Глава 20. Мастерская у подножия Везувия

Глава 20. Мастерская у подножия Везувия

     Ювелир, склонившийся над верстаком, был настолько стар, что его морщинистое лицо напоминало кору древнего дерева, изъеденную временем и огнём. Седые волосы, спутанные и длинные, падали на плечи, а густая борода почти скрывала ворот кожаного фартука, потемневшего от копоти и жира. Его руки, несмотря на возраст, двигались с поразительной точностью. Тонкие пальцы держали щипцы так уверенно, будто они были их продолжением.

     Воздух в мастерской был тяжёлым, густым от дыма и запаха плавящегося металла. В горне, обложенном камнями, тихо потрескивали угли, отбрасывая на стены красноватые отблески. На полках вдоль стен теснились склянки с порошками, слитки золота и серебра, россыпи драгоценных камней: рубинов, изумрудов, сапфиров. Но всё это казалось лишь декорациями, потому что внимание мастера было полностью поглощено тем, что лежало перед ним на бархатной подушечке.

     Люба осторожно шагнула ближе. Тётя Маня встала рядом. Её лицо в свете горна казалось совсем молодым, исчезли морщины, исчезла старческая сгорбленность. Она смотрела на ювелира с выражением глубокой, почти болезненной скорби.

     – Смотри внимательно, Любаша, – прошептала она. – Смотри и запоминай. Это начало всего.

     Ювелир поднял с верстака заготовку медальона. Золото, из которого он был сделан, тускло поблёскивало, и Люба поняла, что это был тот самый медальон, тот, что она держала в руках всего несколько часов назад, тот, что теперь лежал застывшим куском лавы на картине в запаснике.

     Но в мастерской медальон был ещё пуст. В центре его зияло круглое углубление, гнездо для камня.

     Ювелир протянул руку к маленькой шкатулке из чёрного дерева, стоявшей с краю верстака. Его пальцы дрожали, не от старости, а от какого-то внутреннего, едва сдерживаемого волнения. Он открыл шкатулку, и Люба ахнула.

     На бархатной подкладке лежал он, камень. Не гранат, не рубин, не какой-либо другой известный ей самоцвет. Это был осколок лавы, но лавы особой, тёмно-красной, почти чёрной, с внутренним огнём, словно это горело само пламя Везувия. Камень пульсировал слабым, неровным светом, и от него исходил такой жар, что Люба почувствовала его даже на расстоянии.

     – Это он... – прошептала тётя Маня, и в её голосе зазвучала такая боль, что у Любы сжалось сердце. – Тот самый осколок, что Плиний Старший незадолго перед своей гибелью поднял у подножия вулкана. Один из его учеников привёз камень в Рим, а оттуда он попал к этому мастеру...

     Ювелир взял камень щипцами  и тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Он посмотрел на свои пальцы. Кончики их покраснели, и на коже выступили мелкие волдыри. Но мастер не испугался. Напротив, на его лице появилось странное выражение: смесь благоговения и ужаса.

     Он что-то пробормотал себе под нос. Люба не разобрала слов, но поняла, что это была не латынь и не итальянский. Язык был древний, гортанный, с резкими согласными, от которых у неё по коже побежали мурашки.

     Затем ювелир снова потянулся к камню. На этот раз он действовал осторожнее. Обмотал пальцы тонкой кожей, взял щипцы с длинными ручками и медленно, словно боясь спугнуть, опустил камень в гнездо медальона.

     И тут произошло нечто невероятное.

     Камень, коснувшись золота, вспыхнул. Не огнём, нет, это было что-то иное. Тёмно-красное сияние, исходящее от него, стало ярче, интенсивнее, и вдруг Люба почувствовала, как что-то холодное, липкое, чужое коснулось её сознания. Это было не видение, это было вторжение.

     Она услышала крики. Тысячи криков, мужских, женских, детских. Крики тех, кто погибал под пеплом Везувия. Она почувствовала жар лавы, обжигающей кожу, удушье пепла, ужас перед неминуемой смертью. И сквозь всё это, холодное, зловещее удовлетворение, словно сам камень радовался чужой боли, питался ею.

     – Остановись! – крикнула Люба, не в силах больше терпеть. – Тётя Маня, остановите его!

     Но тётя Маня лишь покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы.

     – Поздно, Любаша. Поздно. Это уже произошло. Мы лишь наблюдаем.

     Ювелир тем временем закончил работу. Он закрепил камень тонкими золотыми лапками, отполировал медальон мягкой тканью, прикрепил к нему золотую цепочку. Когда он поднял готовое украшение, чтобы рассмотреть его при свете горна, Люба увидела, как лицо мастера исказилось.

     Камень вспыхнул ещё ярче, и ювелир вскрикнув, выронил медальон. Он схватился за грудь, его лицо стало серым, глаза выкатились от ужаса. Он рухнул на пол, корчась в судорогах, и через мгновение затих.

     Медальон лежал на верстаке, и от него исходило слабое, зловещее пульсирование.

     – Вот так он, впитав в себя смерть тысяч людей, и появился на свет, – тихо произнесла тётя Маня. – Проклятие Везувия, запечатанное в камне. С тех пор он приносил гибель всем, кто его дарил. Потому что камень требует жертв, Любаша. Он питается чужой болью.

     Она повернулась к Любе, и в её глазах было столько вековой усталости, что сердце Любови Ивановны сжалось.

     – А теперь, – продолжила тётя Маня, – ты понимаешь, почему его нужно было вернуть? Почему ты должна была бросить его в лаву на картине? Чтобы разорвать круг. Чтобы камень вернулся туда, откуда пришёл.

     Люба молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Перед её глазами всё ещё стояло лицо умирающего ювелира, и она чувствовала, как холодное прикосновение проклятия медленно отпускает её сознание.