Стрелы из люстры

Стрелы из люстры

В новом доме Светка ещё не успела привыкнуть к тишине, которая по вечерам собиралась в комнатах, задерживалась под потолком и тихо оседала в углах, словно вместе с ней дом понемногу обживался чем-то своим, пока ещё неведомым.

Стены пахли свежими обоями, мебель хранила запах нового дерева, а хрустальные подвески люстры, днём совершенно обыкновенные, поблёскивали  прозрачными гранями, напоминая маленькие капли застывшей воды.

Впрочем, у нового жилища была своя особенная тишина, не похожая на ту, к которой Светка привыкла прежде. Она ещё не знала всех ночных звуков этого дома, не различала его дыхания, не умела по едва заметному потрескиванию определить, что происходит за стенами, и потому каждый вечер оставался для неё маленьким путешествием в незнакомое пространство. Подобно тому как за видимой поверхностью воды скрывается глубина, за обыкновенным убранством комнат ей теперь открывалось нечто, чему она не могла подобрать названия.
Днем дом  стоял под тем же небом, что и все дома на земле, но ночное небо не имело стен, и его бесконечность словно приближалась к человеку именно тогда, когда гасли огни.

Светка всегда  испытывала особенное  почтение перед ночным небом, словно за его звёздной россыпью находилось нечто, с чем её собственная душа была связана гораздо теснее, чем позволяли предположить земные расстояния. Ей представлялось, что пространство не является пустотой, разделяющей далёкие миры, а наполнено невидимым движением, бесконечным переплетением сил и излучений, которые существуют независимо от того, способны ли человеческие глаза их различить. В такие минуты она чувствовала себя не столько обитательницей маленького дома под огромным небом, сколько частью необъятного пространства, в котором всё связано незримыми нитями, а каждая звезда, каждый луч и каждая частица света принадлежат единому, непостижимому порядку.

Той ночью Светка уже засыпала, смотря на звёзды,мерцающие за стеклом окна,погружаясь в знакомую полудрёму, когда пространство над кроватью вдруг изменилось. Она не услышала ни звука, ни малейшего движения, но всем существом почувствовала, как комната наполнилась необыкновенной плотностью, словно воздух стал густым и тяжёлым, а само время, ещё мгновение назад текшее своим незаметным чередом, застыло, превратившись в вязкую, почти осязаемую массу.
Самое удивительное заключалось в том, что сознание Светки оставалось ясным. Она не блуждала в бессвязных сновидениях, не теряла ощущения собственного тела, не путала комнату с каким-нибудь незнакомым местом. Всё, что происходило, обладало пугающей определённостью, а неподвижность времени словно отделила эту ночь от всех остальных ночей её жизни.

Ей стало казаться, что привычная действительность раздвинулась, обнажив за собой другую сторону бытия, где действуют силы, не нуждающиеся ни в человеческом зрении, ни в словах. И в этой внезапно открывшейся глубине она оказалась одна, лицом к лицу с чем-то, чьего имени не знала.


Светка лежала неподвижно, не понимая, что происходит, и смотрела вверх, туда, где под потолком висела люстра.

Из самой её середины начали появляться стрелы.

Они выходили из центра люстры одна за другой, словно невидимая рука посылала их из какого-то далёкого пространства, скрытого за привычными очертаниями комнаты. Огромные, золотые, с ослепительными огненными наконечниками, они пересекали неподвижный воздух и летели прямо на Светку. Их движение было настолько отчётливым и стремительным, что она успевала различать каждую, хотя время вокруг неё словно утратило свою власть над происходящим. В золотом сиянии проступал красноватый огонь, и казалось, что сами стрелы несут в себе жар, не похожий на земное пламя.

Светка невольно пыталась понять природу этого сияния, потому что в нём было нечто чуждое всему, что она прежде видела на земле. Оно не напоминало ни солнечный свет, ни электрическое свечение, ни отражение огня на металлической поверхности. Золото стрел казалось живым, наполненным внутренним движением, словно свет не падал на них извне, а рождался внутри самой их сущности. Ей вспомнились рассказы о  мистических представлениях, согласно которым свет является не только видимым проявлением энергии, но и особой формой присутствия, способной принимать различные образы в зависимости от того, с каким миром соприкасается. И теперь Светка с ужасом ощущала, что перед ней находится не просто необычное зрелище, а нечто, чья природа лежит далеко за пределами привычного опыта.

Потом,вспоминая это Светка думала о том,что в этом зрелище было что-то древнее и почти торжественное, но торжественность его не приносила успокоения. Золото, которое в церковном полумраке напоминает о нетварном сиянии, здесь являлось в грозном, почти воинственном образе. Она не могла понять, почему красота этого огня вызывала в ней такой ужас, почему золотое сияние не согревало, а холодило душу.

Её смущало противоречие между красотой и тем чувством опасности, которое исходило от увиденного. Ведь всё прекрасное, что было ей знакомо, оставляло в душе хотя бы слабый след покоя, тогда как это золотое сияние словно вторгалось в самое сокровенное пространство её сознания, не спрашивая разрешения. Светка почувствовала, что внешний облик явления ещё ничего не говорит о его истинной природе, что за ослепительной оболочкой может скрываться совершенно иное содержание. В памяти возникло странное сравнение с солнечным затмением, когда привычный источник света вдруг обнаруживает свою недоступную и пугающую сторону. И ей стало казаться, что она столкнулась с одним из тех явлений, в которых видимая красота и скрытая сила существуют настолько близко друг к другу, что человеческому восприятию трудно отделить одно от другого.
 Вспомнились старинные изображения небесных воинств, огненные мечи архангелов, библейские видения, в которых земной взгляд встречался с величием нездешнего мира.

 Но перед ней не было ни иконы, ни священного изображения, ни знакомого религиозного символа. Был только поток золотых стрел, идущих из невидимой глубины прямо к её постели.

Особенно странным было то, что стрелы словно не нуждались в пространстве, чтобы преодолеть разделявшее их расстояние. Они появлялись из одной точки, но за этой точкой Светка чувствовала не пустоту, а огромную глубину, будто сама люстра на короткое время стала окном в другое измерение, где привычные законы материи утратили своё значение. Ей чудилось, что золотые наконечники несут в себе не только огонь, но и какую-то заключённую в них силу, способную проникать сквозь плотную оболочку видимого мира. Это ощущение было настолько необычным, что она перестала воспринимать потолок как границу комнаты: за ним словно открывалось пространство, не имевшее ни высоты, ни направления, ни привычного человеческому сознанию расстояния.

Светку охватил леденящий ужас. Это был уже не тот обыкновенный страх, который рождается от внезапного шума или ночной тени, а нечто гораздо более глубокое, поднимавшееся из самой неизвестности, перед которой она оказалась беззащитной. Она не могла ни пошевелиться, ни отвести взгляда, и всё же где-то внутри неё, сквозь оцепенение и почти невыносимое напряжение, сохранялось ясное сознание того, что происходящему нельзя уступить.

Страх этот был настолько велик, что, казалось, проникал глубже тела, туда, где человек остаётся наедине со своей душой и где уже невозможно притвориться смелым.

 Светка почувствовала себя перед чем-то несоизмеримо большим, чем её собственная жизнь, и от этого ощущения кровь словно холодела в жилах. Она не знала, кто или что направляет на неё эти стрелы- послания, не знала, есть ли за ними чья-то воля и что последует за их прикосновением.
Мелькнуло самое страшное предположение: а что, если достаточно одного мгновения, одного неверного движения души, чтобы переступить черту, за которой уже не принадлежишь самому себе?

Но в  этой  внезапной ночной бездне не было места рассуждениям, и только глубинное чувство самосохранения удерживало её от безвольной покорности.


Стрелы приближались, золотые наконечники рассекали застывший воздух, и тогда Светка, собрав в себе всё, что ещё оставалось от её воли, прокричала единственное слово:

— НЕТ !!!

Она прокричала его не просто  громко, не  просто голосом, который мог бы прозвучать в ночной комнате, а каким-то внутренним усилием, всем своим существом отказываясь принять то, что надвигалось на неё из центра люстры.

Это слово родилось не из рассудка и не из заранее приготовленной молитвы, оно поднялось из самой сокровенной глубины Светки, из того места, где сохраняется неприкосновенное право души оставаться верной себе. В её отказе не было ни вызова, ни гордыни, ни желания вступить в борьбу с неизвестной силой; было только твёрдое, почти отчаянное нежелание отдавать себя тому, чего она не понимала и чему не давала согласия.

В этом внутреннем сопротивлении Светка почувствовала нечто гораздо более древнее, чем обычное человеческое упрямство. Оно словно поднималось из глубины её существа, из той сокровенной области, где личность ещё не отделена от своей первоначальной природы и где сохраняется память о собственной целостности. Ей казалось, что в эту минуту она защищает не только себя, но и некую невидимую границу, проходящую между её внутренним миром и всем тем, что приходит извне. Она не могла объяснить, почему одно произнесённое слово приобретало такую силу, но всем существом ощущала, что воля не является чем-то отвлечённым и бесплотным: она способна собираться в человеке с такой плотностью, что становится почти ощутимой энергией, способной изменить само течение происходящего.

В христианском понимании свобода воли не является малой подробностью земной жизни: она принадлежит к величайшим тайнам человеческого духа,и   Светка, не вспоминая в тот миг богословских истин, словно всем своим существом прикоснулась к этой тайне. Её слово прозвучало там, где не было слышащего уха, но где, как ей предстояло понять гораздо позже, даже безмолвное движение души может иметь значение.

И в тот же миг стрелы исчезли.

Светка ещё долго пыталась осознать, что именно произошло в тот миг, когда золотое сияние бесследно исчезло.

Её поражало совпадение двух событий, разделённых лишь мгновением: сначала возникновение внутреннего отказа, а вслед за ним — полное прекращение происходившего.
Она не знала, существовала ли между ними прямая связь, но пережитое оставило в ней ощущение, будто человеческое сознание обладает гораздо большей глубиной, чем принято считать, и что его воздействие не всегда ограничивается пределами собственного тела.
Ей вспоминались рассуждения о тонких энергиях, о невидимых уровнях пространства, о том, что видимая материя может быть лишь одной из форм существования чего-то гораздо более сложного.
И хотя Светка не могла утверждать, что в ту ночь прикоснулась именно к такой стороне бытия, она уже не могла относиться к собственному внутреннему миру как к чему-то замкнутому и незначительному.

Стрелы не упали на пол, не рассыпались искрами, не растворились постепенно в темноте, а пропали так внезапно, словно их никогда и не было. Воздух вновь стал лёгким, время обрело своё течение, и комната вернулась к прежнему ночному покою.

 Над кроватью неподвижно висела люстра с хрустальными подвесками, в которых не отражалось ничего необычного, а Светка ещё долго лежала с открытыми глазами, чувствуя, как постепенно отступает холод, оставшийся после пережитого.

Исчезновение оказалось не менее поразительным, чем само появление стрел. Ничего не осталось от их золотого сияния, ни одного отблеска, ни малейшего следа на хрустале, и только пережитый ужас продолжал дрожать в Светке с такой силой, словно всё происходившее оставило невидимый отпечаток на самой ткани её памяти.

 Ей вспомнились слова о том, что свет и тьма не всегда различимы по внешнему облику, что сияние само по себе ещё не свидетельствует о святости, а всякое необычное явление нуждается в духовном различении.
Но даже эта мысль не могла объяснить главного: почему исчезновение произошло именно после её внутреннего отказа.

Ночь вновь обрела привычные очертания, однако прежней она уже не была.

Теперь даже знакомые предметы казались Светке частью гораздо более сложного устройства, нежели того, которое открывалось обычному взгляду. Стены сохраняли свою плотность, мебель стояла на прежних местах, хрустальные подвески отражали свет, однако за этой неподвижной обыденностью ей чудилось присутствие другого порядка, не имеющего отношения к привычным измерениям.
 Она думала о том, что пространство может быть многослойным, что рядом с видимой действительностью способна существовать другая, не менее реальная по своей природе, но недоступная человеческим органам чувств. И тогда её охватывало странное чувство: она по-прежнему находилась в собственной спальне, но уже знала, что стены комнаты не обязательно являются последней границей того мира, в котором ей предстоит жить.

За окном продолжалась ночь, далёкие звёзды мерцали над землёй в своей безмолвной вышине, и Светке казалось, что за привычной небесной глубиной скрывается ещё одна, недоступная обычному зрению, где свет движется по своим дорогам, а время подчиняется совсем иным законам.

Ночное небо всегда поражало Светку своей бездонностью, но теперь звёзды словно приобрели для неё другое значение. Они уже не казались далёкими огоньками, рассыпанными по чёрному бархату, а напоминали о неисчислимости миров, о расстояниях, перед которыми меркнут человеческие представления о близком и далёком. Ей думалось о том, сколько непостижимого заключено в сотворённой Вселенной, сколько тайн остаётся за пределами земного знания и как мало известно человеку о самой природе времени, пространства и света. Вспоминались слова апостола Павла о том, что теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, и эта древняя мысль отзывалась в ней особенно сильно. За видимым миром не обязательно скрывалось то, что она воображала, но сама возможность существования непостижимого больше не казалась ей отвлечённой философией.

Ей представлялось, что Вселенная живёт не только в бесконечном движении небесных тел, но и в каком-то незримом ритме, пронизывающем всё существующее, от далёких звёздных скоплений до едва заметного движения света на стене её комнаты.

Светка думала о том, что человеческое время, которым так дорожат люди, может быть лишь одной из форм восприятия гораздо более сложного мироустройства, а пространство, кажущееся неподвижным и неизменным, способно скрывать в себе бесчисленные движения, недоступные обычному зрению. В такие минуты её охватывало почти детское изумление перед величием сотворённого мира, и она чувствовала, что даже самые смелые человеческие представления о Вселенной остаются лишь слабой попыткой приблизиться к тому, что не имеет видимого края.

Светка опять подумала о  странных стрелах,она  не знала, откуда пришли эти стрелы и что стояло за их золотым сиянием. Не знала и того, почему они выбрали именно её, почему возникли среди привычных очертаний этого дома и какое пространство открылось в ту ночь над её головой.
Но одно осталось в памяти с необыкновенной отчётливостью: стрелы исчезли после её отказа, и никакой другой силы, кроме собственной воли, она в тот миг не призывала.

Утром всё выглядело по-прежнему.
Люстра висела на прежнем месте, золотистые отблески дневного света играли на её хрустальных гранях, и ничто в комнате не напоминало о ночном происшествии.

 Только Светка помнила то, что совсем недавно из самой середины этого привычного предмета к ней летели огромные золотые стрелы, а между их появлением и исчезновением уместилось переживание, которое она пронесёт через годы.

Дневной свет вернул вещам их обычный облик, но не мог вернуть Светке прежнего отношения к ночной тишине. Она смотрела на люстру, на её прозрачные подвески, на тонкие металлические соединения, и в этой обыкновенности было что-то почти невероятное. Сколько раз прежде она проходила под ней, не задерживая взгляда, сколько вечеров провела в этой комнате, не подозревая, что однажды именно здесь ей предстоит пережить событие, которое не укладывается в привычные представления о действительности.

Светка не стала рассказывать каждому встречному о случившемся, потому что не хотела превращать сокровенное переживание в предмет праздного любопытства.

 Некоторые воспоминания требуют не громких слов, а бережного отношения, и она оставила эту ночь при себе, словно закрыла на время книгу, к которой ещё предстояло вернуться.

Но позднее Светка не раз возвращалась мыслями к этой ночи, стараясь понять, что именно ей довелось пережить. Её занимала не столько природа золотых стрел, сколько та невидимая граница, которую она ощутила между собой и неизвестным.

В старых духовных преданиях встречаются рассказы о небесных знамениях, огненных явлениях, световых посланиях, о внезапном соприкосновении земного мира с тем, что лежит за пределами обычного восприятия.  Светка не хотела присваивать своему переживанию готовое название, тем более объявлять его благословением или угрозой, не имея для этого духовного основания. Ей было достаточно знать, что пережитое не исчезло вместе со стрелами. Оно осталось с ней как вопрос, обращённый не к любопытству, а к тайному внутреннему зрению.

 С тех пор как Светка увидела в своей комнате золотые стрелы, возникшие из пустоты и устремившиеся к её постели, она всё чаще возвращалась к этому воспоминанию, пытаясь рассмотреть его не только глазами человека, пережившего нечто неожиданное и тревожное, но и глазами тех, кто задолго до неё пытался проникнуть в тайну невидимого мира. Ей казалось, что подобные явления, если они действительно выходят за пределы привычного человеческого опыта, не могли остаться совершенно незамеченными в многовековой истории человечества, ведь люди всегда жили среди загадок, которые не умели объяснить, и, не находя для них слов в обыденной речи, обращались к мифам, преданиям, священным книгам и сказаниям, в которых сохранялись отголоски древнего страха перед непостижимым.

Она стала искать в литературе всё, что касалось стрел, возникающих словно из ниоткуда, стрел огненных, золотых, невидимо посылаемых и внезапно обнаруживающих себя в пространстве человеческой жизни. Её занимало не столько военное или охотничье назначение этого оружия, сколько его странная судьба в человеческом воображении, потому что, переходя из одной культуры в другую, стрела почти повсюду переставала быть обыкновенным предметом и приобретала значение чего-то направленного, наделённого волей, способного преодолеть расстояние между неизвестным источником и человеком, которому оно предназначалось.

Первой перед ней раскрылась древняя Греция, где даже солнечный свет, казалось, имел свою тайную и суровую сторону. В «Илиаде» Гомера она прочла о гневе Аполлона, который, разгневавшись на греков за оскорбление своего жреца, сошёл с Олимпа с серебряным луком и колчаном за плечами. Бог шёл по земле, и всякий раз, когда он двигался, стрелы звенели за его спиной, а затем невидимое для человеческого глаза поражение начинало распространяться среди войска: сначала заболевали животные, потом болезнь настигала людей, и над греческим станом день за днём поднимался дым погребальных костров. Гомер не изображал стрелы как нечто случайное, попавшее в человеческую жизнь извне; за ними стояла воля божества, присутствие которого невозможно было увидеть, но невозможно было и не почувствовать по тем переменам, которые происходили в окружающем мире.

Светка  задержалась на этом сказании, потому что её поразила сама мысль о невидимом источнике воздействия, который обнаруживает себя через направленное движение. В древнем сознании стрела могла прийти оттуда, где человеческий взгляд не находил ни руки, ни лука, ни самого стрелявшего, и всё же её появление свидетельствовало о существовании силы, которая находилась за пределами обычного пространства. Разумеется, у Гомера речь шла о серебряных стрелах Аполлона, приносивших болезнь и смерть, а не о золотых огненных стрелах, которые увидела Светка, однако сходство этих образов заключалось в том необъяснимом обстоятельстве, что человек оказывался перед лицом действия, источник которого оставался для него скрытым.

Затем она нашла историю об Эроте, и здесь древний образ стрелы открылся ей с совершенно другой стороны, потому что в мифах о боге любви оружие уже не разрушало человеческую жизнь, а проникало в самые сокровенные её глубины, меняя чувства и направляя человеческую судьбу. У Эрота были золотые стрелы, пробуждавшие любовь, и свинцовые, рождавшие отвращение и желание отстраниться. Именно такой стрелой он однажды поразил Аполлона, а другой, свинцовой, — нимфу Дафну, после чего между ними возникла та трагическая разница чувств, которая и сделала их историю одной из самых печальных в древнегреческой мифологии. Светка читала об этом и думала, что для людей античного мира стрела была способна проникать туда, куда не могло добраться никакое обыкновенное оружие, поскольку её действие совершалось не на поверхности тела, а в той невидимой области человеческого существа, где рождаются привязанность, отвращение, желание и сопротивление.

Её особенно заинтересовало золото, которым древние предания наделяли одну из стрел Эрота. Оно словно отделяло эту стрелу от всего земного, придавало ей особое свойство, делало её не просто оружием, а носительницей силы, способной изменить внутреннее состояние человека. Светка понимала, что не следует переносить древний миф непосредственно на то, что случилось с ней, и всё же невольно возвращалась к своему ночному видению, в котором золотистый огонь окружал стрелы, а их движение было настолько определённым и настойчивым, что казалось, будто каждая из них знает своё направление.

В библейских книгах она встретила ещё более тревожные образы, связанные с невидимой опасностью, которая может настигнуть человека среди ночи или посреди ясного дня. В девяностом псалме говорилось об ужасе ночи и стреле, летящей днём, причём сам этот образ был наполнен особенным ощущением человеческой уязвимости перед тем, что невозможно предугадать и от чего не всегда можно укрыться. В Послании апостола Павла к Ефесянам Светка прочла о раскалённых стрелах лукавого, которые человек должен отражать щитом веры, и здесь стрела приобретала значение духовного испытания, направленного против внутренней стойкости человека. Она словно несла в себе нечто, способное разжечь страх, посеять сомнение и нарушить ту душевную цельность, благодаря которой человек сохраняет верность собственным убеждениям.

Эти строки заставили Светку задуматься о том, почему в столь разных текстах стрела связывалась именно с направленным воздействием, которое приходит извне и требует от человека ответа. В одних преданиях она была знаком божественного гнева, в других — орудием любви, в третьих — образом духовной опасности, но почти всегда за ней угадывалось нечто большее, чем само оружие, потому что стрела становилась видимым выражением намерения, которое прежде оставалось скрытым. И, быть может, именно поэтому её образ так прочно удержался в человеческой памяти, переходя из мифологии в религиозные тексты, из старинных сказаний в поэзию, словно люди разных эпох независимо друг от друга пытались выразить одну и ту же мысль о существовании сил, чьё действие можно почувствовать прежде, чем удаётся понять их природу.

Позднее Светка добралась до древних вавилонских преданий и прочла о Мардуке, который вступил в битву с Тиамат, первозданной силой хаоса, олицетворявшей грозную стихию, из которой ещё предстояло возникнуть упорядоченному миру. В эпосе «Энума элиш» рассказывалось, как Мардук приготовил для сражения лук и стрелы, окружил себя ветрами и молнией и выступил против чудовищной противницы, чья сила казалась почти безграничной. Здесь оружие бога принадлежало уже не обыкновенному миру человеческих войн, а пространству космической борьбы, где огонь, ветер, гром и молния становились продолжением божественной воли, а стрела оказывалась частью того великого движения, которое должно было отделить порядок от хаоса.

Светка представила себе древний Вавилон, его глиняные таблички, покрытые тесными клинописными знаками, и людей, которые много тысячелетий назад пытались рассказать о происхождении мира, не располагая ничем, кроме наблюдений над природой и собственного воображения. Им были близки гроза и молния, внезапный огонь в ночном небе, разрушительная сила ветра, и потому всё непостижимое они наделяли образами, которые могли вместить человеческий страх и человеческое благоговение. В этом предании стрела уже не была знаком отдельной судьбы или чьего-то личного чувства, она становилась частью огромной небесной силы, способной вступить в борьбу с первозданным беспорядком и изменить устройство всего существующего.

Читая эти древние истории, Светка всё яснее понимала, что стрела на протяжении веков оставалась одним из самых выразительных символов невидимого воздействия. Она могла появиться в рассказе как оружие бога, как знак любви, как предвестие болезни или как огненное орудие борьбы между силами, которым человек не мог дать обычного названия. И всё же ни один из прочитанных текстов не совпадал с её переживанием настолько, чтобы она могла остановиться на нём и сказать себе, что нашла ответ. В каждом предании было что-то близкое, что-то отзывавшееся в памяти, но ни в одном не рассказывалось о золотых стрелах, которые возникали бы прямо в комнате, возле потолочной люстры, выходили из неизвестной точки и одна за другой направлялись к человеку, лежащему в постели.

И чем больше она читала, тем осторожнее становилась в своих предположениях, потому что старые книги не столько объясняли увиденное, сколько расширяли пространство загадки. Они показывали, насколько разнообразно человечество воспринимало образ стрелы, сколько смыслов заключало в нём и как часто связывало его с тем, что не поддаётся непосредственному наблюдению.

Светка не хотелось называть увиденное ни божественным знаком, ни угрозой, ни посланием какого-либо невидимого существа, поскольку ни один из этих выводов не имел достаточного основания, а поспешное объяснение могло только заслонить то единственное, что она знала наверняка: в ту ночь она увидела нечто, чего прежде не встречала ни в жизни, ни в книгах.

И один момент продолжал занимать её сильнее всех древних историй, и чем дольше она размышляла о нём, тем отчётливее выступал он из всей последовательности ночных событий.
Стрелы исчезли после её внутреннего «НЕТ», произнесённого не  просто вслух, а где-то в той глубине сознания, куда человек редко заглядывает в обычной жизни и где его решения возникают прежде, чем облекаются в слова. Она не видела, чтобы кто-нибудь отозвал их, не замечала, чтобы они изменили направление или постепенно растворились в воздухе, а потому не могла объяснить, почему именно этот внутренний отказ совпал с их исчезновением. И всё-таки совпадение было настолько отчётливым в её памяти, что она невольно возвращалась к нему всякий раз, когда снова открывала книгу и встречала очередное упоминание о невидимой силе, направляющей стрелу.

Ей вспомнились библейский щит веры, золотая стрела Эрота, серебряные стрелы Аполлона и оружие Мардука, которым тот поражал первозданный хаос, и все эти образы, несмотря на различие их происхождения и смысла, постепенно сложились в её сознании в одну большую картину человеческих попыток понять непостижимое. Однако Светка чувствовала, что в её собственном переживании было нечто, чего древние предания не могли заменить: там, где мифы рассказывали о богах и их оружии, она оставалась один на один с неизвестностью, не имея ни имени для увиденного, ни способа проверить собственные догадки.

Вечером, когда за окном начали проступать первые звёзды, Светка отложила книги и посмотрела на люстру, которая спокойно висела под высоким потолком, ничем не отличаясь от сотен других домашних люстр, освещавших обычные комнаты. Дневной свет делал её совершенно безобидной, и всё же теперь Светка смотрела на неё с тем особенным вниманием, с каким человек иногда разглядывает знакомую вещь после того, как она однажды показала ему свою неожиданную сторону. Ей хотелось понять, почему именно эта часть комнаты стала местом появления стрел, почему они были золотыми и огненными, почему их движение было направлено к ней и почему исчезновение произошло в ту секунду, когда она отказалась принять происходящее.

Ответа не было, и Светка уже не ждала, что он непременно найдётся в какой-нибудь старинной книге.
Она поняла лишь одно: человечество с глубокой древности пыталось говорить о невидимом посредством образов, которые были ему доступны, и стрела оказалась одним из таких образов, потому что в ней соединялись движение, направление, намерение и тайна источника. Но если древние люди могли населять эту тайну богами и мифическими существами, то ей самой предстояло сохранить право не торопиться с именами и выводами, не отдавая неизвестному больше власти над собой, чем та, которую оно уже получило благодаря её воспоминанию.

И в этом спокойном, ещё не завершённом размышлении было для неё нечто важное: мир мог оставаться загадочным, книги могли открывать всё новые и новые двери в прошлое, а человеческий разум мог бесконечно приближаться к тому, чего не способен охватить целиком, но собственная воля человека не должна была исчезать перед лицом непостижимого, потому что даже там, где заканчиваются объяснения, остаётся возможность внутреннего выбора.

Светка понимала, что к некоторым переживаниям нельзя подходить с мерками обыденного рассудка, потому что они затрагивают такие глубины сознания, для которых ещё не найдено ни точного определения, ни исчерпывающего объяснения. Ей хотелось верить, что существует особое внутреннее зрение, позволяющее различать не только внешние очертания явлений, но и их сокровенное содержание.
В христианской традиции она находила напоминание о духовном рассуждении, а в древних учениях — представление о тонком устройстве мира, о невидимых связях между пространством, сознанием и энергией. Эти представления не сливались для неё в одну систему, но словно сходились у границы одной и той же тайны, перед которой Светка чувствовала одновременно благоговение и осторожность.


Светка вспомнила  свое твердое  слово : НЕТ!
— короткое , произнесённое там, где уже не было ни привычного времени, ни пространства, ни возможности укрыться от надвигающегося и  непостижимого.

И вслед за этим словом наступившую тишину.

С течением времени это слово приобрело для Светки значение, далеко выходившее за пределы того мгновения, в котором оно было произнесено. Она всё чаще возвращалась к мысли, что человеческая воля обладает собственной сокровенной силой и что подлинное решение рождается не на поверхности сознания, где сменяются мысли и впечатления, а в глубине, куда не проникает посторонний взгляд. Ей казалось, что в ту ночь её слово стало своеобразной печатью, поставленной на границе между двумя мирами, и что именно эта граница оказалась важнее всего, что происходило вокруг неё. В нём не было ничего магического в привычном понимании, но было нечто сакральное — осознание собственной неприкосновенности перед лицом неизвестного.

Светка не могла объяснить природу случившегося, но чувствовала, что в этой ночной встрече с неизвестным было заключено нечто гораздо большее, чем пугающее видение.
 Постепенно  она осознала, что той ночью ей открылось нечто выходящее за пределы привычного мира, хотя истинная природа пережитого по-прежнему оставалась для неё необъяснимой.

 Люстра, висевшая под потолком обыкновенной комнаты, в её памяти навсегда осталась не просто предметом домашнего убранства, а своеобразным порталом, за которым на мгновение открылось иное измерение пространства, недоступное привычному человеческому восприятию. Золотые стрелы, выходившие из её таинственной глубины, так и остались для неё неопознанной энергией, явлением неизвестной природы, в котором огненное сияние соединялось с силой, не имевшей земного объяснения.
Светка не решалась называть его ни небесным знамением, ни проявлением иной сущности, потому что не знала, из какого источника оно исходило и какими законами определялось.
 Но одно она поняла с необыкновенной ясностью: в той встрече с непостижимым решающим оказалось не сияние стрел и не таинственная сила, направлявшая их к ней, а её собственное слово — «НЕТ!». В нём заключился сакральный акт свободной воли, не подчинённой страху и не уступившей неизвестности, словно сама глубина её души напомнила ей о праве оставаться собой перед лицом любой, даже самой необъяснимой силы. И сколько бы ни менялись с годами её представления о мире, Светка сохранила главное убеждение: не всякое сияние следует принимать за свет, не всякая сила имеет право распоряжаться человеческой душой, а свобода внутреннего выбора остаётся той неприкосновенной тайной, которую человек должен беречь даже перед лицом бесконечности.

За окном медленно светлело небо, и первые лучи утра касались хрустальных подвесок люстры, рассыпая по комнате маленькие солнечные блики.
Светка смотрела на них уже без прежнего ужаса, однако в глубине памяти продолжала жить та ночь, когда между ней и неизвестностью оказалось всего одно слово.

 И сколько бы лет ни прошло, она не перестанет помнить, как в неподвижном времени, среди огненных золотых стрел, её душа сохранила право произнести своё собственное решение:
Нет!

( Второе ,,нет "произошло в 1992 г)