В плену ослиной шкуры. Глава 6

ГЛАВА 6

«Дирк Хофманн жил на той же улице, что и Андреас Кайзер. Их дома разделяла узенькая аллея, засаженная каштанами. От скачущих белок здесь не было отбоя. Иногда эти пышнохвостые создания выбегали прямо на дорожку, заставляя прохожих вскрикивать от неожиданности. У Дирка Хофманна была странная привычка выходить на балкон в пять утра и делать восемь глубоких вдохов и выдохов. Он часто делился этим со своими коллегами и соседями. Якобы именно этот утренний ритуал помогает ему чувствовать себя бодрым в течение всего дня и сохранять доброжелательный настрой по отношению ко всем окружающим. И при этом он не брал во внимание свои ежедневные перебранки с женой и старшей дочерью Ларой. Это не в счет. Ведь в целом он всегда в бодром расположении духа и в доброжелательном настроении.
В то утро Дирк так же вышел на балкон и начал свой привычный ритуал. Глубокий вдох на четыре счёта. Глаза закрыты, слышно, как раздаются первые трели певчих птиц. Дирк задерживает дыхание еще на четыре счёта и медленно, выдыхая через нос, открывает глаза. Выдох на семь счетов. Следующий вдох — глаза снова закрыты. Задержка дыхания и медленный выдох. Глаза открываются: с ветки на ветку прыгнула черная белка. Третий раз, всё так же неторопливо и спокойно. Перед глазами всё тот же умиротворяющий утренний ландшафт. Откуда-то с белых верхушек гор ветер сорвал запах талой воды и принес его прямо на балкон к Дирку. Четвертый вдох, задержка дыхания. Выдох на семь счетов, глаза Дирка постепенно отрываются. Из соседнего двора вышмыгнула тонкая фигурка девушки. Дирк Хофманн продолжает выдыхать, лениво думая о том, с чего вдруг в этом доме появилась девушка. Андреас и Томас Кайзеры живут одинокой холостяцкой жизнью с тех пор, как умерла госпожа Сабрина Кайзер. Прислуга приходит только по субботам и только после обеда. А сегодня утро пятницы. Снова вдох, но с открытыми глазами. Дирк вытягивает шею и высматривает девушку. Она торопливо оглядывается по сторонам и украдкой пробирается меж пушистых каштанов. Дирк задерживает дыхание и начинает считать до четырёх. Глаза его всё так же открыты. Девушка выходит на аллею, и Дирк видит, что она несет в руках большие старинные часы, покрытые потускневшей позолотой. За спиной девушки вишневый рюкзак. Хофманн делает выдох. Девушка пробегает мимо его балкона, оглядываясь по сторонам. Дирк пригнулся. Девушка промчалась так близко, что Дирк смог разглядеть часы, которые он тут же узнал. Эти старинные часы его давний сосед Андреас всю жизнь хранил на чердаке, где у него вместе другим хламом пылились весьма ценные вещи. Странность заключалась в том, что в этих часах не было ничего особенного. Дирк, как и любой в этом городе, знает толк в часах. Он с уверенностью мог сказать, что эти простые настольные часы ничего особенного собой не представляют. Всего-навсего декор, который как раз не жалко оставить лежать на чердаке. Часы эти уже давно не ходили. Их стрелки остановились на без четверти пять. Андреас каждые три месяца проводил чистку чердака, но от этой бесполезной позолоченной вещицы он не избавлялся. Как-то раз Дирк высказал свое мнение по поводу этих часов.
— Такая дешевая и безвкусная подделка, — бесцеремонно сказал Дирк.
На что Андреас грубо ответил:
— В этом мире всё подделка. Смотря под каким углом глядеть.
По интонации соседа Дирк понял, что ляпнул что-то лишнее, и сразу же умолк. Видимо, эта вещь представляла для Андреаса особую ценность, раз он в течение стольких лет хранил их. Вот почему Дирк сразу же забеспокоился, когда увидел в руках девушки уже знакомые ему часы.
Именно показания соседа оказали решающее воздействие на следствие. Он признал в одной из сотрудниц клиники Андреаса Кайзера ту самую воришку, которая тем ранним утром украдкой неслась вдоль тенистой аллеи, прижимая к груди старинную вещицу. Ею оказалась Тая Воронкова. Когда ее брали под стражу, она даже не стала сопротивляться. До наступления судебного процесса Таю держали в заключении. Почти каждый день к ней наведывался адвокат, которого нанял для нее Фридхоф Майер, но Тая упорно отказывалась с ним сотрудничать.
— Зачем ты всё так усложняешь? — обескураженно говорил Фридхоф, когда ему удавалось увидеться с Таей после ее задержания. — Ты что, хочешь остаться за решеткой?
Тая мотала головой, но отвечать всё равно не хотела.
— Скажи мне правду. Только мне скажи, — умолял Фридхоф. — Зачем ты это сделала? Кто-то тебя шантажирует? Кто-то вымогает деньги?
— Нет, — твердо отвечала Тая.
— А в чём тогда причина?
Тая подняла на него свой беспомощный взор и устало ответила:
— А что тут непонятного? Мне просто стало обидно, что у кого-то есть всё, а кому-то приходится жить впроголодь.
— Я не верю тебе, — уверенно заявлял Фридхоф. — Я знаю, что ты не такой человек.
— Доктор Майер, вы меня совсем не знаете, — отчаянно произнесла Тая, так и не подняв на него глаз. — Вы не знаете, где я родилась, в каких условиях росла и как мне пришлось жить всё это время. Моя мама умерла от того, что всю жизнь надрывалась на заводе. Она постоянно имела дело с токсичными веществами, но продолжала там работать, потому что за вредность хорошо доплачивали. Ей нужны были эти деньги. Она хотела, чтобы я смогла выучиться на врача. Чтобы у меня была другая жизнь. Чтобы мне не пришлось так же, как ей, отдавать здоровье за возможность просто сводить концы с концами. Мы никогда не жили легко. Мама работала до изнеможения, а я с детства знала, что такое считать деньги и отказывать себе даже в самом необходимом. И, наверное, именно поэтому, когда Томас пригласил меня к себе и я увидела, как они живут, во мне поднялась такая злость, что я потом всю ночь не могла уснуть. Вы даже не представляете, каково это - смотреть на людей, которым всё досталось просто так. У которых есть всё, о чём ты даже не смеешь мечтать. И при этом они словно не замечают собственного счастья. Томас ничего особенного в жизни не сделал, но у него есть всё. А мы с мамой всю жизнь работали до изнеможения, только чтобы иметь возможность просто жить. И что в итоге? Она умерла, а я...
Тая осеклась, но почти сразу продолжила, словно боялась, что, если остановится, больше не сможет договорить.
— Меня тогда просто захлестнула зависть. Чёрная, отвратительная зависть, от которой самой становилось тошно. Я смотрела на Кайзеров, и не могла перестать думать о том, насколько всё несправедливо. Почему одним достаётся столько, хотя они даже не задумываются о том, что имеют, а другие всю жизнь надрываются и всё равно остаются ни с чем? Я не выдержала. Просто не выдержала, понимаете? И теперь вы смотрите на меня так, будто я совершила что-то чудовищное. Но что такого страшного в том, что я забрала какие-то паршивые часы? Я ведь думала, что они антикварные. Мне казалось, что смогу их продать и получить хоть какие-то деньги. Хоть раз в жизни взять что-то не из последних сил заработанное, а просто получить возможность немного пожить по-человечески...
— И что в итоге? — перебил ее Фридхоф.
Тая вопросительно уставилась на него.
— Их у тебя никто не купил. Ведь так? Потому что это обычные часы. В них нет ничего ценного.
Тая опустила глаза и покраснела.
— Где они? — требовательно произнес Фридхоф.
Тая молчала.
— Я поговорил с Андреасом. Ты можешь оставить украденные деньги себе. Но если вернешь часы, тебя отпустят. Он не собирается тебя сажать за решетку. Тебя просто вышлют из страны, но ты будешь на свободе.
— Я не могу их вернуть, — чуть слышно пробурчала Тая.
Фридхоф недоуменно уставился на нее.
— Почему? Зачем тебе они? — спросил он.
— Я их уничтожила, когда поняла, что они всего лишь подделка.
Фридхоф вскочил со стула и принялся нервно расхаживать по комнате.
— Тая, что ты наделала? Зачем ты всё так усложняешь? Ты ведь сейчас говоришь неправду. Скажи, где эти часы? Мы их вернем Андреасу, и тебя выпустят.
Тая подняла на него свои огромные глаза и сосредоточенно смерила его взором.
— Доктор Майер… — начала было она.
— Прошу тебя, только не сейчас. Не называй меня так. Я для тебя сейчас просто Фридхоф. Я сейчас тебе только друг, а не наставник.
— Хорошо, Фридхоф, — твердо сказала Тая. — Я знаю, что ты хочешь помочь мне, но не надо. Ты и не сможешь.
— Но почему?
— Я скажу правду, но только тебе… — Тая выдержала паузу и, наклонившись к Фридхофу, прошептала: — Я не обворовывала доктора Кайзера. Но мне никто не поверит.
— Но ведь тебя видел сосед Андреаса! — сконфуженно вскрикнул Фридхоф. — Он видел в твоих руках эти проклятые часы. Как ты это объяснишь?
— А разве это обязательно должно быть воровством? — без доли сомнения вопросила Тая.
На лице Фридхофа мелькнула тень гнева. Тая, почувствовав, что он начиняет выходить из себя, встала из-за стола и прошлась по комнате.
— Помнишь нашу с тобой первую встречу? — почти шёпотом спросила Тая, уводя разговор от ненужных расспросов. — Помнишь, как я поджидала тебя у парковки, чтобы попросить помочь мне устроиться на работу? Я тогда сказала, что это вопрос жизни и смерти. Ты так посмотрел на меня и больше ничего не стал спрашивать. Я поняла, что ты мне просто поверил. Взял и поверил приезжей девушке с улицы, да ещё с таким мерзким немецким, как у меня. И не просто поверил, но и взял надо мной покровительство. Я знаю, что доктор Кайзер согласился взять меня только при условии, что ты сам будешь меня обучать. Главное было, чтобы я не мешала остальным работать. Ты всегда был очень добр ко мне. Совсем как отец…
Тая пристально посмотрела на Фридхофа, и глаза её потемнели.
— Ты уже знаешь, что у меня не было отца. Я даже не представляю, каково это — чувствовать отцовскую любовь. Наверное, это прекрасное чувство. Но сейчас не об этом… Я не знаю… Может быть, всё началось с того, что ты был очень внимателен ко мне. А может, с того, что никогда не возражал, когда хирурги подшучивали над нами, говоря, будто у нас с тобой любовь. Не могу сейчас точно сказать, когда всё началось. Мы просто стали работать вместе. Ты меня обучал, а я во всём тебе подчинялась. Сказать честно, до прихода в эту клинику я даже не знала, чем занимаются анестезиологи. Да мне это и не было интересно. Я всегда думала, что они просто сидят на стуле в операционной и внаглую пьют кофе, пока хирурги пашут в поте лица. Но с тобой я поняла, что операционная — это отдельное поднебесье, где каждый хочет чувствовать себя богом, а анестезиологи, словно ангелы, незаметно и без лишнего шума делают свою работу над головой пациента. Я никогда прежде не задумывалась об этой профессии всерьёз. Мне нужна была эта работа совсем по другой причине. У меня была другая цель, которая и привела меня в Швейцарию, в эту клинику. Я бредила ею каждую ночь с тех пор, как осталась одна. Думала, что достигну её легко и быстро. Но всё оказалось совсем не так, как я представляла. Сейчас мне всё равно уже нечего терять, поэтому я просто скажу как есть.
Тая снова села за стол и, не опуская глаз, решительно продолжила:
— Я знала, что ты женат, и всё равно влюбилась в тебя. Ты ведь не удивлён? Наверняка уже обо всём догадался. Мне всегда говорили, что у меня всё на лице написано и что врать у меня плохо получается. Для меня все женатые мужчины были как женщины. Я никогда не воспринимала их как возможный объект симпатии. Но, когда мы начали работать вместе, многое стало меняться. Сначала я просто заметила, что каждый день бегу на работу, чтобы снова увидеть тебя. Твои задорные глаза, услышать, как ты издаёшь звуки, похожие на шум мотора, когда включаешь наркозный аппарат. Иногда, когда мы распутывали провода или укладывали пациента на операционный стол, наши руки соприкасались. И даже через перчатки я чувствовала твоё тепло. Смешно об этом говорить, но меня будто током пробивало, когда ты просто смотрел мне в глаза. Я не сразу это поняла. Осознала лишь спустя какое-то время. Я до сих пор помню то утро. Мы усыпили пожилую пациентку, и всей командой принялись укладывать её на живот. Мы стояли молча, плечом к плечу, а потом ты вдруг остановился и посмотрел на меня. Всего на несколько секунд, но у меня от этого взгляда пересохло в горле. Я до сих пор помню, как посреди работы, когда весь персонал суетился вокруг спящей больной, ты вдруг коснулся моей руки. Помнишь, как это было? Я придерживала голову пациентки и удерживала эндотрахеальную трубку, выступавшую из её губ, чтобы она не сместилась, пока больную поворачивали. Ты стоял рядом, положив руку поверх моей. Потом посмотрел на меня и сказал, чтобы я покрепче придерживала голову. Мы всего несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Твоя рука сжимала мою, а моя удерживала интубационную трубку и желудочный зонд, выходившие из приоткрытых губ пациентки. Мне показалось, что на эти несколько секунд мир замер. Всё вокруг стихло. Я видела только твоё лицо и чувствовала прикосновение твоей ладони. Так глупо… Но именно тогда я поняла, что уже слишком поздно что-либо менять. Всё уже случилось, а я даже не заметила, когда и как. Я приехала сюда ради одной-единственной цели, но не подумала о том, что на пути к ней могут возникнуть такие трудности. Слишком поздно я поняла, что полюбила анестезиологию, а вместе с ней и тебя. Знаешь, моя единственная тётя всегда учила меня: если мне кто-то понравится, не нужно ничего предпринимать, чтобы добиться взаимности. Она так и говорила: «Тая, тебе не нужно строить глазки и флиртовать, как все остальные, чтобы привлечь внимание парня, который тебе симпатичен. Всё, что нужно, — твёрдо знать: если он тебе понравился, то теперь он уже никуда не денется. Тебе просто нужно внутренне быть уверенной, что рано или поздно он всё равно тебя полюбит. Быть уверенной в этом так же, как в том, что день уже прожит. Ведь по вечерам ты не сомневаешься, что прожила ушедший день? Вот и здесь не сомневайся, когда тебе кто-нибудь понравится». Моя тётя была ещё та проказница. Но я ей верила. В юности я много училась и работала, так что мне было совсем не до романов. Да и на этот раз всё получилось совершенно незапланированно. Я уже не раз тебе об этом говорила. Я не собиралась в тебя влюбляться, но получилось то, что получилось. В тот день, когда я это поняла, я заперлась в туалете, закрыла глаза и сказала себе: «Никуда ты теперь не денешься. Будешь любить меня даже сильнее, чем я тебя. Будешь вздрагивать от каждого прикосновения и взгляда так же, как я». Всё оказалось так просто. Я сказала это себе и тут же поверила безоговорочно, окончательно. И после этого успокоилась, потому что знала: всё именно так и будет. Грешно было то, что я совершенно не хотела думать о том, что ты уже женат. Но если бы ты спросил меня, хотела бы я, чтобы ты ушёл из семьи и остался со мной, я бы с уверенностью ответила: «Нет». Мне этого не нужно было. Я не хотела, чтобы ты бросал свою семью ради меня. Мне просто хотелось, чтобы ты был влюблён в меня так же сильно, как я в тебя. Хотя бы на мгновение, пока мы работаем вместе, мне хотелось быть в этом уверенной. Потому что, несмотря ни на что, я знала, зачем приехала сюда. И ещё я точно знала, что рано или поздно сделаю то, что должна, а потом всё закончится. Я просто уеду, и мы больше никогда не увидимся. Мне нужны были только воспоминания. О том, как мы работали вместе, как иногда соприкасались руками, стояли совсем близко друг к другу. О том, как наши лица оказывались в нескольких миллиметрах друг от друга, когда мы искали ларингоскопом голосовую щель у пациента с короткой шеей. Это звучит так смешно, но именно такие мгновения стали для меня очень дорогими. Я и сама не знаю, зачем мне всё это было нужно. Сейчас это звучит так наивно и нелепо, что мне даже стыдно говорить об этом. Я понимаю, что противоречу самой себе, но уже ничего не могу с собой поделать. Я запуталась. И всё же, несмотря на это, я хочу, чтобы ты знал: всё сложилось совсем не так, как я предполагала. Теперь уже поздно что-либо исправлять. Но ты можешь, как тогда, при нашей первой встрече, просто поверить мне на слово? Поверить, что я не обворовывала доктора Кайзера? Я не желала ему зла, и его деньги мне были не нужны. Если ты сможешь мне поверить, мне больше ничего не понадобится. А если нет… что ж, я всё равно тебя пойму.
Тая замолчала. Фридхоф сидел напротив, не сводя с неё неподвижного взгляда.
— Госпожа Воронкова, — твёрдо произнёс он, — вся проблема в том, что даже если бы ты действительно была виновата в этой краже, я бы всё равно, как последний идиот, отказывался в это верить. Так что тебе незачем просить меня об этом. Я вижу в твоих глазах только правду. Я знаю, что ты не виновата. А зачем ты всё это сделала, расскажешь мне потом, если захочешь.
Тая уронила на край стола две слезы и тут же поспешила скрыть своё смятение, заговорив нарочито равнодушным тоном:
— Всё, что я могла тебе рассказать, я рассказала. Большего от меня не жди…

У Оливии неожиданно погас экран, и ее сердце чуть было не нырнуло в пятки. Последние два абзаца она писала с таким азартом, что совсем забыла сохранять написанное. Дрожащими пальцами она провела рукой по клавиатуре, моля небеса о том, чтобы компьютер снова включился. Поперек горла встал шершавый ком, а из глаз уже готовы были пролиться слёзы досады. Несколько секунд мучительного ожидания — и черный экран снова стал синим. Через несколько секунд вновь открылся документ, где был виден только что написанный текст. За эти несколько секунд она успела дважды умереть и ожить. Оливия бросилась его сохранять. Когда угроза миновала, она облегченно выдохнула, подумав о том, что если бы текст пропал, то она бы уже не смогла его воспроизвести с теми же чувствами. В такие минуты Оливия еще острее понимала, что в жизни не бывает так, чтобы человек мог прочувствовать дважды одни и те эмоции. И ей снова вспомнился Райан. С тех пор как она сама прервала с ним общение, прошло уже около недели. Оливия думала, что восстановление будет легким. Обычно чувства в ней погасали в течение семи дней. Так она избавлялась от нежелательной влюбленности, как от банальной простуды. Но сейчас всё было иначе. Чем больше проходило времени в разлуке с Райаном, тем сильнее она впадала в уныние. Сейчас она ощущала себя именно так, как если бы из-за неисправности компьютера стёрлась добрая половина написанного текста. Конечно, после длительной истерики она бы всё равно воспроизвела утерянное, но это были бы уже совсем другие слова и обороты. Эта история с Райаном наводила Оливию именно на подобные мысли. Что-то резко прервалось. Что-то важное из ее жизни исчезло и стерлось, и теперь, если она даже попробует восстановить утерянное, это уже будет другая история.
Оливия поднялась с дивана и вышла на балкон. Снова подул ветер, пропитанный запахом дождя. В этом городе на один солнечный день приходится три дождливых. По крайней мере, именно таким выдалось лето в тот год, когда Оливия жила в Цюрихе. Как ни странно, но Оливии нравилась именно дождливая погода. Именно в такие серые дни она могла долго сидеть под теплым пледом с подушками за спиной и на коленях и беспрестанно клацать по клавиатуре в унисон с дождем. Сейчас она дошла до экватора в творческом процессе. Она написала больше половины из запланированных книг и переступила сложный период в написании именно восьмой книги. Как правило, после того как она переступала экватор романа, писать становилось гораздо проще, и процесс ускорялся в два раза. И в этот раз всё складывалось так же. Она медленно, но верно ползла к развязке, которая обещала быть неожиданной для нее самой.
На очередном свидании с Томасом Оливия узнала о том диалоге, состоявшемся между Фридхофом и Таей в комнате свиданий. Запись этого разговора адвокат передал Андреасу Кайзеру. Это ничем не помогло следствию, хотя для Фридхофа, видимо, этот разговор стал решающим. После этого признания он открыто заявил, что разводится со своей женой. На все косые взгляды он реагировал ровно и без уколов совести. Он даже не пытался скрыть своих чувств к Тае Воронковой и решил сделать всё, чтобы ее выпустили на свободу. И как только ему это удалось? Оливия сидела на балконе и мучительно ломала над этим голову. Может быть, ему удалось уговорить Андреаса? Может быть, часы нашлись? Какие аргументы он нашел для этого? Какие слова подобрал? Вариантов была куча, но какой из них верный? Нужно как-то двигаться дальше, чтобы всё раскрылось. Оливия впервые ощутила себя до дерзости любопытным репортером. Ей просто необходимо было всё узнать. Она была уверена, что тут оказались замешаны другие люди. Наверняка есть те, кто знает нечто большее об этой истории. Эти люди могли бы помочь ей в написании развязки. Оливия ломала голову над этим всю прошедшую неделю. С Томаса взять уже было нечего. Он всё реже хотел говорить о Тае и всё чаще стал признаваться в своей симпатии к Оливии. Как только Оливия почувствовала, что Томас становится слишком настойчивым, она сразу же стала безудержно занятой и всё время немного простывшей. У нее было много запасных отговорок, чтобы в итоге дать Томасу понять, что свиданий больше не будет.
Короче, с Кайзером-младшим Оливии всё было понятно, но что делать дальше, она понятия не имела. Ах, как было бы хорошо, если бы ей удалось поговорить с самим Андреасом Кайзером. Если бы ее шеф только согласился дать ей откровенное интервью, многое прояснилось бы в один момент. Но ведь она не заявится к нему внаглую с диктофоном со словами: «Здравствуйте, я тут пишу книгу о вас и о Тае Воронковой от нечего делать. Не могли бы вы мне пояснить, почему вы отказались от своего иска?» Сейчас ей не представлялось ничего другого, как можно поступить. Оливия подняла глаза и посмотрела на темный небосвод, с которого уже начали капать на землю мерцающие полосы дождя. В такие минуты небо напоминало ворох чернильного хлопка. Воздух туго затянула посеребренная шторка теплого ливня. В этой стране всё казалось сказочным и прекрасным. Оливия закрыла глаза и полной грудью вдохнула ночной воздух этого города. На ее глаза самопроизвольно накатились слёзы. Она снова мечтала о том, что однажды сможет обрести долгожданную свободу. Свободу от самой себя. От своих страхов. Тогда, возможно, она поселится в одном из таких тихих дождливых городков и назовет это своим домом. Перед глазами снова всплыло лицо Райана. Уже не в первый раз ее посещает мысль о том, что она где-то уже с ним встречалась, но не могла вспомнить, где именно. Но точно его лицо было ей знакомо. Оливия снова вспомнила его первую искреннюю улыбку, когда он узнал, что она такая же христианка, как и он. Тогда между ними, возможно, в первый раз заискрились первые блики дружбы и доверия. Она уже множество раз слышала о том, что в Америке нет ничего особенного в том, чтобы посещать церковь по воскресеньям и называть себя христианином. Говорить о Боге никто не стыдился, и, однако же, среди американцев слишком мало тех, кто на самом деле всем сердцем верит в учение Иисуса Христа. Современная молодежь сделала Спасителя одним из своих супергероев. Казалось бы, что в этом плохого? Но именно такая фамильярность сделала образ Бога приземленным, предсказуемым и даже банальным. Какая-то неуловимая пошлость проскальзывала во всей этой религиозной возне. То, что было сокровенным и чистым, стало чрезмерно доступным и примитивным. Райан когда-то признался ей, что тоже был одним из тех, кто просто называл себя христианином, и даже старался поступать по заповедям, прописанным в Библии. Но при этом никогда не испытывал особой страсти узнать Бога по-настоящему. Где-то в душе он боялся, что, погрузившись в веру слишком глубоко, он сможет потерять то, что ему уже стало так дорого. Ведь неизвестно, о чём Всевышний попросит его в следующий момент. Куда легче плескаться в Его благодати по колено или по пояс. Это удобно — пользоваться благами, которые дает Господь, отвечая на молитвы, и в то же время чувствовать под собой твердую почву. Это важно, чтобы стопы шли туда, куда хочет собственный разум, а не куда ведет божий поток. Вот почему погрузиться в веру настолько, чтобы перестать ощущать дно под собой, так неудобно и даже опасно. Райан сказал, что все верующие, так или иначе, заботятся в основном о собственной шкуре, поэтому-то и молитвы у всех в основном шкурные. Как-то раз Райан признался Оливии: «Тем ты и привлекла моё внимание, что тебе как будто совсем нечего терять. Ты переезжаешь из города в город, не стремясь иметь что-то свое, не привязываясь к материальным благам. Такие, как ты, привлекательны тем, что кажутся немного опасными. Ведь в этом мире нет ничего, что представляло бы для них особую ценность. Я уверен, что твоя вера в Бога неподдельная, так же, как и ты. Мне хочется знать, как ты в Него веришь и о чём молишься. Потому что я чувствую, как Христос сокрыл твоё сердце в Себе». Эти слова тронули Оливию даже сильнее, чем самое горячее признание в любви. Никто никогда не интересовался ее верой в Бога. Люди вокруг всегда считали ее интересной и умной личностью, с которой занятно вести легкие беседы. Но всё заканчивалось тогда, когда они претыкались об ее веру в Бога. До этого момента всё было хорошо, но как только люди упирались в ее мировоззрение, их это сразу же отталкивало. Вот почему Оливия почти ни с кем не говорила о том, почему она стала верить в Христа. Ведь родилась она в семье, где строго придерживались совсем другой религии. Когда Райан спросил ее об этом, Оливия была этому приятно удивлена, хотя рассказывать всё же не стала.
Оливия протянула руку, коснувшись звонкой шторки из свежих капель ливневого дождя. «Это должно пройти, — с печалью мысленно сказала она себе. — Обычно это проходит. Я ведь уже влюблялась, и это проходило. И это тоже пройдет. И когда это пройдет, я смогу использовать этот опыт для следующей книги. Чем так необычен этот парень? Я просто хочу верить в то, что он особенный, потому что я неисправимая фантазерка и мечтательница. Он просто умный психолог, который сыграл на моем же поле по моим правилам, но в свои ворота. Он вдруг дал мне понять, что принцесса восьмой книги — не Тая Воронкова, а я сама. А так как я всё же простая слабая женщина, мне самой захотелось поверить в то, что я могу быть героиней какого-нибудь романа. Я должна взять себя в руки. Соберись, Оливия. Соберись в кучу. Не должно быть так. Нельзя привязываться так сильно, чтобы быть не в силах описать эту влюбленность в своей очередной книге».
Оливия опустилась на мягкий диван и накрыла ноги пледом, твердо решив больше не думать о Райане. Нужно думать о литературном процессе. Это всегда помогает ей забыться. Оливия снова подумала о Тае. Как раз сейчас во всей этой истории недостает множества звеньев. Нужно подумать, как и где их достать. Завтра придет решение. Она была в этом уверена. Завтра ее посетит новая идея, и она найдет способы узнать, о чём пойдет речь в следующей главе, и всё в итоге будет хорошо. Оливия закрыла глаза и почти сразу же провалилась в сон.
Рано утром Оливия уже сидела за своим рабочим местом В клинике, планируя, как успеть сделать все дела до прихода доктора Кайзера. Он обещал быть на работе в полдень. К тому времени ему нужно представить все отчеты звонков и встреч на грядущую неделю. Кроме нее никто из сотрудников еще не переступил порог клиники, и в стенах операционных хранились сладостная тишина и мягкая темень. Оливия уже целые десять минут как с головой погрузилась в свои обязанности, когда вдруг с порога раздались плавные позвякивания колокольчиков. Оливия подняла голову и увидела перед собой незнакомую азиатку. Сложно было понять, к какой именно азиатской группе она принадлежала. Было в ней что-то и от задорных китайцев, и от утонченных корейцев, и от дистиллированных японцев. Она робко прошла через всё фойе и, чуть наклонившись, поприветствовала Оливию.
— Доброе утро, — поздоровалась девушка с мягким акцентом.
— Доброе утро, — ответила Оливия как можно любезнее. — Чем могу вам помочь?
— Меня зовут Ли. Год назад я проходила практику в этой клинике. Я бы хотела передать письмо для одной из сотрудниц. Сначала думала просто закинуть в письмо в почтовый ящик, но когда увидела, что тут в такую рань горит свет, решила зайти.
Ли достала из сумочки оранжевый конверт и двумя руками протянула его через ресепшен. Оливия на миг застыла, как статуя. Это, без сомнений, и была та самая практикантка, о которой рассказывала медсестра Рита. Именно из-за нее у Таи разразился в этой клинике первый конфликт. Не удивительно, что Тае пришлось заступиться за эту девушку. Даже с первого взгляда можно было понять, что Ли никогда не смогла бы дать другим отпор.
— Для кого будет письмо? — спросила Оливия, придя в себя.
— Для врача Таи Воронковой.
Оливия взяла письмо и как бы невзначай сказала:
— Я постараюсь выполнить вашу просьбу, но должна вас предупредить, что госпожа Воронкова уже не работает в этой клинике. Кроме того, у нее сейчас медовый месяц в Париже.
Миндалевидные глаза девушки вмиг стали как овальные пуговки.
— Тая вышла замуж?! — радостно спросила она.
— Да. И почти сразу же уволилась. Так что, может быть, вам лучше отправить это письмо на ее домашний адрес?
— Я бы с удовольствием. Только я ведь не знаю ни ее номера телефона, ни ее адреса. Мы всего разок говорили с ней, а потом я уволилась.
— Даже не знаю, чем вам помочь. Без разрешения госпожи Воронковой я не имею права никому давать ее адрес или номер телефона. Вы ведь меня понимаете?
Ли понимающе закивала и с горячностью сказала:
— О да. Конечно. Всё правильно.
Оливия смерила девушку взглядом и пришла к твердому убеждению, что она и есть источник информации для следующей главы книги. Эта девушка точно знает какие-то важные подробности, которые приоткроют завесу еще хотя бы на сантиметр.
— Госпожа Ли, мне бы очень хотелось вам помочь. Вы можете оставить это письмо мне. Возможно, мне удастся связаться с госпожой Воронковой. Я спрошу у нее, могу ли я вам дать ее номер или адрес. Вы оставьте мне ваши координаты, я с вами обязательно свяжусь. Вы ведь живете в Цюрихе?
— Да. Я снова переехала в этот город и нашла работу в одной очень большой больнице. Мне бы очень хотелось встретиться с госпожой Воронковой и поблагодарить ее за поддержку, которую она мне оказала.
— Это очень на нее похоже, — поддержала слова девушки Оливия, пряча письмо в выдвижной ящик стола.
Ли тем временем нацарапала на розовом стикере свой номер телефона.
— Вот, — протянула она. — Это мой номер. Я буду очень ждать вашего звонка. Было бы здорово, если бы мне еще хотя бы раз удалось увидеться с Таей.
— Я обязательно свяжусь с вами, — пообещала Оливия.
— Я буду ждать, — Ли посмотрела на часы и торопливо сказала: — Но мне уже пора на работу.
Она снова отвесила поклон, и Оливия машинально тоже поклонилась глубже обычного. Наверное, эти азиатские манеры в какой-то степени заразительны.
Оливия выполнила свое обещание и в то же утро отправила Тае электронное письмо, где оповестила ее о визите Ли. Тая, как ни странно, в тот же день после обеда прислала ответ. Судя по содержанию письма, Тая очень обрадовалась появлению Ли. Оливия намеренно не указала в письме номер телефона Ли, поэтому Тая закончила свое письмо следующими словами: «Оставьте письмо у себя. Я приеду и заберу его. Но если Ли придет к вам еще раз, то обязательно дайте ей мой номер. Спасибо заранее. С уважением, Тая Воронкова».
Оливия довольно улыбнулась и сразу схватилась за телефон.
— Добрый день, госпожа Ли. Это вас беспокоит Оливия из клиники доктора Кайзера… Да, всё верно. Мы сегодня утром с вами виделись. У меня есть кое-какие новости от госпожи Воронковой. Мы могли бы с вами сегодня встретиться рядом с пекарней за углом клиники?.. Отлично, у меня тоже рабочий день заканчивается в четыре… Значит, я вас буду ждать у пекарни в половине пятого. Замечательно, тогда до встречи.
Оливия повесила трубку и облегченно вздохнула. Следующая глава у нее в кармане.
— Что это за новости? — неожиданно раздался голос за ее спиной.
Оливия вздрогнула, но когда обернулась, то уже держала на лице невозмутимое выражение.
— Привет, Томас, — сдержанно поздоровалась Оливия.
На лице Томаса хоть и была привычная улыбка, но по его глазам было ясно, что он чем-то недоволен.
— Привет, — фамильярно ответил он. — А что это за новости про Таю Воронкову ты раздаешь по телефону? Это вообще-то противозаконно. Наша политика конфиденциальности не позволяет нам раздавать хоть какую-то информацию о сотрудниках и пациентах.
Сейчас меньше всего на свете Оливии хотелось объясняться перед Томасом, но, скрепившись, она всё же потрудилась всё терпеливо пояснить:
— Утром приходила одна знакомая Таи и попросила дать ее номер. Я сказала, что спрошу сначала разрешение у самой госпожи Воронковой, так как я придерживаюсь нашей политики конфиденциальности, — Оливия с нажимом произнесла последние слова и дальше продолжила привычным тоном: — Только что я получила электронное письмо от Таи, где она дает разрешение на то, чтобы я дала ее данные этой девушке. Если не веришь, могу показать тебе ее письмо. Будь уверен, я соблюдаю устав клиники.
Томас не поленился прочесть письмо Таи.
— Но ведь ты могла бы просто продиктовать номер телефона Таи. Зачем для этого встречаться?
— Это уже моё дело, — резко оборвала его Оливия.
Мужчины, когда им отказывают девушки, становятся просто невыносимыми. Томас в последнее время вел себя как капризный ребенок. И всё потому, что Оливия вдруг резко охладела к нему.
— Мне стало интересно, что ты за человек, — сказал Томас, скрестив руки на груди. — Оказывается, ты не только меня расспрашивала о Тае. Зачем ты это делаешь? Неужели ради праздного женского любопытства?
Оливия ощутила, как у нее сжался желудок. Больше всего сейчас она боялась того, что урчание в желудке выдаст ее волнение. Хорошо, что она не из тех людей, кто быстро краснеет. Напустив на лицо полное безразличие, Оливия лениво ответила:
— Я выполняю свои обязанности и спрашиваю лишь о том, что необходимо для работы. А то, что люди сами добровольно рассказывают дополнительную информацию, это уже не мои проблемы. И кстати, хочу тебе напомнить, что я тебя не расспрашивала о твоих отношениях с Таей.
— Неужели? — Томас криво усмехнулся.
— Если мне не изменяет память, ты сам начал рассказывать о ней и о том, что вас связывало. До сих пор не знаю, зачем тебе это понадобилось… Хотя, думаю, может быть, тебе стало неловко, потому что я поделилась с тобой своей историей из прошлого, и ты посчитал своим долгом рассказать мне обо всех своих прошлых похождениях.
Лицо Томаса обмякло. Он вдруг вспомнил, что всё действительно так и было. Как и любой среднестатистический мужчина, он не мог детально припомнить все нюансы их беседы.
— И ты поэтому решила разорвать со мной отношения? — перевел разговор Томас.
С плеч Оливии незаметно спало напряжение. Здесь выкрутиться куда проще.
— Вот с этого и надо было начинать, — сказала она с вызовом. — Нет, я не поэтому решила разорвать с тобой отношения.
— А в чём же тогда причина? Почему ты перестала отвечать на мои звонки?
— После нескольких встреч я поняла, что мы не подходим друг другу и у нас ничего не получится.
— С чего ты это взяла?
Оливию это уже начинало не на шутку нервировать. В ее голове галопом промчались несколько мыслей, и Оливия не замедлила воспользоваться одной из них. Она натянула на лицо чуть грустное выражение и, обиженно потупив взор, сказала:
— Понимаешь, тебе только двадцать пять лет, а мне уже тридцать. Но дело даже не в этом. Ты ведь и в тридцать лет вряд ли захочешь иметь семью и детей. А я уже так не могу. Мне детей хочется, и как можно больше.
Томас на глазах съежился, как сгоревший лист бумаги. В его глазах сразу же угас игривый огонек. Оливия про себя издала победный клич, а на лице оставила всё то же тоскливое выражение.
— О семье мне и вправду еще рано задумываться, — еле выдавил из себя Томас.
— Ну вот видишь. Я была права. Поэтому лучше нам прекратить встречаться.
Томас длительно закивал головой, так как ему, видимо, больше нечего было сказать.
«Вот кобелина!» — рыкнула про себя Оливия, а вслух с грустью произнесла:
— Тебе лучше уйти, а то мне в твоем присутствии сложно справиться со своими эмоциями.
Оливия опустила лицо, словно желая спрятать свои слёзы. Томас промямлил извинения и поспешил скрыться с глаз. Как только он ушел, Оливия уселась за компьютер, как ни в чём не бывало. Из нее вышла бы отличная актриса. Ведь с тех пор, как она отделилась от своей семьи и кинулась в непрерывные бега, она только и делает, что постоянно притворяется и врет. Поначалу ей было очень стыдно и противно от этого, но ведь родная семья вынудила ее к этому. Ведь именно дорогие родственники сказали ей, чтобы она уехала из родного города и никому не рассказывала о том, что с ней случилось и кто она такая на самом деле. Сначала Оливия думала, что они заботились о ней, когда высылали ее в чужую страну. Тогда ей хотелось верить, что они стремились спасти ее от постоянной травли и насмешек. Но со временем она пришла к выводу, что они заботились прежде всего о своей репутации и добром имени. Никому из них не хотелось знаться с ней, ведь она стала для них позорным пятном. Вся семья настояла на том, чтобы Оливия при переезде сменила имя и фамилию. Для этого даже подключили все свои связи. Они сделали так, что Оливия добровольно согласилась на вечное изгнание из родного клана. Так что она не по собственной воле стала скиталицей и врунишкой.
Когда Оливия в первый раз приехала в новую страну, чтобы окончить выпускные классы, ей пришлось всем соврать, что она из детского дома и приехала сюда к дальней тетке Соне, чтобы помочь ей по хозяйству, так как тетя Соня стала совсем плоха глазами. Это была ее первая выдуманная судьба. Ей было противно от того, что пришлось такое наговорить одноклассникам. И из-за того, что ей было стыдно за свою ложь и страшно, что эта ложь раскроется, Оливия так ни с кем и не подружилась. После школы она уехала в другой город и поступила в университет. Там она выдумала другую историю, но в этот раз уже без сильных мук совести. Она не оправдывала свою ложь, но и без нее Оливия как будто уже не могла существовать. Ведь правду сказать она не может. Тут ведь не только она замешана, но и честь ее порядочной семьи и целого клана, с которым она уже не зналась с тех пор, как уехала из родного города.
Вот так притворство и ложь стали ее верными спутниками. Со временем Оливия привыкла к такому образу жизни и к тому, что у нее постоянно менялись судьба и происхождение. Ее совесть адаптировалась к такому положению вещей и уже не так грызла ее по ночам или в минуты тишины. Но это вовсе не значило, что Оливии нравилось жить так. Более того, Оливия была уверена, что никому на самом деле не нравится всё время врать и притворяться. Это только поначалу захватывает и опьяняет, но потом всё равно приходит отрезвление, которое дает ощутить весь отвратительный вкус лжи на своих устах. А самым поразительным было то, что чужие люди вокруг охотно верили ее лжи, в то время как самые близкие люди не поверили, когда она сказала правду. Оливия как сейчас помнила тот день, когда она перед всей семьей в слезах пыталась в первый и последний раз оправдаться. Оливия обливалась слезами, задыхаясь от исступления и боли. Как ей тогда хотелось увидеть в их глазах хотя бы немного сочувствия и понимания! Она хотела рассказать, как на самом деле всё было, но боль воспоминаний так стиснула горло, что она могла издавать только безобразные всхлипы, от чего казалась всем жалкой и противной. Она не знала, какие нужно подобрать слова, чтобы сказать, что Вадим и его дружки на самом деле надругались над ней. Но родным людям почему-то было легче поверить в то, что она банально пала в своем бесстыдстве и теперь хочет так дешево оправдаться, напуская на себя жалкий вид. Случись это сейчас, она смогла бы спокойно поведать, как всё было на самом деле, но тогда она была всего лишь запуганным подростком. Версия Вадима, что она сама прыгнула к нему в машину и отдалась ему, как последняя подстилка, была куда удобнее для окружающих. Так было легче, потому что тогда проще не отбиваться от толпы, которая всегда будет подлизываться к тем, кто сильнее и богаче. В данном случае Вадим и его родители были куда сильнее и влиятельнее, чем какая-то слабая стыдливая Оливия. Более всего она опорочила семью, и никто теперь не захочет взять замуж не только ее, но и ее сестер и кузин. Так твердили многочисленные родственники в один голос, когда убеждали ее покинуть город. Ситуация усугубилась и стала еще невыносимее после трагической гибели Артура. Все жители городка стали притеснять Оливию и ее семью. Столько слов проклятия и унижения Оливия не слышала ни до, ни после случившегося. Оливии пришлось уехать. И она уехала с огромной ненавистью не только к традициям и законам семьи, но и ко всей нации, к которой она принадлежала. Ей было противно осознавать, что она одна из них, что в ней такая же кровь, как и в них. Неужели и она, будь на их месте, поставила бы честь семьи и традиций выше самого человека? Неужели бы не заступилась за собственного ребенка и не стала бы добиваться правды? Оливия жила со злостью, мучая себя этими вопросами долгое время, пока однажды в одной небольшой монгольской деревушке не нашла приют в маленькой церкви, где в ее сердце проросли первые нежные ростки прощения. Там она приняла крещение и получила мир, который и дал ей возможность жить дальше без злобы в душе. Она смогла избавиться от многих пороков, кроме одного: она всё еще продолжала лгать. Она всё еще боялась открыть хоть кому-то правду о себе. Ведь в свое время никому оказалась не нужна ее правда. Но весь парадокс заключался в том, что как бы складно и часто она ни врала, правда всегда была рядом с ней, как самое черное пятно с четкими краями на пестром холсте лжи, где смешивались яркие краски и переливались от одного оттенка в другой. Оливия всегда знала, кто она и как на самом деле ее зовут. Она мечтала о том, что наступит время, когда она сможет просто говорить правду о себе, а если и захочет промолчать, то не потому, что она что-то скрывает.
Хотя теперь она задавалась вопросом: быть может, она совершила самую большую ошибку, когда открыла Райану правду о своем прошлом? Непонятно, почему именно ему она всё рассказала. Ее до сих пор не покидала мысль о том, что она уже была с ним знакома когда-то прежде. Быть может, поэтому она теперь не может выкинуть его из головы так же, как всех других парней, которые ей были так или иначе симпатичны. Оливия снова подумала о Райане. Неужели он был для нее кем-то особенным? А может быть, просто так всё совпало, что Райан появился именно тогда, когда ей нестерпимо захотелось хотя бы кому-то рассказать правду о себе. Быть может, потому что история Таи Воронковой подтолкнула ее на это? Ведь ясно, что эта девушка тоже не та, за кого себя выдает. Только Оливии еще предстояло узнать об этом. Но одно Оливия знала точно: если она всё же докончит восьмую книгу, ее собственная жизнь свернет на тропу правды. Если она узнает тайну украденных часов, то и собственную тайну она тоже перестанет прятать. Если она сможет уговорить Таю рассказать ей правду и получит у нее позволение на публикацию этой книги, то и сама так же откроет свое настоящее лицо. Одна история всегда переплетается с другой, и судьбы незнакомых людей часто соединяются в красивое тонкое кружево. События жизни одних людей влияют на события жизни других. Не понятно, по какой причине, но Оливия была уверена, что мужество Таи поможет ей перестать бояться себя и своего прошлого. Что-то должно случиться и в ее жизни по окончании этой книги. Возможно, еще и поэтому ей так сильно хотелось довести этот роман до конца.