Боже, что мы наделали?

На борту B-29 «Энола Гэй»  за полчаса до сброса бомбы атмосфера была напряженной, но внешне будничной. Полковник Пол Тиббетс и его экипаж из 11 человек находились в воздухе уже около шести часов. До цели оставались считанные минуты, погода над океаном была идеальной, и обратного пути уже не было.

07:45. Высота 9 000 метров. Полчаса до сброса.
В кабине «Энолы Гэй» гудели мощные двигатели «Райт-Циклон». Самолет шел на автопилоте. Полковник Пол Тиббетс затянулся трубкой, глядя на ровную гладь облаков внизу. Кабину заливал утренний солнечный свет.
— Парни, — голос Тиббетса в ларингофонах прозвучал спокойно, почти повседневно. — Мы подходим к критической точке. Ньюсон только что передал с самолета разведки погоды: над Хиросимой чисто. Небо как стеклышко. Цель открыта.
На месте штурмана Теодор «Голландер» Ван Кирк сверился с картами и хронометром. Его карандаш оставил четкую точку на фюзеляже виртуального маршрута.
— Понял тебя, Пол. Через тридцать минут будем ровно над точкой прицеливания — мостом Айой. Ветер попутный, скорость идеальная.
Рядом с ним бомбардир Томас Фереби лениво протер оптику прицела «Норден». Он выглядел самым спокойным человеком на борту, хотя именно его пальцу предстояло нажать на кнопку, которая изменит мир.
— Отлично. Я уже вижу этот мост в кошмарах, так долго мы изучали его макеты, — отозвался Фереби. — Главное, Пол, держи машину ровно на боевом курсе. Мне нужна идеальная прямая.
В герметичном отсеке в хвосте самолета сидел лейтенант Джеппсон, офицер по обеспечению бомбы. Чуть раньше он вместе с капитаном Уильямом Парсонсом спустился в неотапливаемый бомбовый отсек, чтобы заменить зеленые предохранители в цепи «Малыша» на боевые красные. Бомба была взведена.
Парсонс, поднявшись обратно, обратился к радиооператору Ричарду Нельсону:
— Дик, отправь шифровку на базу. «Первая альтернативная цель чистая. Роды прошли успешно». Пусть Тинниан знает, что игрушка готова.
— Сделано, капитан, — Нельсон быстро застучал по клавишам датчика Морзе. Повернувшись к соседнему креслу, он негромко спросил у второго пилота Роберта Льюиса: — Сэр, как думаете, когда эта штука рванет... ударная волна нас не достанет? Нам ведь толком не объяснили, что это. Просто сказали — «очень большая бомба».
Роберт Льюис, который вел свой личный дневник прямо во время полета, отложил блокнот.
— На инструктаже физики говорили разворачиваться на 155 градусов сразу после сброса, Дик. С максимальным креном. Полковник знает, что делает. Главное — убраться оттуда миль на десять до того, как всё начнется.

Чем ближе была цель, тем сильнее экипаж пытался замаскировать волнение бытовыми разговорами. 12 человек на борту были ветеранами, но груз этой миссии давил на каждого. Они знали, что везут оружие, способное завершить войну, но не до конца осознавали его разрушительную силу.
В хвостовой турели, в полном одиночестве, сидел сержант Боб Карон — единственный, кто смотрел назад, туда, откуда прилетел самолет.
— Эй, на мостике, — раздался его голос в наушниках. — Если эта штука действительно закончит войну, как обещал старик, то я успею домой к осеннему сезону бейсбола. Как думаете, «Янкиз» возьмут лигу?
— Карон, ты думаешь только о своем Бронксе, — засмеялся бортинженер Вайатт Дузенбери, внимательно следя за датчиками давления масла. — Если мы вернемся героями, я открою авто мастерскую в Лос-Анджелесе. Парсонс, как думаете, нам дадут отпуск после этого?
Капитан Парсонс, ученый-оружейник, ответил серьезно:
— Если всё пройдет штатно, Дузенбери, этот день войдет в учебники истории. И мы все очень долго будем давать интервью.

08:05. Десять минут до сброса
Шутки прекратились. Воздух в кабине словно загустел. Каждый занял свое место согласно боевому расписанию.
— Говорит Тиббетс. Всем надеть специальные защитные очки, — скомандовал полковник. — Не снимать до моего приказа. Вспышка может ослепить. Карон, следи за хвостом. Если заметишь истребители — огонь без предупреждения. Хотя ПВО молчит.
— Сэр, под нами Хиросима, — доложил Ван Кирк. — Вижу очертания дельты реки Ота.
Томас Фереби прильнул к прицелу «Норден». Его пальцы легли на переключатели.
— Вижу мост Айой. Цель в перекрестии. Начинаю автоматический отсчет. Пол, держи высоту.
Кабина погрузилась в абсолютную, звенящую тишину, прерываемую только ритмичным писком радиомаяка, отсчитывающего секунды до того, как «Малыш» покинет бомбовый отсек. До взрыва, разделившего историю человечества на «до» и «после», оставалось ровно пять минут.

08:08. Семь минут до сброса. Высота 9 300 метров.
Кабина «Энолы Гей» наполнилась резким, чужим светом — это солнце отражалось от утренней дымки над Японскими островами. Второй пилот Роберт Льюис поправил тяжелые зеленые очки-светофильтры, сдвинув их пока на лоб, и снова открыл свой аккуратный кожаный блокнот. Пальцы в перчатках слегка подрагивали, когда он выводил карандашом строчки неофициального бортового журнала, который тайно вел для своей семьи.
Он скосил глаза на Пола Тиббетса. Полковник сидел неподвижно, как каменное изваяние, сжимая зубами остывшую трубку. Льюис чувствовал странную смесь глухой обиды и глубокого уважения к этому человеку. Всего несколько дней назад этот самолет был «его» машиной. Льюис сам тренировал этот экипаж, сам летал на нем. А потом пришел Тиббетс, повесил на нос бомбардировщика имя своей матери — «Энола Гей» — и занял левое кресло командира, оставив Льюису роль правого пилота.
Льюис вздохнул, поднес ларингофон ближе к шее и негромко произнес по внутренней связи, обращаясь к Тиббетсу:
— Пол… Ты ведь знал, что именно мы везем, еще тогда, в Квэнджу? Когда нас заставляли бросать эти пустые тыквенные бомбы на тренировках?
Тиббетс не повернул головы. Его взгляд был прикован к горизонту, где из утреннего марева медленно проступали очертания залива Хиросимы.
— Я знал только то, что это оружие прекратит войну, Боб, — сухо ответил полковник. — И этого было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.
— Прекратит войну... — повторил Льюис скорее сам себе, чем командиру. Он посмотрел в боковое стекло. Земля внизу казалась мирной, игрушечной. — Я просто думаю о том, сколько наших парней сейчас гниет в окопах на Окинаве. И сколько бы их полегло, если бы нам пришлось штурмовать Кюсю. Если эта штука заставит императора сдаться, мы вернемся домой парнями, которые спасли миллион жизней.
— Мы просто выполняем приказ, Боб, — подал голос штурман Ван Кирк, не отрываясь от хронометра. — Оставьте философию для газетчиков в Вашингтоне. Наша задача — положить груз точно в центр дельты.
Льюис промолчал. Он снова посмотрел на свой блокнот. Записи в нем были сухими: координаты, расход топлива, высота. Но в голове крутилась совсем другая формулировка. Он вспомнил, как на Тинниане физик Роберт Оппенгеймер и другие ученые вполголоса говорили о «температуре звезд» и «невероятной вспышке». Что почувствуют люди там, внизу, когда эта вспышка озарит их утро?
— Пол, — тихо спросил Льюис, глядя на ровную спину бомбардира Фереби, склонившегося над прицелом. — А если они не сдадутся? Если одной такой бомбы будет мало?
Тиббетс наконец повернулся. Его глаза за темными стеклами защитных очков были абсолютно непроницаемы.
— Тогда мы прилетим снова, Боб. На другом самолете. С другой бомбой. Пока они не подпишут капитуляцию. Наша работа — сделать так, чтобы американским парням больше не приходилось умирать на этих проклятых островах. Запомни это.
Льюис медленно кивнул. Он опустил очки на глаза. Мир вокруг мгновенно окрасился в густой, тревожный изумрудный цвет. До заветной точки оставалось меньше пяти минут.
Роберт Льюис закрыл блокнот, убрал его в карман летной куртки и положил ладони на штурвал, готовый в любую секунду перехватить управление, когда самолет, сбросив четыре тонны смертоносного металла, резко подбросит вверх. Он еще не знал, что через час, глядя в это же самое окно на поднимающийся над Хиросимой бурый ядерный гриб, он достанет свой карандаш и напишет фразу, которая обойдет весь мир.

08:14. Одна минута до сброса. Высота 9 450 метров.
Кабина «Энолы Гей» замерла. Радиосигнал — тонкий, непрерывный писк — заполнил наушники каждого члена экипажа. Этот звук означал, что бомбардир Томас Фереби полностью передал управление автомату прицела «Норден». Самолет летел сам, удерживаемый гироскопами на идеальной прямой.
Все двенадцать человек сидели неподвижно. Сквозь плотные зеленые очки-светофильтры мир казался призрачным, зловещим и изумрудным. Напряжение достигло предела; казалось, если кто-то сейчас резко вздохнет, воздух в кабине лопнет, как перетянутая струна. Каждое мгновение тянулось бесконечно.
В этой звенящей, давящей тишине по внутренней связи вдруг раздался щелчок, и захрипел чей-то ларингофон. Это был хвостовой стрелок Боб Карон, сидевший в своем стеклянном коконе в самом конце гигантского фюзеляжа.
— Эй, парни, — негромко, но отчетливо произнес Карон. — Надеюсь, этот их «Малыш» не окажется недоношенным. А то будет чертовски обидно притащить такую дорогую грелку для постели  императора, а она даже не пукнет.
По радиосети прошел короткий, нервный смешок. Кто-то из парней в техническом отсеке шумно выдохнул.
— Заткнись, Карон, — без злобы, но жестко оборвал его Тиббетс, сильнее сжав зубами зубочистку, заменившую ему трубку. — Фереби, твой выход.
— Пятнадцать секунд, — сухо отозвался Фереби. Его палец замер над тумблером. — Начинаю обратный отсчет. Пять... четыре... три... две...
Звуковой сигнал в наушниках оборвался. Наступила абсолютная тишина.
08:15:17.
Створки бомболюка с грохотом распахнулись. Тяжелая четырехтонная бомба  сорвалась со своих замков и ухнула вниз, в утреннее небо над Хиросимой.
Освободившись от колоссального веса, сорок тонн алюминия и стали «Энолы Гей» бешено рванули вверх. Нос бомбардировщика подбросило так резко, что Роберта Льюиса сильно вдавило в кресло, а его карандаш вылетел из пальцев и покатился по полу кабины.
— Мой самолет! — крикнул Тиббетс перехватывая штурвал.
Полковник действовал на одних инстинктах, выработанных месяцами изнурительных тренировок в пустынях Юты. Как только бомба покинула отсек, он заложил крутой, почти предельный для тяжелого B-29 правый вираж с креном в 60 градусов. Самолет буквально развернулся на пятке, уходя на 155 градусов в сторону от цели. Двигатели «Райт-Циклон» взревели на максимальных оборотах, унося машину прочь.
— Начался отсчет, — глухо произнес штурман Ван Кирк, запуская секундомер на приборной панели. — До взрыва сорок три секунды.
Каждая из этих секунд казалась вечностью. Самолет пикировал, набирая скорость, уходя от эпицентра. Льюис судорожно вцепился в парный штурвал, помогая Тиббетсу удерживать машину на курсе отхода. Сердце колотилось в ушах в такт тиканью хронометра. Десять секунд... двадцать... тридцать... Тридцать пять...
— Ну же, где она?.. — прошептал Льюис сквозь зубы.
Сорок одна... Сорок две... Сорок три...
Защитные очки не спасли. На сорок четвертой секунде кабину «Энолы Гей» изнутри залил такой яростный, сверхъестественный фиолетово-белый свет, словно солнце взорвалось прямо перед их ветровым стеклом.

08:16. Первые секунды после взрыва.
Вспышка была такой силы, что экипаж ощутил ее не глазами, а кожей — по лицам полоснуло сухим, мгновенным теплом. Даже сквозь плотные изумрудные стекла очков на мгновение проступили кости собственных пальцев, словно на рентгеновском снимке.
— Боже... — выдохнул Роберт Льюис, зажмурившись так сильно, что заболели виски.
Спустя томительно долгие секунды, когда «Энола Гей» успела улететь уже на несколько миль, самолет настигла ударная волна. Рванувший снизу воздух ударил по фюзеляжу с металлическим скрежетом. Тяжелую машину подбросило, как бумажный самолетик.
— Зенитки?! — вскрикнул бортинженер Дузенбери, хватаясь за приборы.
— Нет, это она, — сквозь зубы процедил Тиббетс, изо всех сил удерживая штурвал. — Держите машину! Сейчас будет вторая!
Через мгновение пришла отраженная от земли волна — чуть слабее, но заставившая обшивку B-29 жалобно застонать. Когда болтанка утихла, Тиббетс осторожно заложил пологий вираж, позволяя экипажу взглянуть назад.
— Карон, что там у тебя? — закричал в ларингофон Льюис. — Что ты видишь?
Из хвостовой турели донеслось лишь тяжелое, прерывистое дыхание сержанта. Боб Карон, только что шутивший про «недоношенного малыша», сидел, вжавшись в стекло, и его зрачки были огромными. То, что он видел, не поддавалось человеческому языку.
Город исчез. Вместо него из земли росло нечто живое — кипящая, бурлящая масса цвета раскаленного угля и копоти. Она стремительно раздувалась, выбрасывая во все стороны серые кольца пыли, и тянула вверх, к девятнадцатикилометровой высоте, кошмарную ножку из дыма и пламени.
— Это... это сама преисподняя, Пол, — прошептал Карон. — Она поднимается за нами.

«Энола Гей» летела обратно на Тинниан. На борту царило гробовое молчание. Напряжение, державшее мужчин столько часов, сменилось звенящей, опустошающей пустотой. Роберт Льюис сидел, уставившись на свои колени, где лежал блокнот. Пальцы больше не дрожали. Они окоченели.
Вдруг Льюис почувствовал, что в кабине изменился воздух. Из него исчез запах нагретого металла, машинного масла и бензина. Пахло озоном, старой бумагой и  спелыми яблоками. Слишком сладкими, чуть подгнившими на осеннем солнце.
Он обернулся.
За спиной полковника Тиббетса, прямо в узком проходе между креслами, где физически не могло поместиться ни одно человеческое существо, стоял тринадцатый пассажир.
Он был одет не в летный комбинезон, а в безупречный, хотя и слегка припыленный дорожный плащ цвета грозового неба. Его волосы, растрепанные несуществующим ветром, отливали серебром, а на бледном лице застыла вежливая, бесконечно усталая улыбка коллекционера, который наконец нашел недостающую деталь.
Льюис открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. Он дико огляделся: Полковник Тиббетс смотрел вперед на приборы, Ван Кирк сверял маршрут, Фереби чистил оптику. Никто из них не двигался. Они застыли, как капли на стекле. Стрелка хронометра на приборной панели замерла между делениями. Время остановилось.
Незнакомец сделал шаг вперёд, мягко ступая по рифленому полу кабины, и заглянул в лобовое стекло на удаляющийся грибовидный столб дыма.
— Какое эксцентричное маленькое зеркало, — произнес он. Его голос звучал как шорох переворачиваемых страниц старинной книги. — Вы, смертные, всегда были сильны по части метафор. Но сегодня вы превзошли сами себя.
— Кто... кто вы? — сумел выдавить Льюис, чувствуя, как внутри всё леденеет.
Мужчина в плаще повернул к нему голову. Его глаза не имели зрачков — внутри них медленно вращались далекие, холодные галактики, перемежающиеся вспышками новорожденных звезд.
— О, у меня много имен, Роберт. Но сегодня я просто… Тот, кто принимает доставку. Видишь ли, до этого утра вы, люди, убивали друг друга очень скучно. Камнями, железом, свинцом. Вы тратили столько усилий, чтобы забрать чужую искру. Но сегодня… сегодня вы впервые дотянулись до ткани самого творения. Вы разорвали атом. Вы украли частицу того огня, на котором мы когда-то замешивали эту вселенную.
Он протянул руку и коснулся пальцем стекла, прямо напротив бушующего на горизонте облака. Под его ногтем на секунду блеснула фиолетовая искра.
— Вы думаете, что завершили войну, — мягко продолжил тринадцатый пассажир, и в его голосе проскользнула тень искренней, почти нежной печали. — Вы думаете, что спасли своих мальчиков на Окинаве. Бедные, близорукие дети. Вы просто открыли дверь, которую мы так долго держали запертой. И теперь этот дым никогда не рассеется. Он будет висеть над вашим миром вечно — в ваших снах,  в ваших страхах перед завтрашним днём. Вы только что изобрели свой собственный, идеальный Конец Света. И самое забавное… вы так гордитесь тем, как ровно удержали самолет на боевом курсе.
Незнакомец повернулся к Льюису и слегка приподнял шляпу в прощальном жесте.
— Ну, мне пора за работу. Там, внизу, меня ждут семьдесят тысяч душ, которые еще не поняли, что у них больше нет тел. Приятного полета домой, капитан Льюис. И не забудьте записать свою строчку. Она мне очень нравится.
Мужчина сделал шаг назад и растаял, превратившись в горсть безобидной серой пыли, которую тут же утянуло в вентиляционную решетку.
Стрелка хронометра дернулась вперед. Двигатели «Энолы Гей» снова оглушительно взревели. Полковник Тиббетс моргнул и поправил наушники. Мир вернулся в свое русло.
Роберт Льюис тяжело задышал, хватаясь за грудь. Лётный комбинезон был мокрым от пота. Он дрожащими пальцами полез в карман, достал свой кожаный блокнот, открыл чистую страницу и, уставившись в окно на поднимающийся к небесам пепельный гриб, медленно вывел карандашом:
Боже, что мы наделали?