Полищук Прасковья Яковлевна

     Прасковья Яковлевна Полищук (урожденная Колпакова) родилась 20 марта (по старому стилю) 1920 года  в селе Кирилловка Мусоркского сельсовета Мусоркской волости Мелекесского уезда Самарской губернии (Ставропольский район Самарской области) в крестьянской семье. Названа в честь своей прабабушки, которая скончалась за несколько лет до ее рождения. С датой рождения всю жизнь у Прасковьи Яковлевны были сложные отношения. День рождения она всегда справляла 20 марта и по новому стилю тоже, хотя это должно быть 2 апреля. В метриках у нее записано 3 апреля, ну а в паспорте стоит дата 15 февраля!

     Отец Прасковьи Яковлевны Яков Михайлович Колпаков (24.10.1897-1944), имел многочисленную родню, о которой подробно рассказано в его биографии. Здесь отметим только следующее.

     Яков Михайлович Колпаков родился 24 октября 1897 года  в селе Кирилловка.
Окончил 4 класса церковно-приходской школы, потом помогал отцу по хозяйству.
В 1916 году Яков Михайлович был призван в царскую армию, служил в погранвойсках в Туркестане (Кушка, Термез). После Революции вернулся на родину, отделился от отца, вел свое хозяйство.

     В конце 1932 года Яков Михайлович продал свой дом и перебрался в Мелекесс. Работал столяром, плотником, извозчиком. В 1936 году забрал семью и уехал в Среднюю Азию, обосновался в городе Янгиюле, недалеко от Ташкента. Работал столяром, плотником, печником, охранником.

     В 1941 году с началом войны Яков Михайлович был призван в трудовую армию, служил  в Урта-Ауле, рядом с  Янгиюлем. 12 июня 1943 года Яков Михайлович был призван в ряды РККА, и направлен во 2-ой мсб (мотострелковый батальон) 69 мехбр (механизированной бригады), рядовым.
 
     Решением Народного суда 1-го участка города Янгиюля от 25.08.1948 года Колпаков Яков Михайлович, числившийся пропавшим без вести на фронте с апреля 1945 года, был признан умершим. Где, когда и при каких обстоятельствах действительно погиб  Яков Михайлович и где похоронен, не известно и до сих пор.

     Мать Прасковьи Яковлевны Анна Алексеевна Осина (24.04.1898- 31.08.1961) происходила из большой крестьянской семьи, жившей в Кирилловке.
Дедушка Алексей Игнатьевич Осин (1872-1932), имел большое хозяйство, бабушка Ульяна Максимовна (1872-1931), известно, что была сирота.
 
     В семье Осиных, помимо Анны, было еще три дочери:
     Анастасия Алексеевна Осина (1892-?), замужем за Василием Дубенцом, у них было трое детей: Михаил (1915-?), Александр (1919-?), и Мария (1922-1934).

     Ефросинья Алексеевна Осина (1895-1958), замужем за Алексеем Ниловичем Брызгаловым, у них сын Иван (1912-1970), женат, есть дочь; и дочь Мария (1917-1999), замужем за Василием Александровичем Панкиным (1910-1994), два внука, Борис (1945) и Геннадий (1946) и трое правнуков Максим, Василий и имя неизвестно.

     Дарья Алексеевна Осина (1903-1986), замужем за Василием Речновым, у них четверо детей: Мария Васильевна Речнова (1923-?), замужем за Бешановым (?-1989), внук Валерий; Михаил (1926-1990), Клавдия (1928) и Анна (1929-1930).
С Марией Васильевной Речновой Прасковья Яковлевна общалась в 1987 году (см. ниже).

     В семье Якова и Анны  родились семеро детей, однако выжило лишь четверо, помимо Прасковьи, еще Евдокия Яковлевна Колпакова (18.08.1923-09.01.2014), Василий Яковлевич Колпаков (00.04.1927-19.02.1991) и Зоя Яковлевна Колпакова  (31.07.1943).   

     Старшая дочь Якова Михайловича, Прасковья прожила долгую и интересную жизнь.
     Самые первые воспоминания Прасковьи Яковлевны связаны со страшным голодом, который был в 1921 году. Лето выдалось жаркое, все высохло, дождей не было. Второй год подряд был неурожайным, все, что собрали на поле и в огороде к осени съели, в придачу  шли продразверстки, из села вывозили весь хлеб. Раньше в селе были общественные амбары, куда все сельчане откладывали зерно для непредвиденных несчастий:  неурожая, пожара и тому подобное. После того, как вывезли весь общественный хлеб, принялись за личный, вывозили практически все. Многие крестьяне, особенно молодежь и малосемейные, выезжали куда-нибудь кормиться, главным образом в Среднюю Азию и на Кавказ.  Отец где-то скрывался от призыва в армию, мать работала в Самаре в госпитале санитаркой, тетя Екатерина Михайловна Плисова (Колпакова) (1900-05.08.1942) с семьей уехала в Баку, и осталась она вдвоем с дедушкой.

     Из остатков трухи, собранной там, где когда-то была мука, Михаил Павлович Колпаков (1878-1956) варил болтушку, варил лебеду, еще осталась корова, настолько худая и тощая, что он подвесил ее в стойле на веревках и каждый день доил по полстакана молока, больше просто не было, и поил внучку.
Дом дедушки был очень высокий, сложен из гигантских бревен, в сенях много соломы и амбар с отделениями для хранения разной муки, кладовка для инвентаря и инструментов, большой чердак для хранения всякого шара бара. Далее большой сарай, в котором хранились телеги, молотилка, сани, здесь же лошади, затем коровник с коровой и овцами, сверху — курятник.

     Дом  стоял ниже плотины, которая была сооружена на маленьком ручье, образованного родниками, благодаря ей образовался запас воды для села, в этом же пруду купалась вся детвора, и ее отец учил там плавать всю детвору. Рядом был магазин, огороды  и дальше общий колодец, которых   на все село было два. Летом воду из колодца таскали на коромыслах, зимой возили на санях.

     Дедушка был настоящим мастером на все руки. Он владел всеми видами столярных работ: делал мебель и бочки, сани и тарантасы, в том числе и колеса, молотильные машины и  обрушку для семян. У него были огромные тиски и токарный станок, на котором он точил ступицы для телег. А его брат старший был кузнечных дел мастером и таких мастеров на все село было только два.

     У дедушки был сад и огород, где росли  яблоки, малина, крыжовник, смородина  черная и красная, между их рядами рос лук, укроп, редька горькая, 2 куста черемухи и несколько улей с пчелами. На все село сад был  только у дедушки, его брата и сельского священника.

     Дедушка и отец Прасковьи Яковлевны работали дома  и зарабатывали своим ремеслом. Поэтому на делянке если и сеяли, то только для себя, в то время как все остальные селяне сеяли зерно на продажу. Мать ее в поле не работала, занималась домашним хозяйством и кормила всех.

     В  семье  дедушки работали все, и маленькая Пана уже с 6 лет пасла маленького теленка. Дедушка привязывал  теленка в поле за веревку, и как только он выедал всю траву в окрестности, она бежала к дедушке или отцу, чтобы он перенес кол на другое место.
 
     Ее часто брали в поле, она исполняла роль няньки  малыша ее крестного, дяди Николая, иногда давали серп и она срезала колосья или траву наравне со взрослыми, наконец, полусонная валилась в телегу и ехала домой. Часто с полей привозили зеленый горох, набегала вся детвора и с удовольствием его ела, в точности также, как и  девяносто лет спустя ели этот зеленый горошек ее правнучки Вера и Настя с маленькой делянки на даче под Москвой.
 
     У Михаила Павловича было несколько улей; как-то раз Пана вместе с маленькой  своей сестрой Дусей наблюдали за жизнью пчел, и Дусе очень было интересно, чего это пчелы снуют туда - сюда, в улей и обратно. Она взяла прутик и начала ковырять в проеме улья, естественно, пчелам это не понравилось и они накинулись на детей. С визгом и криком они бегали по саду, пока на их вопли не прибежал дедушка и не отогнал пчел. У дедушки возле огорода  стояли 2 полные бочки с водой; из них поили коров, они  всегда стояли полные на случай пожара или других непредвиденных обстоятельствах. Дедушка схватил детей в охапку и быстро посадил искусанных пчелами внучек в эти бочки, чтобы снять жжение и зуд от укуса насекомых.
 
     Отец Прасковьи Яковлевны был веселый человек и мастер на всякие розыгрыши. Как-то, когда все работали в поле, в полдень он дал детям 5 копеек и послал их в лавку за конфетами. Пана с Дусей, пройдя  через длинное поле в село, позвонили в колокольчик и просили вышедшего хозяина лавки продать им конфеты; когда возвратились назад и уже съевши эти конфеты, Яков Михайлович спросил, хотят ли они еще конфет. Получив утвердительный ответ, он снова дал 5 копеек и отправил детей опять в лавку, потом еще раз. Однако на третий раз хозяин разозлился и сказал, что конфет нет, они кончились. Вечером,  когда все возвращались домой, хозяин лавки поинтересовался, зачем это Яков Михайлович посылал детей несколько раз, разве нельзя было купить сразу конфет побольше, на что он, смеясь, ответил хозяину лавки, что днем у него покупателей нет и посылал он детей несколько раз затем, чтобы  у него этих покупателей было бы побольше  и он не пролеживал бы на скамейке свои бока.

     Весной в полях и оврагах было много сусликов и дети ходили их ловить. Брали ведра  и шли по  склону оврага, где много было воды, находили нору и заливали ее водой, Дуся ловила сусликов руками у норки и держала их, совсем не боясь, пока Пана кричала отца или деда. Затем их жарили и с удовольствием ели.

     Яков Михайлович бывал дома мало, поскольку все время где-то работал и и всем всегда помогал.

     В 1927 году Пана пошла в 1 класс начальной  школы в Кирилловке.
Школа была добротная, из кирпича, возле церкви, сначала трехлетней, затем, после реформы,  ее сделали четырехлетней. Хорошо помнит свою первую учительницу, Юлию Григорьевну Неверову.

     В 1929 году семья переехала в поселок Большая Поляна, место новое, необжитое, школы нет.

     Места вокруг были изумительной красоты. Бескрайние поля были пронизаны глубокими оврагами, кое где встречались маленькие рощи, ковыль серебряными волокнами уходила к горизонту. Притом при всем было много разнообразных и очень красивых бабочек, такого изобилия бабочек больше не было нигде.

     Хата была у Якова Михайловича - пятистенка, и одну комнату он выделил под школу. В ней стояли кровать учителя, его стол и 5 парт. Все это отец сделал своими руками.
 
     Была большая карта из двух полушариев, висела на палки вместо ковра на стене. Дети по ней изучали страны и континенты, а, как она помнит, реки Сырдарья и Амударья у нее ассоциировались с именем Дарья, одна Дарья - сыр , другая Дарья - аму.

     Хорошо помнит Пана учителя Петра Гавриловича, который учил  8 -10 первоклашек, среди них и ее сестра Дуся, из поселков Большая Поляна и Ивановского,  а Пана одна училась в третьем  классе.  Утром и днем учились дети, а вечером собирались мужики, учитель читал им книги -  Пушкина «Дубровский», «Пиковая дама», играли в шашки, шахматы,  которые отец сам выточил на токарном станке дедушки. Кстати, Пана долго думала, что «Пушкин», «Дубровский», «Пиковая дама» - это все вместе и это название книги. В  большой семье Паны все были грамотные, у дедушки было много церковных книг на старославянском языке, он и ее пытался научить читать.

     Началась коллективизация, ее отец и дед в колхоз не вступили, поэтому, когда ввели карточную систему, карточки им были не положены. Есть стало нечего. Из-за коллективизации она год пропустила, не училась, помогала матери в полевых работах. К тому-же у матери от работы в поле на постоянном солнцепеке возникла сильная аллергия; тогда она попросилась печь хлеб для всей бригады, однако когда селяне увидели ее всю покрасневшую кожу лица и рук, они категорически отказались есть испеченный ею хлеб и она осталась без работы.  В придачу ко всем бедам ее отца укусила бешенная собака. У них был пес по прозвищу «Каштанка», его так назвали по аналогией с рассказом Чехова «Каштанка», который недавно прочитали. Возможно, этого пса  кто-то укусил, он заболел и стал на всех кидаться, и когда ее отец захотел его удавить, он его и поцарапал. Лечился в больнице, в Самаре  сделали более 30 уколов.

     После выздоровления ее отец уехал на заработки в Ташкент, работал плотником на строительстве хлебного завода около Туркменского базара.

     В том же году была вспышка  скарлатины, в селе болело много детей, болели двоюродные братья и сестры Паны, заболела и она с братишкой. Ее отвезли в  инфекционную больницу в Мелекессе, где она пролежала около 40 дней, пока не выздоровела, а братишка Саша, трех лет отроду, помер. После таких событий срочно вернулся из Ташкента  отец, привез  семян дынь, табака и немного денег. Посадили на огороде, табак вырос с громадными и вонючими листьями, насобирали и насушили целый мешок, отец продавал и  тоже курил.

     Четвертый класс училась в Кирилловке, потому-что в поселке не было четвертого класса, и снова жила у дедушки. Когда оканчивала четвертый класс, учитель подробно рассказал своим ученикам, как правильно писать заявления, справки, расписки, доверенности и иное, и дал формы всех этих документов. В последствии всем им это очень пригодилось.  Отец ее помогал колхозникам писать заявления, выписывать квитанции на сдачу хлеба и т. д.

     Пятого класса в селе не было и  1932 году Пана с  родителями поехали в Мелекесс. Сначала  сняли комнату, в которой жили вместе с хозяевами. Отец с матерью вскоре уехали домой, оставив  Пану одну у хозяина -  сапожника.  В комнате у нее был  маленький уголок, в котором стояла кровать. Она жила бедно, одежды не было, из обуви были одни туфли с галошами, которые постоянно  рвались и Пана их клеила хозяйским клеем. Она всех стеснялась, ей было очень неловко, она никого не знала, никуда  не ходила и  подружек у нее  не было.

     Перед новым 1933 годом, Яков Михайлович продал дом в поселке и приехал в Мелекесс вместе с коровой и лошадью и  снял другую квартиру. Там было очень тесно, маленький дворик, квартира рядом с базаром, где полно всякого отребья, и, когда дома никого не было, вполне могли стащить  корову.

     Поэтому, кое-что продав, отец снял флигель на зиму, потом, весной, переехали в другой дом, недалеко от реки Большой Черемшан. Вода в реке была на удивление чистой и прозрачной, о чем Пана всегда вспоминала, сравнивая ее с коричнево-желтой, мутной водой большого канала Каракульдюк, протекающий через город Янгиюль, куда они  переехали впоследствии. Вдоль реки были красивые луга и рощи, где по воскресеньям и праздникам собиралось много народу на пикники. Их соседкой была одна молодая женщина из Ленинграда. Она была артисткой, покупала Пане билеты и водила ее в кино и театры.

     Учебников было мало, а отец очень хотел, чтобы дети хорошо училась. Когда в пятом классе Пана начала изучать иностранный язык, отец купил на базаре и принес в мешке 4 больших тома в кожаном переплете - справочник «Хирургия» на немецком языке в готическом шрифте.

     Пятый класс Пана закончила - по всем предметам стояла только  одна отметка - «три».
     В шестом классе училась  так-же плохо. И условий не было никаких, впридачу, отец пустил к себе на постой  8 человек татар, и помогать по дому приходилось много, в результате по математике у Паны были сплошные  двойки и ее оставили на второй год. 

     Яков Михайлович много работал и столяром и извозчиком; однажды лошадь поскользнулась, сломала ногу, и ее отдали на мясо татарам. Пришлось продать корову и купить новую лошадь.

     В сентябре Пана опять пошла в шестой класс. То-ли потому что уже все однажды проходила, то-ли потому что учителя были другие, но с учебой было легче. Даже по математике она хорошо успевала и учитель был Петр Кузьмич, отставной офицер, очень хорошо и толково все объяснял.

     В 1935 году Пана закончила шестой класс с хорошими отметками и перешла в седьмой класс.  Дома книг не было, записалась в библиотеку, там книги давали только на 10 дней, однажды попалась очень большая книга Островского  в которой были все его пьесы, не спала, но за 10 дней она умудрилась все прочитать.
В 1936 году Пана закончила 7 класс  также с хорошими отметками (сохранились документы: «Табель успеваемости ученицы 7д класса за 1935 - 1936 год Колпаковой Прасковьи» и справка о том что Колпакова Прасковья переведена в 8 класс.  В том-же году Пана получила паспорт (сохранился документ: «Справка. Выдана ученице Мелекесской средней школы 7 д класса Колпаковой Прасковьи на право получения паспорта»). Надо сказать, что у всех в ее семье были паспорта,  Яков Михайлович за этим следил и прилагал все усилия для получения этого документа.

     В том-же году вся семья переехала в Среднюю Азию, обосновались в городе Янгиюле недалеко от Ташкента.

     Устроились на работу: отец - плотником, мать -  разнорабочей и Панну тоже удалось устроить (хотя ей было только 16 лет) «помощником» прораба. Она исполняла обязанности кладовщика, а поскольку была грамотная, старательная и сообразительная, кроме того обладала хорошим почерком,  заполняла бланки, затем ей доверили выписывать табель и заполнять наряды.

     Как-то главный бухгалтер завода спросил  Якова Михайловича, сможет ли он настелить полы в его новом доме, а когда это было сделано и так искусственно, что вызвало у всех восторг,  вместо оплаты  Яков Михайлович попросил оставить на работе свою жену и дочь.

     Так Прасковья Яковлевна стала  штатным работником завода. Она работала табельщицей в отделе кадров,  проверяла работу смен: кто опоздал, кто не пришел, кто на работе, часто выходила в  третью смену, то есть ночную, работа ей очень нравилась.  Затем ее перевели ученицей в лабораторию, где делали анализы семян, жмыха, волокна, которое в большом количестве  шло на пороховые заводы.

     На заводе вступила в комсомол, была  активным членом комсомольской ячейки, через некоторое время  ее приняли в профсоюз. На профсоюзном собрании она подробно рассказала о себе, семье, родителях, тогда это было особенно важно, из какой ты семьи. Там же на собрании принимали и других работников, среди них был и Полищук Степан Родионович (29.07.1908-08.03.1993), она обратила на него внимание, когда его попросили  рассказать о своей семье. Он как-то стушевался и что-то невнятно пробормотал о своих родителях,  тогда она поняла, что Степан  из раскулаченных и у ней возникло чувство жалости к нему, однако, тогда больше она с ним не сталкивалась.

    Все шло хорошо, однако в середине 1937 года ей неожиданно сказали, что  в штате лаборатории нет  места.  В общем-то не уволившись официально, она пошла работать в паспортный стол милиции, где ей стали платить зарплату. Несколько месяцев заполняла бланки и  паспорта, потом ей это надоело и она снова попросилась на завод в лабораторию. Оказалось, что там ее и не увольняли, и приняли как родную. 

     Она опять вела активную комсомольскую работу, как-то при подготовке к  перевыборному собранию 3 дня не была дома, а когда появилась, тогда отец ей и сказал:  «Или комсомол или семья». Пана с юношеским максимализмом забрала свой нехитрые пожитки и пришла к одной женщине, которая жила и работала рядом в детском саду и с которой Пана недавно познакомилась.  Эта женщина сходила к  директору завода и заступила за Пану, поскольку пошли всякие слухи и кривотолки, за что отец ее выгнал из дома. Директор вошел в положение и выделил кровать в общежитии. Там были такие белые простыни, которых у Паны дома никогда не было. Так она стала жить в общежитии.

     Весной 1938 года было объявление о наборе абитуриентов в Казанский технологический  техникум жировой промышленности. Поступившим обещали платить стипендию из  фонда дирекции - 50 рублей  в месяц.  Прасковья  Яковлевна очень хотела поехать в Казань, но тут выяснилось, что свидетельства об окончании семилетки у нее нет, она не успела его получить в Мелекессе, ей обещали выслать, но не выслали или не дошло. Пришлось срочно пойти в вечернюю школу и через три месяца ей выдали документ (сохранился): свидетельство об окончании неполной средней школы.

     Поехала в Казань сдавать экзамен, был конкурс три человека на место. В свидетельстве было только три четверки, остальные пятерки. Она очень боялась сдавать экзамены, ведь училась давно и все порядком подзабыла. Набралась смелости, зашла к заведующему учебной части и спросила,  можно ли ей не сдавать экзамены. Удивившись такой наглости, заведующему учебной части сперва опешил, но посмотрев отметки в свидетельстве Прасковьи Яковлевны, разрешил сдать ей только одну физику устно. Сдала на отлично и ее зачислили на первый курс.

     Училась на отлично,  кроме немецкого языка и физкультуры. Выбрали в профком и комсомольское бюро курса, собирала комсомольские  и профсоюзные членские взносы и по чековой книжке отсылала деньги в Ростов. Как-то собрала взносы со всего курса, многие работали на производстве и получилась большая сумма, дали хорошую премию.
Жила в общежитие при техникуме -  две комнаты для девочек  и две комнаты для мальчиков. Питались в буфете, вечером - что осталось от обеда. На 3 курсе в 1940 году ввели платное обучение, в придачу к том и стипендию из  фонда дирекции завода отменили, пришлось Прасковье Яковлевне пойти работать в лабораторию при заводе, проверять паровые котлы, сушилки меховых фабрик и др. Работы было много, начала пропускать уроки, особенно туго стало со спецпредметами,  отметки у Прасковьи Яковлевны  поехали вниз.
 
     Во время летних каникул все сокурсники разъезжались отдыхать, кто куда, а Прасковья Яковлевна возвращалась в Янгиюль к родным, с которыми она к тому времени помирилась, и работала на заводе.

     На практику после третьего курса попала в Ленинград на завод, работала по обслуживанию газовых печей, которые производили водород, помощником водородчика. Работа была очень вредная и опасная, многие травились, давали молоко или простоквашу.

     Началась война. Когда собрались уезжать,  билетов на поезд уже не было, их продажу  прекратили  через 5 дней после войны, осталось только эвакуироваться как учащаяся. Однако на вокзале, как учащимся, билет дали только Прасковье Яковлевне, и то как женщине, а мальчишкам, которые были  с ней, не дали.  Прасковья Яковлевна купила в магазине масла и хлеба, а также немного  из одежды: пальто, платье, туфли, таким образом весь багаж состоял из чемодана и сумки. На предложение мальчишкам поехать с ней на одном билете согласился только Леша. Они сели вдвоем в битком набитый вагон, кто-то спросил, муж и жена ли они, Прасковья Яковлевна  сказала, что да . Доехали до Рыбинска,  выселились на вокзале, доехали до пристани, там эвакуированных кормили по удостоверениям  эвакуированных, которых было уже много со всей страны, один был в кальсонах и галошах.
    
     Сели на баржу до Горького самоходом,  сидели тихо в битком набитом трюме. В Горьком снова  сели на пароход,  доехали до Казани, вся поездка заняла 13 дней.
Родной техникум заняли под госпиталь, все шмотки перетащили в маленькую комнату,  с питанием уже было неважно.  Прасковья Яковлевна решила  по эвакуационному  удостоверению поехать к дедушке,  добралась до  Мелекесса, дальше  в Кирилловку  пошла пешком, повезло, ехал кто-то на бричке, узнал внучку Михаила Павловича, довез до дома дедушки. Обратно решила поехать в Казань из Ставрополя, на пристани встретила женщину с двумя детьми, у которой  украли все документы. Отдала ей свое удостоверение, написала на обороте адрес, чтобы прислала,  не прислала.
 
     Приехала в Казань, снова работа и учеба на четвертом курсе по ускоренной программе обучения. Было очень холодно, сильный ветер продувал до костей.  Начиная с  октября месяца всех студентов отправили копать противотанковые рвы, которые должны были располагаться параллельно Волге на расстоянии 15 и 30 км.  Работали до 6 декабря, было холодно и голодно,  копали остатки картошки, готовили пюре. Домой отправили самоходом, шли по степи 25 км, мороз, темно, огоньки то тут, то там — волки. Дошли до села, нигде не пускали на ночлег, везде полно народу, уже на краю села последние четверо девчонок попали к конюху, пустил переночевать.

     У Прасковьи Яковлевны  были деньги, сварили немного картошки, ночевали на полатях, утром пришел человек и сказал, что едет  на Верхний Услон, это пристань на Волге рядом с Казанью, там по льду можно было перебраться на противоположный берег до места, где уже ходили трамваи. Брать кого-либо категорически не хотел, несмотря на все  их просьбы, говорил, что не положено. Однако потом смилостивился и сказал, чтобы они шли вперед, а он за селом  подберет их по дороге, так они доехали до Казани.
 
     В техникуме узнали, что 5 девчонок из их курса сбежали от копания рвов на несколько дней раньше срока. Собрали комсомольское собрание и хотели исключить их из комсомола. Прасковья Яковлевна выступила против, поскольку некоторые студенты обзавелись всякими справками и вообще не участвовали в этом мероприятии. Ее речь взмыла действие, объявили только выговор.

     Снова учились и работали, было холодно и грязно, умывались раз в неделю, когда ходили в баню, окна закрывали одеялами, они так примерзли, что только в апреле оттаяли. Многие студенты, чтобы как-то выжить, становились донорами, это давало право на карточку с повышенным питанием, стала донором и Прасковья Яковлевна. После проверки крови сразу давали масло, сахар и немного денег, сдавала несколько раз.
 
     Прасковья Яковлевна экзамен пошла сдавать, книгу не открывала , читать было некогда, поставили две четверки и тройку и выдали (сохранился документ: «Свидетельство о присвоении Колпаковой Прасковье Яковлевне квалификации техника-технолога жироперерабатывающей промышленности»).

    Недалеко от пристани прямо из баржи была выгружена на берег соль для города, часть увезли, оставшаяся намокла и смерзлась, горожане потихоньку ее скребли для своих нужд.  Подруга Прасковьи Яковлевны по курсу предложила набрать немного соли и обменять ее на муку в деревне, где она жила. Так и сделали, добрались до места, набрали соли  пуда три, погрузили  на санки и поехали  в деревню домой к подруге.
На поезде добрались до станции Суходольск, затем  40 км везли соль на санках до деревни Звениговский затон.  Шли, уже темно, ветер, шумят сосны, страшновато.  Приехали они в деревню ночью, переспали, утром  сменяли соль на муку,  Прасковье Яковлевне дали мешочек муки кг 8 - 9, из нее напекли хлеба и сухарей и поехали  они  назад в Казань. На станции встретилась со своими  однокурсниками из параллельной группы, и так вчетвером: трое местных девочек -  татарок и  Пана отправились в сторону Ташкента.
 
     Ехали с  приключениями.  Сначала на поезде добрались до станции Рузаевка, два дня ночевали на станции,  потом  дали поезд до Самары,  вагоны были  товарные, старые, в полу дыры, сильно дуло, было холодно. В Самаре сидели три дня, поездов до Ташкента не было. Познакомились с какими-то военными, три или четыре человека, направляющиеся так-же в командировку в Ташкент. Наконец пришел поезд до Фрунзе. Военные уговорили девчонок  доехать до Туркестана, а там пересесть на ташкентский поезд.

    В Туркестане  военные перетащили все вещи в прицепной вагон до Ташкента. У Прасковьи Яковлевны  вещей было много: два больших узла, в одном были завернуты пальто, платье, туфли, помимо еще по дороге прикупила она 2 кг риса, другой представлял собой матрас, перевязанный ремнями, и была  еще сумка, в которой лежали все документы.  Она чего-то замешкалась на перроне, все попутчики уже прошли в вагон, а проводница ее в вагон не пускала, поскольку у нее никаких документов  не было, они были в сумке в вагоне, и  в этот момент поезд тронулся.  Проводники чужих вагонов ее к себе то-же не пускают, она бежит вдоль состава, ее охватил жуткий страх: одна, без денег, без документов — она так кричала, и только уже  на последнем вагоне с площадкой какой-то пожилой мужчина схватил ее за руку и втащил в вагон. Уже потом, отошедши от пережитого, нашла своих, они тоже все переживали, думали, что отстала.

     Приехали в Ташкент, нашли  трест, там какая-то женщина угостила их супом, отметились и поехали в Янгиюль.

     Приехали домой, сварили рис, который Прасковья Яковлевна привезла, поели и пошли в баню — все были грязные с дороги, еще с ними увязалась Дуся. Баня на маслозаводе была одна, мылись по очереди, но у всех заводских смен был приоритет, они мылись вне очереди. Девчонкам повезло в том плане, что смена в бане уже ушла, но их банщик не пускал, поскольку первый раз видел.  В бане на табурете сидел какой-то мужчина, солидный, в костюме,  спросил их, кто такие.  Она рассказала, что окончили техникум и приехали на работу по направлению из треста; она в Янгиюль, а трое девочек в Асаке.  Мужчина в костюме все выслушал, но ничего не сказал, а банщик их все равно не пустил.

    На следующий день, когда Прасковья Яковлевна пришла устраиваться на работу, она узнала в директоре маслозавода того  солидного  мужчину в костюме, который был в бане. Директора назначили недавно, он вызвал замов, которые тут-же  ему доложили,  что у Прасковьи Яковлевны подмоченная репутация, что отец выгнал когда-то ее из дому и хотя она давно уже с родителями помирилась, предвзятое отношение к ней осталось еще очень долго, и ей предложили на выбор: или рабочим в маслиничный цех или  старшим рабочим в  выварочный  цех. Прасковья Яковлевна выбрала выварочный, из золы хлопковой шелухи варили поташ для рафинирования масла, в обоих случаях и там, и там зарплата была самая низкая.
 
     Запись в трудовой книжке: 08.05.1942. «Принята старшим рабочим по разработке калийной соды»

     Денег в семье не было совсем, пришлось много работать. Еще была военная подготовка, как для мужчин, которых пока не призвали в армию, так и для женщин, там же был и Степан Родионович Полищук, у которого были травмированы два пальца. Как-то Прасковья Яковлевна не пришла на занятия, ее сразу вызывали в прокуратуру, повезло, отделалась разговором, а время было военное.

     Впоследствии многих девчонок призвали в армию, ей опять повезло, ее оставили. Возможно потому, что ее начальника за что-то посадили, а в цеху она осталось единственным дипломированным специалистом.

     Проработала Прасковья Яковлевна месяца три, на заводе начали  капитальный ремонт, и на время ремонта ее перевели на помощь в техотдел к Степану Родионовичу, она помогала составлять дефектные ведомости, планы ремонтных работ. После окончания ремонта завода отправили ее снова в выварочный  цех.
 
     Запись в трудовой книжке: 19.11.1942. «Переведена пом. нач. мылцеха»
     Запись в трудовой книжке: 01.03.1945. «Технолог»

     Еще в период работы в техотделе Прасковья Яковлевна много общалась со Степаном Родионовичем, они часто работали по вечерам, кроме того Степан Родионович к тому времени вел еще и военную подготовку,  так между ними  завязалась дружба перешедшая в нечто большее. До этого  Степан Родионович общался с  женщиной с ребенком, однако когда приехал ее муж, он прекратил все контакты.

     Сначала они хотели пожениться  на  День Победы,  но потом Прасковья Яковлевна на захотела всю жизнь «маяться» и поэтому  29 апреля  1945 года собрала свои пожитки и переехала к Степану Родионовичу, который жил с матерью рядом с маслозаводом по адресу: Маслозавод 2, корпус 6.  А 1 мая пришли ее мама, сестра, подруга с техотдела, прораб с мыловаренного,  бабушка напекла пирожки, это и была свадьба. Кстати, по этому же адресу, рядом через стенку, с 1941 по 1944 годы проживал в эвакуации известный советский певец Иосиф Кобзон.

     А 9 мая был День Победы, было невообразимое и всевозможное проявление радости, все обнимались, целовались и плакали одновременно.
 
     В тот день, когда умер Рузвельт, молодые поехали   в Ташкент на спектакль «Стакан воды»,  окончился он поздно, и они остались ночевать в фойе театра, Степан Родионович на  стуле, а Прасковья Яковлевна на столе.

     В 1947 году родился сын Алексей Степанович Полищук (04.07.1947-10.05.2025). Через месяц вышла на работу.

     Запись в трудовой книжке: 19.05.1948. «Переведена Нач».
     В 1950 году родилась дочь Ольга Степановна Полищук (20.05.1950) и Прасковья Яковлевна уволилась по семейным обстоятельствам и больше на завод не вернулась.

     Работа  начальника мыловаренного цеха была очень тяжелая, нервная,  ответственная и опасная. Процветало повальное воровство, мыло тащили все: рабочие, грузчики, охрана, начальство. Тары тогда не было, соблазн был велик и грузчики  выносили кто сколько смог.  Много товара списывали, но беспрерывно шли  проверки, заводили уголовные дела  и регулярно сажали,  последнее дело завели, когда Прасковья Яковлевна уже была  беременна,  вызвали как свидетельницу.

     В 1954 году она кончила годичные курсы кройки и шитья в городском Доме Культуры  и  стала  там-же преподавать.

     Запись в Трудовой книжке: 01.10.55. «Зачислить на должность преподавателя курсов кройки и шитья в городской Дом Культуры».

     До этого набирали группу по 50 человек, потом она их  разделила на 2 группы. С начала это были русскоязычные, в основном  работницы  с разных заводов, работающие в разные смены, были также учителя и  врачи, домохозяйки  с высшем образованием. Кто из них быстро соображал и понимал, как делать выкройки и научился основам шитья, те  бросали курсы, не отучившись полностью. Дом Культуры терял деньги и начальство  здорово ругалось.
 
    Потом пошли узбечки, все дремучее из окрестных колхозов, плохо или совсем не понимающие русского языка. Прасковья Яковлевна организовала узбекскую группу  и  помогала своим же бывшим ученицам вести там занятия.  Конечно, зарплата была всего 30 рублей, очень маленькая по тем временам.

     В 1981 году уволилась по собственному желанию,  два года отдыхала, потом вернулась и заменила свою бывшую ученицу, которая ушла в декрет, в 1985 году ушла  на пенсию окончательно. Пенсия, как и зарплата, была маленькая -  86 рублей.

     Как-то в начале 70 годов приехал в Ташкент в командировку Иван Григорьевич Полищук (?-1988), старший двоюродный брат Степана Родионовича, через адресный стол в Ташкенте нашел его и приехал в Янгиюль. Рассказал, что младший брат Ивана Григорьевича - Виктор Григорьевич Полищук (1926-1985), которого Степан Родионович  очень любил, был угнан на работы в Германию, но ему повезло, и он вернулся домой.

     В 1972 году Степану Родионовичу на шестидесятилетие дали  путевку - круиз на теплоходе «Грузия». Однако он сказал, что больной, плохо себя чувствует и  один ехать не сможет, тогда товарищи вошли в положение и дали вторую путевку на Прасковью Яковлевну.
 
     На самолете прилетели в Одессу, был уже ноябрь, довольно прохладно, посмотрели город, особенно запомнился  красивый театр и катакомбы. Сели на теплоход, поплыли по маршруту Одесса - Севастополь - Новороссийск - Батуми - Сухуми  - Ялта.  В Батуми все отдыхающие набрали мандарины и расфасовали их по целлофановым пакетам, естественно,  все быстро протухло.  А хитрая Прасковья Яковлевна положила мандарины в матерчатый мешок и они хорошо сохранились до дому.
Из Ялты теплоход должен был идти обратно  в Одессу, но они сошли на берег и  поехали в Днепропетровск к родной сестре Степана Родионовича Марии Родионовне Полежаевой (1905-1991).
 
     Погостив у нее,  приехали в Москву, в Москве погода была нелетная, взяли билеты на поезд и приехали в Ташкент. Добрались до Янгиюля, накормили мандаринами Ляльку. С непривычки  у нее развился сильный диатез, долго болела.

     В 1974 году Прасковья Яковлевна вместе со Степаном Родионовичем  и их племянником Иваном Сергеевичем Ильиным (07.08.1967) поехали к Евдокии Яковлевне, которая в то время уже жила  в Абдулино.  Ваню им подсунул в последний момент уже на вокзале его отец  Сергей Иванович Ильин (29.08.1937-15.03.2001), муж Зои Яковлевны, мальчик одет по осеннему, в пальто на рыбьем меху, а уже надвигались морозы. Прасковья Яковлевна из рукавов теплого Дусиного пальто сшила ему жилетку, которая хоть как-то его согревала.
 
     Погостив недолго в Абдулино поехали в Куйбышев в гости к третьему двоюродному брату Степана Родионовича - Павлу Григорьевичу Полищуку (1918-1987). Он был летчикам, воевал на  Дальнем Востоке с Японией и очень был похож на Степана Родионовича. Нашли адрес Тулуповых, позвонили, ответил сын Клавдии Андреевны Тулуповой (1914-2003), урожденной Колпаковой, Владимир Евгеньевич Тулупов (1936-2000), сходили к нему в гости. Оказалось что Клавдия живет и работает  в Харькове, узнали ее адрес. Побыв  три дня в Куйбышеве поехали  домой в Ташкент.

     В 1987 году Прасковья Яковлевна снова сделала обход по родным местам.
     На этот раз она поехала со своим братом Василием  самолетом до  Куйбышева, остановились у Клавдии Андреевны Тулуповой, которая к тому времени уже приехала в родные места из Харькова, сюда-же приехала и их сестра Евдокия из Абдулино. Далее все трое поехали в Мелекесс к Марии Васильевне Речновой, их двоюродной сестре по матери, затем посетили   совхоз имени Крупской, который впоследствии  развалился и стал  называться Новоселки; там жила их двоюродная сестра по отцу Клавдии Федоровна Плисова (1923-10.03.2018). У нее  переночевали, она им истопила баню, поскольку было лето и очень жарко,  потом поехали в родную Кирилловку, там до сих пор жили двоюродный брат по отцу Михаил Федорович Плисов (1930-09.11.2002) со своей женой Марией Александровной Кудряшовой (08.02.1938) и его сестра Анна Федоровна Плисова (22.10.1925-02.02.2008) со своим мужем Андреем Ивановичем, удивительно, но у него фамилия тоже Плисов (13.09.1923-25.09.2009).

     Прасковья Яковлевна плохо себя чувствовала, у нее была аллергия и она сидела дома, а остальные пошли смотреть поселок, где когда-то был дом их  материи, и заблудились, зашли куда-то не туда и пришли домой поздно. Потом вернулись в Куйбышев и на поезде поехали к Евдокии Яковлевне в  Абдулино; она жила одна, муж ее Виктор Клементьевич Саломатов (10.05.1923- 04.12.1970), о нем отдельная глава, к тому времени уже умер.

     Погостив у Евдокии, путешественники снова отправились в  Куйбышев; двоюродный брат Степана Родионовича Павел Григорьевич, у которого Прасковья Яковлевна была в 1974 году, уже долгое время тяжело болел, и когда они приехали, он уже помер. На следующий день у наших путешественников уже был самолет на Ташкент, поэтому хоронили Павла Григорьевича  уже без них. Об этой поездке сохранилось несколько фотографий, но, к сожалению, все они неважного качества.

     Прасковья Яковлевна  ориентировалась в своей большой и обширной родословной как рыба в мутной воде. Начиная с братьев своего прадедушки до своих праправнуков — 9 поколений, семиюродная прапрабабка!

     Все, что написано выше, написано с ее слов. Потом я списывался с некоторыми ее родственниками и вносил всякие правки и дополнения. Так образовалась родословная Колпаковых, насчитывающая около 240 человек, из них больше 100 человек здравствуют, с половиной из них поддерживается хоть какая-то связь.

     Я познакомился с Прасковьей Яковлевной в 1978 году, когда мы с Олей решили пожениться. Семья Полищуков жила в Янгиюле на центральной Самаркандской улице недалеко от вокзала по адресу  Маслозавод 2, корпус 6. До Маслозавода метров 100, до центрального базара - метров 200.

     Дом представлял из себя одноэтажный прямоугольный коттедж на 4 семьи. Каждая семья имела три комнаты, одна большая и две маленькие, туалетная комната, которую Прасковья Яковлевна именовала горшечная, и  большая застекленная веранда с подполом. Стены были сложены из сырцового кирпича толщиной  90 см, высота потолков метра 4, между комнатами, большой и маленькой, располагалась круглая голландская печка, к тому времени топившаяся уже газом. Словом, все, как у нас в Ташкенте на Саперной 64 а.

     Из веранды через маленькое крыльцо был выход ну в совсем маленький дворик между двумя соседними коттеджами, огороженный деревянным забором  с калиткой на противоположную от улицы сторону. Таким образом, дворик делили 4 семьи, две из одного коттеджа и две из другого.

     Главной достопримечательностью в доме  Прасковьи Яковлевны был подпол, который имел отдельный вход с маленького дворика. Когда я спустился туда первый раз, я был поражен количеством всевозможных банок и баллонов, стоявших на трех или четырех полках. Там были банки с консервированными овощами, маринадами, соленьями, вареньями и компотами из фруктов наверное десятка два наименований, причем каждая банка была аккуратно подписана, что в ней и когда произведено, то есть везде стояла дата изготовления. Банок, включая пустых, было никак не меньше двух сотен, причем продукт был не только этого года, но и прошлого и позапрошлого.
 
     В нашей семье редко когда что-то консервировали, а тут был целый завод. Естественно, я быстро втянулся в этот процесс, и почти два десятка лет активно занимался консервированием продуктов для Янгиюля, Ташкента (где жили мои родители) и Улугбека (где жила наша семья).

     Цены на базаре в Янгиюле  были совсем смешные по сравнению с Ташкентом и Улугбеком. Например, за пару рублей можно было к концу базарного дня приобрести большую телегу помидор, кг 20-30, причем хозяин на ишаке мог доставить ее до самой калитки. Тоже касалось и других овощей и фруктов. Потом мы до полуночи мыли, чистили и консервировали. Потом, или папа привозил нам на своей машине, или с оказией, или Прасковья Яковлевна, когда приезжала к нам, обязательно что-нибудь да захватывала на своей тележке, несмотря на наши протесты.
 
     На свадьбу, которую мы справляли в Янгиюле, теща подарила нам удобную стенку и дала денег на кухонный гарнитур, которые мы быстро проели. Впоследствии, она давала нам денег еще два раза, но кухонный гарнитур появился у нас  только в Москве.

     Когда в 1979 году родилась дочка Наташа, событие это происходило тоже в Янгиюле, где у Прасковьи Яковлевны все было схвачено. И потом многие годы она приезжала к нам в Улугбек помогать Оле в воспитании внучки.

     Поскольку я много занимался фотографией, Прасковья Яковлевна быстро устроила мне приработок на курсах кройки и шитья в Дом Культуры, где она тогда преподавала. Дело в том, что каждый год после окончании курсов все выпускницы хотели иметь фотографии своего  выпуска. Я приходил, фотографировал весь выпуск, печатал, а потом теща их распространяла среди своих учениц. Так как групп было несколько, приработок был существенным.

     После переезда в Москву, как только мы смогли купить первую квартиру на Чертановской 9, мы выписали в 1999 году Прасковью Яковлевну к себе. С гражданством и пропиской никаких проблем не было, поскольку Прасковья Яковлевна родилась на территории Российской Федерации. И, кроме того, начальник паспортного стола нашего микрорайона Чертаново-Северное был родом из Ташкента.
 
     Прасковье Яковлевне выделили отдельную комнату, причем старушка сразу попросила поставить кровать напротив двери, чтобы видеть все, происходящее в квартире. Вот так, под неусыпным оком, я с Олей прожили 20 лет, это больше, чем я прожил со своей мамой в Ташкенте с 1952 по 1974  минус 3 года в армии.

     Несмотря на возраст, Прасковья Яковлевна быстро адаптировалась к новым условиям. С утра она совершала ежедневный обход вокруг нашей девятиэтажки, где, что посажено, где, что расцвело или завяло, затем обходила находящихся рядом с домом магазины, несколько ларьков и отдельных старушек, торговавших прямо на улице всем, чем можно. Через некоторое время она знала про их все и вся, и дома нам рассказывала.
 
     Несколько лет у нее в дружбанах был какой-то старик, который часто, сидя на стуле рядом с магазином, довольно прилично играл на баяне популярные песни советского периода, а на асфальте у него лежали старые книжки, инструменты, кухонные принадлежности, вообщем барахло всякое, которое он за копейки продавал. Потом она очень сожалела, когда он умер.
 
     Как-то зимой мы с Олей зашли в магазин, а там большая очередь за мясом, смотрим, а у прилавка наша старушка протягивает деньги и  просит дать ей 200 г сала для синичек. Мы переглянулись, и быстро ретировались, пока очередь нас не поколотила.

     Всю совместную жизнь я с тещей играл в игру, которую можно условно назвать как мыльный покер. Она заключалась в том, кто скорее и как  распорядится мыльным обмылком: я ли его выкину в мусорку, или Прасковья Яковлевна прилепит его к абсолютно новому куску, что для меня было как серпом по одному месту. Просить ее этого не делать, было бесполезно, она соглашалась, но делала все по-своему. Выкидывать большой кусок было как-то неестественно, как и прилеплять его к новому, вот мы и выжидали, чья интуиция сработает первой.
 
     Со временем, Прасковья Яковлевна усложнила условия игры. Чтобы выигрывать наверняка, она прятала заранее где-то у себя еще большой кусок, затем дождавшись, когда я положу новый, и он существенно смылится, и тогда прилепляла  к нему уже свою заначку. Иногда таких заначек было несколько!

     Прасковья Яковлевна была удивительно позитивным человеком. У нее было здоровое чувство юмора, она прекрасно понимала всякие шутки и никогда на них не обижалась. Например: К старости вставать, когда на чем нибудь сидишь, было ей все труднее и труднее. Я над ней все подтрунивал:
     - Пиропатрон бы, Прасковья Яковлевна, очень бы помог.
     - Да, и с каждым годом все мощнее и мощнее, - отвечала она. Шутки шутками, но теперь, по прошествии стольких лет, как я ее понимаю! И сам себе временами говорю, вспоминая ее.
     - Пиропатрон бы, Коля, под зад!

     Из той-же оперы: Старушка все время причитала:
     - Ну надо же. Разве я думала когда-то, что доживу до восьмидесяти, - девяносто, - девяносто девяти лет. А я ей отвечал, что и раньше вы уже так говорили, когда вам было семьдесят, - восемьдесят, - девяносто лет.

     Другое ее причитание было:
     - Что-то задержалась я на этом свете. Никого из сверстников уже не осталось. Очередь моя давно прошла.
     - Ничего страшного, говорил я, - Занимайте новую.

     Лет до 85-ти Прасковья Яковлевна ездила на общественном транспорте и временами в трамвае или автобусе вскакивала с места, уступая его какой-нибудь бабке, моложе ее лет на двадцать. После возили ее уже только на машине.

     Всегда отмечали ее день рождения, на который собирались многочисленные родственники, иногда около двух десятков человек. На 85-летие я ей сделал большой альбом фотографий, который потом обновлялся на 90, 95 и 99 лет. На 90-летие сняли кафе, было много народу и не только родственников, но и друзей моих и Ольгиных. Бабушка всегда приветливо относилась к моим друзьям, особенно любила Сашу Вологдина и очень печалилась, когда он умер.  К ней все относились с большой  взаимностью.

     Временами навещали родственники из других городов. Сестра Евдокия Яковлевна из Абдулино, ее дочь Наталия и ее дети Мария и Надежда из Канаша, сын Алексей с женой Людмилой  из Янгиюля, внуки Артем и Ольга из Саратова и их дети - Дима, Саша - правнуки Прасковьи Яковлевны.

     Прасковья Яковлевна никогда не жаловалась на свое здоровье, если чувствовала какое-либо недомогание, лекарства никакие не пила, лечилась сама народными средствами, в основном  - лук и чеснок. Она не была записана даже в поликлинику и только в 98 лет уговорили ее оформить инвалидность, и то, чтобы бесплатно получать всякие расходные материалы.

     Всю жизнь что-то кроила и  шила на швейной машинке, причем сама обслуживала и смазывала ее специальным  маслом. В 94 года, когда зрение стало садиться и она уже не могла вставить нитку в иголку, ее уговорили заменить хрусталик в одном глазу и после этого она еще пару лет пользовалась машинкой.
 
     От природы была очень любопытна, много читала, как классику, так и современные газеты и журналы. Одно время мы несколько лет регулярно покупали ей газету “Московский комсомолец”. Из газет старушка вырезала всякие заметки и статьи,  интересные с ее точки зрения, и давала нам их читать. После ее ухода мы обнаружили большое их количество, в папках, в тумбочке и даже в кровати. Кровать было особое место хранения всего, чего даже представить себе было невозможно.

     Однажды, когда мы перестилали ей кровать, мы нашли там большие ножницы для раскройки материи, которые несколько дней усердно искали по всей квартире, как она на них спала, уму не постижимо.
 
     Когда у нас появилась дача, Прасковья Яковлевна с удовольствием на ней проводила время. У нее была собственная комната на первом этаже рядом с туалетом, с большими настенными часами, настольной лампой и приемником. С утра делала обход территории, где и что выросло, расцвело  и поспело, иногда полола сорную траву или что-нибудь сажала с Олей. Любила собирать всякую ягоду - черную, красную и белую смородину, малину и ежевику, клубнику и крыжовник.
 
     Если были близкие соседи, с удовольствием с ними общалась.

     Последняя фотография запечатлела старушку на даче в 2018 году, когда Оля, Зоя и Катя мыли ее в душе, а затем дружно волокли ее домой.

     Еще помню один эпизод. Недалеко от забора была небольшая куча песка, которую можно было обойти с любой стороны. Однако Прасковья Яковлевна решила сократить путь и полезла через эту кучу. Чем дело кончилось, нетрудно догадаться, хорошо, что ничего не сломала и не ушибла, и молча выслушала от меня все, что я сказал ей по этому поводу.

     Несмотря на весьма комфортные условия жизни, относительно предыдущих в Янгиюле, в последние годы жизни она все чаще о них вспоминала. Это естественно, ведь там прошла основная часть ее активной деятельности, более шестидесяти лет. Утром за завтраком рассказывала, что сегодня ночью она опять побывала в Янгиюле, у себя дома или в доме своего сына Леши, на маслозаводе или в Доме культуре, на базаре или в магазине, встречалась с родными и знакомыми, о которых и след давно простыл. 

     Практически не болела и тихо скончалась от старости 14 июня 2019 года, немного не дожив до своего столетия. Похоронена на Горкинском кладбище под Москвой, участок № 2Б, ряд 8, место 2.

     Награды и документы:

Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.»
А № 174881 от 12 декабря 1945 г.

Юбилейная медаль «30 лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.» (без номера) от 28 ноября 1975 г.

Медаль «Ветеран труда» (без номера) от 30 сентября 1981 г.

Юбилейная медаль «40 лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.» (без номера) от 18 мая 1985 г.

«Шухрат» медали билан мукофотланди № 091886 1974 йил 6 маядаги.

Юбилей медали «1941-1945 йиллардаги Урушда фашизм устидан козонилган галабанинг 50 йиллиги» № 155870 (без даты).

Юбилейная медаль «60 лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.» А № 7430814  от 19 апреля 2005 г.

Юбилейная медаль «65 лет Победы в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.» А № 4509764 от 01 марта 2010 г.

Удостоверение ВВ № 794842 от 10 ноября 2004 г. Ветеран  Великой Отечественной Войны, имеет права и льготы, установленные ст. 20 Федерального закона «О ветеранах».

Удостоверение Т-11 № 197425 от 21 декабря 2011 г. Ветеран Труда, имеет права и льготы, установленные ст. 22 и 23  Федерального закона «О ветеранах».