлый запах напоследок.
                Примечания автора: ^ в название обыгрывается цитата из романа Оноре де Бальзака «Поиски абсолюта» от 1834 г.: «Слава — солнце мёртвых»; ^2 последнее четверостишие стихотворения Владислава Ходасевича «Ущерб» от 1911г.;          ^3 «Заводи мотор, гони на трассу. Ищи приключений, и чтобы там не встретилось нам на пути…» — первый куплет знаменитой песни “Born To Be Wild” канадской группы Steepanwolf, сопровождающей вступительные титры культового американского фильм “Easy Rider” 1969 г.;
английский поэт, современник Шекспира, Бен Джонсон, «Труды» 1616 г., стих 4-й «К миру»: «Моя роль сыграна на твоей сцене»; ^4 из статьи Н. А. Добролюбова «Стихотворения А. Н. Плещеева» от 1858 г.;     ^5 «Крепче держись за свою мечту (2 раза) — и когда отплывает твой корабль, и когда твоё сердце разбито…» — первый куплет песни “Hold On Tight” группы Electric Light Orchestra, входившей в трек-лист весьма успешного альбома “Time” 1981 г.;                ^6 « Ты в самом деле меня так ненавидишь? Действительно хочешь моих рыданий? Блистательные поцелуи; слова, опаляющие меня огнём…» первые строчки хита певца Boy George’ а и его группы Culture Club, ставшей супер-хитом в 1982-м г.; ^7 Леонид Леонов, роман «Барсуки»;^.
Импересса моего лорда Совесть, видите ли, не любит тешить себя ар               
абскими сказками. Иннокентий Анненский  из статьи «Достоевский» 1905 «Не мудрено, что он надеется повалиться прямо в объятия божии на том свете.» Н. А. Добролюбов письмо к Н. И. Гречу (за подписью Анастасий Белинский). My part is ended on thy stage. Бен Джонсон «Труды» 1616, стих 4 «К миру» — Моя роль окончена на твоей сцене.      
       
     А я всё думал, кто ж тот Айвенго, что Маринке взялся пособлять? А тут глядь знакомые все лица! — Силый, глумливо собрав воедино морщины, в одной фразе выдал весь гуманитарный запас, почерпнутый из тюремных библиотек.            
 



Ко дню сегодняшнему Силый основательно поистаскался: три отсидки, в паузах между ними кокс, бухло и девки, — и если раньше он просто не отличался красотой, то теперь, сгорбившийся и поседевший, таская злое, обрюзглое лицо, напоминал пасквильный персонаж очередного, не особо удачного продолжения саги о похождениях гномов за кольцом.

Гудящим набатом в голове воцарился хаос из невыплаканных слёз и непрочитанных молитв, заполнив сознание, как битум, с липким избытком.

Под-ник понимал, что умрёт непросто. Упыри толк в пытках явно знавали, а за убиенного главаря спрос с него будет жестокий — со сдиранием кожи и прижиганием паяльной лампой… Легко вспрыгнув на парапет крыши, он на секунду обернулся, небрежно мазнув взглядом искажённые злобой рожи бандитов, спешивших к нему. Повернулся и за неимением коньяка, глотнул ветра. Раскинув руки, торопясь, чтоб не схватили, улыбаясь, прошептал: «Ну, Марина Анатольевна, похоже, скоро свидимся!» — и сделал шаг в пустоту.
                — 3 —
…что слава Господня в том, чтобы скрыть, а человечья — сыскать. В. Набоков
Прошлое — единственный рай, из которого человек не может быть изгнан. Жан-Поль Рихтер.
Бога же с Свидригайловым не было давно — рано он его продал, и продешевил, должно быть. Тоже ведь и тут опыт нужен. И. Анненский «Искусство мысли»

Опрокинутые маяки нашей памяти, /обманывающие/ искажённым светом заливающие вымышленные ландшафты, — всё будет, да не так, совсем не так…
      Caesarem licet standem mori Цезарю дано показать, как надо умирать
Пускай умру — печали мало, одно страшит мой ум больной, чтобы и смерть не разыграла обидной шутки надо мной. Добролюбов
Несть человек, аще поживёт и не согрешит. Ты один кроме греха…
Citta dolente (итал.) — поэтическое обозначение ада, употребляется в значении «тюрьма»
Nolite flere, non est  mortus, sed dormit (лат.) — не плачьте — он не умер, он только спит.
Per la bocca de su herida  — кричать устами своей раны (исп. Поговорка)
The rest is silence — «дальнейшее /дальше/ — молчание /тишина)» — последние слова Гамлета
Я с ним знаком: то в самом деле перл… — Гамлет в пре. М. Лозинского               
Прям бусидо у Толстого: В человеке вообще нет ничего цельного. Он роковым образом осуждён на раздвоение: если в нём побеждает скот, то это нравственная смерть; если побеждает человеческое в лучшем смысле слова, то эта победа часто сопровождается таким презрением к самому себе и отчаянием за других, что почти неизбежна смерть, и притом очень часто от собственной руки. сказки Laboule “Contes poure entendre lebout…” сказки, которые следует слушать стоя
Христос имеет множество слуг, но мало последователей
…можно скорбеть, если к тому есть повод, лишь об оставшихся, а не об умерших
Толстой (из письма А. Ф. Кони) но считаю бесполезным и нехорошим учтиво просить о том, чтобы люди не ели других людей


      


Рецензии