Памела Xилл. Женщина царя. Глава 8. Шапка Мономаха

Глава восьмая
ШАПКА МОНОМАХА

Московские лекари подлечили моего мужа, и, как только стало возможно, мы отправились в Петербург. Я знала, что это поможет ему лучше всякого лечения. Он тосковал по морю и островам, задыхался в тяжёлом воздухе вдали от побережья. Вновь увидев любимый город, он словно преобразился, снова почувствовал желание жить. Как я и надеялась, теперь он проводил много времени с садовником, любуясь цветением недавно посаженных декоративных кустарников и сирени. Он даже мог подолгу сидеть под липами, без умолку разговаривая, как в прежние времена. Благодаря постоянному уходу липы уже выросли высокими и густыми, радуя глаз нежной зеленью листвы.

По вечерам он спал в лодке на Неве. Говорил, что это помогает ему лучше себя чувствовать. Я знаю, что далеко не всю ночь он проводил во сне: он бродил по улицам в компании пьяных гуляк. Быть может, это было признаком того, что ему стало лучше. Я спала одна и напрасно прислушивалась к привычному шороху мётел, которыми по субботам подметали Невский проспект — эту длинную, мощённую камнем улицу, которую по настоянию царя раз в неделю должны были убирать пленные шведы. Теперь всех их отправили на родину согласно условиям Ништадтского мира, предусматривавшего их возвращение.

— Тебе придётся отправиться вместе с ними, — шутил надо мной Пётр. — Интересно, что они теперь станут делать с тобой в Лифляндии?

Примерно в то время, часто оставаясь одна, я совершила глупость. Я последняя стала бы отрицать своё безрассудство или то, что женщины в возрасте нередко влюбляются в неподходящих мужчин и, несомненно, становятся посмешищем. Мне казалось, что об этом знают лишь немногие, но слухи всегда просачиваются наружу. Моим возлюбленным стал брат той самой Анны Монс. Он живо напоминал мне тот давний день, когда я увидела его красавицу сестру с золотистыми волосами, проезжавшую в карете по Слободе. У Виллима Монса были те же черты лица и тот же цвет волос и кожи, что и у Анны. Говорили, что он слишком красив для мужчины. Но в постели он вовсе не был столь изнеженным, как можно было подумать. Он обращался со мной с такой нежностью и осторожностью, словно я была сделана из дрезденского фарфора. Его сестра Матрёна, вышедшая замуж за человека по фамилии Балк, помогала нам.
Быть может, я была слишком поглощена Виллимом Монсом, чтобы замечать, о чём в ту пору думал царь. Кто бы мог подумать, что Пётр с его непредсказуемым нравом задумал короновать меня в Москве — в награду за долгие годы, проведённые рядом с ним, за все перенесённые тяготы, за те дни, когда я, быть может, спасла ему жизнь на Пруте?

Как всегда, у Петра было множество других замыслов и планов. Одним из них была мнимая казнь еврея Шафирова — того самого, который когда-то ездил в Константинополь договариваться о деньгах, и теперь царь об этом вспомнил. Я сказала Петру, что, отрубая голову Шафирову, он словно отрубает её самому себе.
— Однажды он уже спас нас, — сказала я. — Может ещё пригодиться. Евреи всегда и со всеми умеют завести знакомства, даже в чужом городе.
Так Шафиров был спасён, причём, как оказалось, в самый последний момент. Палачи никак не могли уложить его огромный живот перед плахой, и из-за этой задержки успел прийти царский приказ о помиловании. То же произошло и с Остерманом, участвовавшим в составлении Ништадтского мирного договора. Обоим смертную казнь заменили пожизненной ссылкой, что, впрочем, могло означать, что со временем они всё же вернутся в Петербург.

Другие замыслы Петра касались борьбы с казнокрадством и взяточничеством в судах, да и повсюду, где только брали взятки. Но здесь царь успеха не добился. Он назначил множество губернаторов, но чем больше их становилось, тем шире распространялось взяточничество. Мздоимство охватило всех без исключения. Однако после Петровых завоеваний государство разрослось настолько, что одному человеку управлять им было уже не под силу.

Выходили всё новые указы об изменении таможенных пошлин. Был издан и указ, предоставлявший царю право самому назначать себе наследника. Последний вызвал немалое волнение, ибо все справедливо усмотрели в нём попытку лишить престолонаследия малолетнего сына Алексея. Теперь право назначить наследника перешло ко мне, и, когда придёт мой час покинуть этот мир, я назову наследником юного Петра Алексеевича. С этим согласны все, даже Алексаша.

Сам Пётр в ту пору ни минуты не сидел без дела. Он навещал основанную им игольную фабрику, школы математики, где по-прежнему не хватало учителей (шведы здесь оказались весьма полезны), задуманную им шпалерную мануфактуру (хотя никто ещё не умел прясть хлопок) и строившуюся Академию наук, завершения которой ему так и не суждено было увидеть.

Он набрасывал планы строительства канала между Каспийским и Балтийским морями; сооружение другого, между Волгой и Доном, уже началось. По его распоряжению на улицах Петербурга появились фонари. Он велел строить крепости в Крыму и новые суда в Ярославле, чтобы вновь отвоевать для России Азов. Задумал отправить экспедицию, дабы выяснить, соединяется ли Америка с Татарией. Писал письма королю Мадагаскара, убеждая его, насколько лучше жилось бы островитянам под властью России, но король, насколько мне известно, не согласился.

И всё же главным деянием Петра стало создание нового дворянства. Теперь к нему принадлежали не только бояре древних родов, но и люди, заслужившие царскую милость своей службой, способностями и преданностью, — такие, как бывший торговец пирогами Меншиков, возведённый в княжеское достоинство. Это нововведение вызвало немало недовольства, но воспрепятствовать ему никто не мог.

В годовщину нашей свадьбы царь устроил под моими окнами фейерверк. Зрелище было задумано с большим размахом: среди символов любви сияло огромное сердце, внутри которого переплетались наши с Петром инициалы. Рядом со мной любовался фейерверком Виллим Монс, а позади нас стояли придворные дамы и Мария Кантемир, к которой царь к тому времени уже утратил интерес.

Коронация должна была состояться через две недели. Корону для меня изготовил знаменитый ювелир. Она весила четыре фунта, а вершину её украшал огромный рубин. Я радовалась, что волосы мои успели вновь отрасти и смогут выдержать такую тяжесть. Коронационное платье привезли из Парижа. Оно было богато расшито золотыми нитями, а мантию украшал двуглавый орёл. Царское облачение тоже должно было быть золотым.

Мы отправились в Москву. Незадолго до церемонии, когда мне предстояло ехать в Успенский собор в большой позолоченной карете, присланной из Франции, Пётр стремительно вошёл в мои покои. В руках он держал своё золотое одеяние и принялся его встряхивать. Золотые блёстки посыпались на пол и рассыпались по нему, сверкая на свету.

— Ты только погляди! — взревел он. — Да на эти деньги можно было бы содержать гренадера! Почему они не научат своих женщин шить?

И тут я вспомнила ещё одно его начинание, увенчавшееся большим успехом: Пётр решил избавить наших женщин от участи проводить дни за шитьём, как повелось ещё во времена теремного затворничества, и приобщить их к ассамблеям, устраиваемым в частных домах. Там они могли встречаться с благовоспитанными мужчинами, танцевать с ними, вести учтивые беседы и пить воду или чай. Пётр особенно строго следил за тем, чтобы эти собрания не превращались в пьяные пирушки. Поначалу все чувствовали себя неловко, но со временем ассамблеи вошли в обычай и благодаря им было заключено немало браков.

Пётр упомянул гренадеров. Им ведь так и не выплатили жалованье.

Моя коронация состоялась в древнем Успенском соборе, где испокон веков венчались на царство русские государи. Думаю, Пётр хотел этим показать, что и я достойна такой чести. Ничего необыкновенного во время церемонии не произошло. Толпы на улицах приветствовали меня, как им было велено, хотя почти никто меня не знал: мы ведь редко бывали в Москве.

После помазания святым миром я была так растрогана, что опустилась на колени и обхватила ноги стоявшего рядом высокого человека в золотом облачении, словно передо мной был сам Господь. Царь с великой нежностью поднял меня с колен. Он вложил мне в руки золотую державу — символ царской власти.

Я увидела наших маленьких дочерей в богатых нарядах, стоявших на отведённом им месте, а позади них — всю московскую знать, и старую, и новую. Великий миг для бывшей прачки Шереметева! Я не всё помню отчётливо, но, кажется, слёзы текли у меня по щекам. Я думала о том, что Шишечка должен был быть сегодня здесь, рядом со мной, но его не было, и никто не мог занять его место.

Если бы не эта горечь, тот день должен был стать счастливейшим в моей жизни. Не знаю, чего ещё я могла желать. Я помолилась у святынь, после чего мы вернулись в Кремль в позолоченной карете. Началось пиршество, и все подходили целовать мне руки.

Сколько всего вспоминается! Вот Пётр плывёт по Неве на отремонтированном ботике, названном им «дедушкой русского флота» и привезённом из Переяславля-Залесского. Над ним развеваются флаги, а весь русский флот приветствует его громом пушечных залпов.

Вспоминаются и наши вечерние прогулки по воде: ведь царь повелел каждому жителю Петербурга иметь собственную лодку и даже назначил особого чиновника, который должен был следить за их исправностью и в случае течи распоряжаться починкой за счёт владельца. По вечерам город превращался в одно большое плавучее гулянье: друзья перекликались друг с другом сквозь плеск вёсел и шелест парусов, а разноцветные огни отражались в воде.

А иной раз устраивалось пышное празднество в моём дворце или во дворце Петра. Я ожидала его вместе с придворными дамами возле журчащих фонтанов. Наряды мои к тому времени стали столь роскошными, что, думаю, даже прусская Вильгельмина не побрезговала бы их надеть. Никому при дворе не дозволялось шить себе такие же платья.

Я стала столь блистательной особой, что, когда после заключения Ништадтского мира царь разыскал для меня моих братьев Скавронских, они явились в Екатерингофский дворец и только стояли, разинув рты, мяли в руках шапки и не знали, что сказать. Впрочем, и сам Пётр когда-то держался точно так же, когда впервые посетил курфюрстину Бранденбургскую. Я тоже не знала, о чём говорить с братьями. После нескольких неловких попыток завязать беседу я поручила их Анисье, и та занялась гостями. Братья остались при дворе, и теперь мы общаемся гораздо свободнее, особенно с Карлом, который по-прежнему любит лошадей.

Придворная жизнь утомительна, и когда тем летом царь собрался в Воронеж осматривать флот, я отправилась с Виллимом Монсом за город отдохнуть. Виллим был моим камергером, и это вполне могло служить объяснением, почему я взяла его с собой. Я чувствовала себя усталой и вялой, настолько, что даже любовные утехи меня не прельщали.

Мы провели вместе несколько дней. Дом, в котором мы остановились, стоял у воды — в окрестностях Петербурга от неё никуда не денешься. Однажды утром я увидела, как к берегу приблизилось судно. Это была царская яхта, но не прусская, а самая любимая Петром — та, которую много лет назад прислал ему английский король Вильгельм III после пребывания Петра в Англии, где он обучался корабельному делу.

На берег сошёл посыльный с письмом для меня. Я велела Монсу прочесть его вслух. Его светлые щёки вспыхнули румянцем, ресницы с золотистыми кончиками опустились, прикрыв глаза. Я не могла отвести от него взгляда — так он был прекрасен.

Вот что было в письме:
«Когда я вхожу в комнату и не нахожу тебя там, мне хочется выбежать прочь из дома. Без тебя всё кажется пустым».

Царь, должно быть, вернулся из Воронежа раньше, чем предполагалось. Я велела женщинам немедленно собрать мои вещи. Мы возвращались в Петербург.

Да, думаю, Пётр всегда любил меня. Когда он писал то письмо, ему было уже за пятьдесят. Вскоре он снова занемог: вернулась прежняя лихорадка, его давний враг, а вдобавок у него вышел камень, причинивший ему жестокие мучения. Я сидела возле него день и ночь, не отходя ни на шаг. В такие минуты он был для меня словно ребёнок.

Едва начав поправляться, Пётр, как всегда, настоял на том, чтобы встать с постели и отправиться смотреть спуск на воду одного из новых кораблей.
— Я совершенно здоров, совершенно здоров! — нетерпеливо твердил он.

После спуска корабля Пётр принялся праздновать вместе с командой, и, когда я узнала, что все они напились до предела, отправилась за ним.
— Пойдём, батюшка. Пора тебе домой.

Я поддержала его, приняв на себя часть тяжести его огромного тела, и он навалился мне на плечо. Пётр Алексеевич был весь из костей да мускулов, никогда не знал боярской тучности. Я понимала, что ему далеко не так хорошо, как он старается показать. Но лежать в постели он не желал и теперь, решив лечиться по-своему, отправился верхом через промёрзшие болота осматривать работы по рытью канала.

Он постоянно следил за строительством, потому что подневольные работники — тысячи крепостных, которых каждый год сгоняли сюда из родных деревень, — при первой возможности разбегались. Пётр же распоряжался ими, словно простой десятник. Он сам спускался в ров, показывал, как надо копать, следил, чтобы работа шла как следует, а потом возвращался домой в промокшей обуви.

На этот раз он даже не поехал прямо домой, а отправился в основанную им кузницу в Олонце, где принялся собственноручно работать у горна и весь обливался потом. На обратном пути он заметил у берега судно, попавшее в беду. Пётр сел в лодку и стал распоряжаться, объясняя матросам, как тянуть канаты. Но те не справлялись, и тогда он сам выпрыгнул из лодки в ледяную воду, доходившую ему до пояса, закрепил канаты и помог вытащить судно.

В ту ночь он спас команду, но сам снова заболел. И всё же, вернувшись в Петербург, пролежал в постели всего два дня.

Именно этот момент они выбрали, чтобы рассказать Петру о моей связи с Виллимом Монсом.

Страшнее всего было его молчание. Прежде он никогда не молчал. Много раз я видела его в ярости, видела и холодным, как тогда, с Алексеем. Но теперь он сдерживал свой гнев, и это было опаснее всего.

Я пыталась обмануть саму себя. Быть может, Пётр всё-таки ничего не знал. Ведь у него было столько других забот, которые могли отвлекать его от меня. Но две недели ничего не происходило. Целых две недели.

Однажды, по истечении этого срока, мы все собрались за ужином. Царь спросил, который час. Я взглянула на маленькие дрезденские часы, когда-то подаренные мне Петром, и ответила:

— Девять часов.

Я гордилась тем, что научилась разбирать цифры на циферблате.

Пётр выхватил у меня часы и принялся с такой яростью крутить стрелки, словно хотел их сломать.

— Нет! Нет! Уже полночь! — закричал он. — Всем пора спать!

Я удалилась в свои покои. Когда Пётр бывал в таком расположении духа, оставалось лишь повиноваться ему. На следующее утро Монс, вопреки обыкновению, не явился ко мне за дневными распоряжениями. Позднее я узнала, что его арестовали спустя всего несколько минут после моего ухода. Арестовали и Матрёну Балк.

По двору пустили слух:

— Брат с сестрой промышляли взятками. Брали подарки за то, что добивались милостей от императрицы для просителей.

Больше моё имя нигде не упоминалось. Я не произносила ни слова и ждала. Сколько раз прежде мне уже приходилось так поступать! Но теперь ничего другого мне не оставалось. Я не знала, что меня ожидает, и старалась ни о чём не думать.

Монса приговорили к смертной казни, а Матрёну — к ссылке. Позднее я узнала, что царь посетил Монса в тюрьме. На пальце у Виллима было золотое кольцо, которое я ему подарила. Пётр потрогал кольцо и спросил:

— Это ведь в знак любви, не так ли?

И вышел.

Двадцать восьмого ноября Монсу отрубили голову. В тот же день царь велел передать мне, что желает отправиться со мной на прогулку. Я оделась в меха, накинула тяжёлую бархатную шубу на подкладке, чтобы защититься от холода, и нарумянила щёки. Подойдя к саням, где меня уже ожидал муж, я, как обычно, улыбнулась, присела в реверансе и направилась к своему месту.

— Куда мы сегодня поедем? — спросила я, поскольку Пётр по-прежнему молчал.
— Сама увидишь.

Пётр хлестнул лошадей, и те побежали быстрее. Затем он придержал их: мы приближались к месту публичной казни. На морозе ещё стояли кое-где любопытные.

Передо мной, словно сцена на театральных подмостках, предстало обезглавленное тело Монса у плахи. На нём был знакомый мне светло-голубой камзол. По нему я и узнала мёртвого. Когда мы проезжали мимо, подол моего бархатного платья коснулся окровавленного атласа. Я почувствовала прикосновение мёртвого тела, твёрдого, словно дерево.

Я продолжала улыбаться. Вскоре даже заговорила о чём-то, но о чём именно — не помню и по сей день. Мы закончили прогулку и вернулись во дворец. Я по-прежнему любезно простилась с Петром. Все должны были видеть, что императрица улыбается, а значит, в слухах, ходивших прежде, не могло быть ни слова правды.

Когда я вернулась в свои покои, на каминной полке стояла банка с головой Монса, обескровленной и погружённой в спирт. Я сделала вид, будто ничего не заметила, сняла меха и бархатное платье и отдала всё служанкам, чтобы они стряхнули снег. Затем велела им затянуть меня в другое платье.

В ту ночь Пётр пришёл ко мне. Не знаю, ожидал ли он увидеть меня в слезах, терзаемой чувством вины, обезумевшей от ужаса, падающей в обморок или умоляющей о пощаде. Но ничего подобного не было. Я встретила его как обычно и спросила, не желает ли он вина.

— Нет, — угрюмо ответил он, не глядя на меня. — Сама пей, коли хочешь. Ты и без того слишком много пьёшь.

Немного погодя Пётр повернулся ко мне и спросил:
— Это ведь ты погубила ребёнка Кантемир?
— Да.

Я налила себе бокал вина и снова села. Между нами, на каминной полке, стояло это мертвенно-бледное нечто. Я продолжала понемногу отпивать вино и вести учтивую беседу, какую Пётр любил на ассамблеях.

— Давненько ваше императорское величество не навещали меня. Если, как говорят, вы намерены выдать нашу младшую дочь за французского короля, значит, при французском дворе должны будут признать и её мать. Елизавета прекрасно танцует, уж она-то не собьётся с шага. Я и сама умела бы так, кабы меня учили сызмальства. Из неё выйдет достойная королева, не правда ли? Быть может, когда-нибудь всё это и сбудется. Жаль только, что ваше императорское величество не желают выпить со мной. Не по-товарищески это, ну да воля ваша.

Внезапно Пётр с яростным рёвом вскочил и ударом кулака разбил венецианское зеркало. Осколки дождём посыпались на пол. Пётр Алексеевич стоял среди них, сверкая глазами. Кровь струилась из порезанной руки и раны на подбородке. Он впился в меня яростным взглядом.

— Вот что я сделаю с тобой, с... с тобой, со всеми твоими, ты...

Я увидела, что у него вот-вот начнётся один из его припадков. Поднявшись с места, я спокойно произнесла:

— Ты разбил дорогое зеркало, служившее украшением твоего дома. Ну что, стал ли от этого твой дом лучше?

Я отставила бокал с вином. Пётр стоял передо мной, весь дрожа и содрогаясь, и я почувствовала к нему такую жалость и такую любовь, каких не испытывала за всю свою жизнь. Но теперь первый шаг должен был сделать он, а не я. В эту минуту решалось всё: либо я потеряю его, а вместе с ним и собственную жизнь, либо обрету его навсегда.

Внезапно Пётр выругался, всхлипнул и протянул ко мне руки.

— Ах, Катюшка! Да какое всё это имеет значение, когда есть только ты да я?

В конце концов мы оказались в постели. Угли в жаровне догорали, и пламя уже не играло в осколках разбитого зеркала, прежде сверкавших на полу, словно рассыпанные рубины. Свечи почти догорели и больше не освещали ровным светом голову Монса, покоившуюся в сосуде со спиртом на каминной полке.

Но всё это уже не имело значения. В конце концов, на полях сражений мне доводилось видеть вещи и пострашнее. Важно было лишь то, что в моих объятиях лежал человек, подобного которому прежде не бывало и, я знаю, никогда больше не будет. Пётр Великий — исполин, гений, безумец, убийца, мой возлюбленный, единственный мужчина, достойный моей любви.

Я вспомнила нашу первую ночь в доме Алексаши и даже теперь невольно подумала: не станет ли эта ночь последней? Я хорошо знала, что жить ему осталось недолго. Но пока он жив, что бы он ни совершил по отношению к другим или ко мне самой, я останусь рядом с ним.

Уже несколько лет, быть может, со времени убийства Алексея, меня мучил один и тот же сон. Мне являлся неведомый зверь, на голове которого горели три свечи. Он говорил со мной на непонятном языке. Я рассказала об этом царю, и тот ответил:

— Мне тоже снится сон, и в нём кровь, всегда кровь. Она льётся и стекает с высоких стен, словно помои.

Но чтобы видеть сны, нужно спать, а Пётр Алексеевич в последнее время почти вовсе не спал. Его вновь охватила лихорадочная жажда деятельности, словно пламя свечи, которое перед тем, как погаснуть, вспыхивает особенно ярко.

Отчасти Пётр был занят избранием нового князя-папы Всешутейшего собора, поскольку прежний скончался. Устраивались выборы с расстановкой кресел, конклавом и непременным обычаем, по которому каждый голосующий должен был проглотить несколько ложек водки. Всё это, вместе с прочими церемониями, продолжалось две ночи и целый день. Позднее нового первосвященника с великими торжествами женили на вдове Зотова.

Затем наступило Крещение Господне, и состоялось освящение вод Невы. Здесь Пётр держался с подобающим достоинством, как и всегда во время водосвятия, ещё с молодых лет.

После этого в Зимнем дворце состоялся торжественный приём, за которым последовал пышный пир. В тот вечер царь, казалось, чувствовал себя хорошо. Но под утро он стал кричать от боли, и я послала за его лекарем.

— Придётся делать операцию, — сказал Лазаротти.

Итальянцы — хорошие лекари: у них лёгкая рука, и своё дело они знают.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила я.

Что бы ни предстояло, я решила остаться в комнате. Алексаша Меншиков и некто Репнин — они недолюбливали друг друга и соперничали за царскую милость — держали Петра за руки, пока лекарь делал разрез внизу живота, чтобы выпустить скопившуюся мочу. Она хлынула наружу вперемешку с кровью, но Пётр не издал ни звука. После операции оба показали мне свои запястья, покрытые синяками.

— Жалкое создание человек, — бормотал царь.

Наконец, после многих лет насмешек над Церковью, Пётр согласился, чтобы в соседней комнате освятили часовню. Через открытую дверь он мог видеть её из своей постели. Пришёл архиерей, Пётр исповедался и причастился Святых Тайн, но боль не утихала. Вскоре он уже не мог сдерживать криков.

Пах и бёдра его покрылись язвами, а задержавшаяся моча словно отравляла кровь. И всё же разум его оставался ясным. Думая о спасении души, он решил совершить доброе дело и повелел освободить всех заключённых, не повинных в преступлениях, караемых смертной казнью.

В тот же день над ним совершили таинство соборования. Приняв святое помазание, Пётр продолжал творить милосердные дела. Он повелел освободить всех военных заключённых, кроме убийц, а также простил дворян, бежавших от двора. Таких оказалось немало.

Даже теперь он не упускал из виду ни одной мелочи. День медленно клонился к вечеру, а я сидела возле него, слушая его крики. Я пыталась молиться за него, прося Господа избавить его от мучений.

Когда тусклое зимнее солнце поднялось к зениту и тени укоротились, Пётр попросил принести ему бумагу и перо.

Он попытался писать. Ему удалось вывести лишь несколько слов: «Отдайте всё…», но имени того, кому следовало всё отдать, он так и не написал. Тогда Пётр велел позвать Анну, нашу старшую дочь, на свадьбе которой обещал вскоре присутствовать. Она вошла в слезах. Думаю, он хотел продиктовать ей остальное, чтобы она записала, но к её приходу уже настолько ослабел, что не узнал её.

Мы радовались хотя бы тому, что мучения его прекратились. Быть может, Господь услышал мою молитву.

Пётр умирал. Вскоре тишину нарушил звон шпор гвардейцев. Один за другим они входили, отдавали честь и уходили. Следом явились сенаторы. Они неловко переминались у смертного одра, не произнося ни слова. Быть может, они ещё не верили, что на этот раз царь уже не поправится. Но я знала.

«Поверят, когда он умрёт, — думала я. — Вот тогда им будет о чём поговорить».

Какая-то часть моего сознания сохраняла ясность, и я понимала, о чём они думают.

Алексаша куда-то исчез. Несмотря на усталость, я невольно задумалась, куда он мог отправиться. Почти наверняка он вместе с Толстым или Репниным распоряжался гвардией, споря с ними о том, кому принадлежит право отдавать приказы.

«Пусть занимаются своими делами, — думала я. — Пусть решают что хотят».

Теперь у меня не оставалось ни времени, ни сил ни на что, кроме заботы о муже.
Больше Пётр не произнёс ни слова. «Верую, уповаю», — прошептал он напоследок, целуя распятие. Я всё повторяла про себя эти слова, постепенно переставая вдумываться в их смысл, не сводя глаз с лица Петра.

За окнами уже начинало смеркаться, и огоньки лампад под иконами озаряли небольшие участки стен. Взгляд царя застыл, дыхание стало хриплым и тяжёлым. Но он всё ещё боролся за жизнь. Всю свою жизнь он держал обеими руками, ковал её, гнул и подчинял своей воле, словно металл. И теперь не желал так просто с ней расстаться.

Лишь спустя много часов эта борьба прекратилась.
Когда всё кончилось, я закрыла его бедные, застывшие глаза. Это было последнее, что я могла для него сделать.

Говорят, Петра ненавидели. Но когда он уже лежал в гробу, случилось нечто странное. Я прежде рассказывала о Ягужинском, который когда-то был чистильщиком сапог. Теперь он принадлежал к новой знати, пировал и кутил вместе с Петром, служил ему то верно, то не слишком усердно и, как многие другие, не раз получал от него дубинкой.

И вот ночью он, рыдая, вошёл в церковь, сорвал с гроба покров, уселся на него верхом и принялся колотить по бокам, словно бил в барабан.

— Пётр Алексеевич, вернись, вернись! — кричал он во весь голос.

Он звал снова и снова, но ответа не было. Наконец пришли люди и увели его, всё ещё плачущего.

Конечно, Ягужинский был пьян. Но, быть может, всё-таки не все ненавидели моего мужа.

Но всё это случилось позднее. А тогда, когда я вышла из покоев, оставив священников молиться над телом только что скончавшегося Петра, меня уже поджидали прислужницы, чтобы облачить в положенный царице траур: прямое чёрное платье и плотную вуаль, скрывавшую лицо.

Я позволила им делать со мной всё, что полагалось. Какое это было облегчение — перестать быть кем-либо, стать просто женщиной под покрывалом, подобно затворницам старинного терема. Никто не мог видеть моего лица и глаз, никто не мог угадать моих мыслей, когда я вновь обрету способность думать. Пока же я не могла. Не могла ничего сделать по собственной воле. Быть может, завтра всё изменится. Но сейчас мне хотелось хотя бы на час остаться одной, укрывшись за своей вуалью.

Поэтому известие о том, что Меншиков желает меня видеть, вызвало во мне лишь раздражение. Я не хотела видеть никого.

— Ну что ещё? — спросила я, когда он вошёл.

Мне было безразлично, чего он хотел. Когда умирает часть твоей собственной жизни, наступает странная пустота, короткая передышка, прежде чем придёт полное осознание утраты, прежде чем поймёшь, что опустевшее кресло уже никогда никто не займёт.

Алексаша стоял передо мной, низко кланяясь и целуя мне руки.

— Полно тебе, — сказала я.

Мне хотелось, чтобы он поскорее ушёл. Но его поклоны и поцелуи пробудили во мне мысли, до сих пор словно оцепеневшие. Я невольно задумалась о том, кому теперь быть царём.

По праву престол должен был перейти к внуку Петра, юному Петру Алексеевичу, которого вместе с сестрой держали вдали от двора, в предместьях, и который никогда не появлялся при дворе. Пётр… Само это имя причиняло мне боль. Мальчику теперь, должно быть, лет десять — как много времени прошло! Значит, потребуется регентство.

Помню, один из шотландских военачальников, Роман Брюс, рассказывал мне, что в Шотландии на престоле постоянно оказывались малолетние короли, поскольку там почти всегда убивали отцов, и там есть библейское изречение: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок». То же самое могло случиться и в России. Никто не мог заменить покойного царя. Покойный царь… Мой муж умер.

Алексаша что-то говорил. Он сказал, что подкупил гвардию. Зачем? Я стала рассеянно прислушиваться. Каков бы ни был ответ, мне было всё равно. Двадцать лет я была женой одного человека, а теперь стала его вдовой. Как одиноко звучало это слово.

Мне захотелось вина. Может быть, велеть прислужницам принести вина мне и князю Меншикову? Не вызовет ли это скандала? Впрочем, мне было безразлично. Я хотела выпить.

— Репнин рассердился, — продолжал Алексаша. — Он спросил, кто посмел отдавать приказы гвардии, и ему ответили, что гвардия действует по повелению императрицы. Вам предстоит править, Екатерина Алексеевна. Вам нужно лишь принять приветствие гвардии, а обо всём остальном позабочусь я.

— Гвардии? — тупо переспросила я. Мысли мои всё ещё были заняты вином.

Кажется, я даже велела его принести, но Алексаша запротестовал:

— Нет, нет, нет, сейчас не до этого. Прежде всего вам нужно показаться гвардии. А уж потом мы объявим обо всём народу, с этим можно не спешить. Но сейчас вы должны пойти со мной. Снова наденьте вуаль. Пусть гвардейцы увидят вас такой, какой привыкли видеть. Им только это и нужно — увидеть вас и услышать, что вы согласны нами править.

— В качестве регентши? — с сомнением спросила я.

Я достаточно разбиралась в государственных делах, чтобы понимать: для этого потребуется избрание, учреждение регентского совета, и далеко не все могут с этим согласиться. Но ведь царю всего десять лет…

— Катя, ради Бога, пожалей меня! Ведь если ты не сделаешь, как я говорю, мне за сегодняшние дела головы не сносить! Умоляю тебя, ради всего святого, — он был человеком набожным, — пойдём со мной к гвардейцам. Только к гвардейцам, Катюша. А потом тебя оставят в покое. Бедная ты моя, как же ты устала! Скоро ты сможешь уснуть, Ваше Императорское Величество, когда выпьешь своего вина. Нет, нет, Катюша, никакого вина, пока не выйдешь к гвардии и не примешь её приветствия. Неужели ты хочешь, чтобы потом все говорили, будто ты явилась к гвардейцам с винным духом изо рта?

— Да чёрт тебя побери! Я в походах столько водки с солдатами выпила, сколько ты за всю свою жизнь не покупал! — сказала я и сама услышала собственный голос. Я словно возвращалась откуда-то издалека. — Ты хочешь, чтобы я стала императрицей? Да как же это возможно, чёрт возьми? Они не примут простую женщину из народа, бывшую…

— Ты лучше всех знала волю покойного царя. Ты была его ближайшей советчицей. После стольких лет рядом с ним никто не достоин занять его место больше, чем ты. Он сам помазал тебя на царство и короновал. Пойдём же со мной. Чёрт тебя побери, Катя, если ты не пойдёшь, Репнин и остальные прикончат нас обоих. Нам вместе либо выплыть, либо пойти ко дну, как было с самого начала, ещё со времён Слободы. Пойдём!

И я пошла с ним. Иного выхода я тогда не видела. Да и теперь, оглядываясь назад, не думаю, что можно было поступить иначе.

Гвардейцы стояли навытяжку, а я шла перед их строем и видела не безликую шеренгу солдат, а знакомое лицо каждого из них. Здесь были те самые ребята, с которыми я когда-то ездила верхом, которых подбадривала, с которыми пила и ела протухшую конину ещё под Астраханью. Были и другие, знакомые мне со времён войны на Балтике. Среди них были насильно забранные в солдаты, бродяги, беглые крепостные, потомственные офицеры и простые мужики, у которых дома остались жёны, а в походных лагерях — возлюбленные. И каждого из них я любила.

Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Но это были не слёзы скорби по умершему. Как и в день моей коронации, я переживала великое мгновение. Великое… для кого? Для бывшей прачки. Для старой шлюхи Шереметева и вдовы Петра.

Что ж, пока не найдётся кто-нибудь достойнее, я вполне им пригожусь. Пока юный Пётр Алексеевич не успеет выучиться всему, чему положено, насладиться детством и свободно узнать свой народ, как некогда узнал его дед. Когда придёт время, я назову его своим наследником, если в этом вообще будет нужда.

Но сейчас передо мной стояли мои родные солдаты, и я протянула к ним руки, как протянули бы их матери, жёны и возлюбленные. Алексаша Меншиков стоял позади меня. Он взял меня за руки и поднял их, чтобы я совершила торжественное двойное императорское приветствие. Гвардейцы встретили меня ликующими криками, и тогда я поняла: всё будет хорошо, по крайней мере, пока я жива. А что будет потом — одному Богу известно.

И вновь я слышу барабанный бой.

Быть может, Алексаша воображал, что я стану послушной пешкой в его руках, но он ошибался. У меня были собственные мысли и намерения, и далеко не всегда они совпадали с его замыслами. Ах, мой пирожник, ты ещё послужишь мне, как служил всегда.

Первое, в чём разошлись Алексаша и Толстой, был вопрос о возвращении детей ко двору. Думаю, Толстой опасался, что со временем юный Пётр Алексеевич отомстит ему за то, как обошлись с его отцом. У каждого из нас свои страхи.

Я велела привести ко мне Петра и Наталью. Поначалу они напоминали пойманных диких зверьков: в глазах таился страх, и они крепко держались за руки, словно это могло защитить их от опасности. Немало жестокости и пренебрежения выпало на долю этих детей.

Но вскоре, когда они немного пожили у меня, я стала за них спокойнее. Они перестали робеть, из глаз исчез испуганный взгляд, и, клянусь, за первую же неделю маленький Пётр словно подрос.

Из него должен выйти хороший царь. Я назначила Меншикова его воспитателем, хотя, разумеется, на деле обучением занимаются другие. Я часто вижусь с детьми, они доставляют мне много радости, и Елизавета относится к ним с добротой.

Анна по-прежнему любит своего голштинца, и я слышала, что она ждёт ребёнка. Дай Бог, чтобы роды прошли благополучно и дитя осталось живо.

Моя главная забота — простой народ. На нём держится Россия. Я хочу облегчить налоговое бремя: в последние годы царствования моего мужа подати стали непомерно тяжёлыми. А если удастся покончить с пошлинами и взятками, хотя в последнее я мало верю, — уже будет немало сделано.

Прожив столько лет рядом с Петром, я была бы дурой, если бы ничему у него не научилась, как однажды заметил мне Алексаша. И всё же он немало удивился, когда на днях я сказала:

— Пора положить конец войнам. Страна уже достаточно от них натерпелась, да и обходятся они слишком дорого.

Речь шла главным образом об этом неприятном английском короле Георге, который вновь принялся чинить нам препятствия на Балтике. Но для войны нужны две стороны, а мы воевать не станем. В России и без того довольно вдов.

Да, и турки, и англичане, и шведы вообразили, будто теперь, когда на престоле женщина, они смогут поступать с Россией как им вздумается. Но я ношу шапку Мономаха, принадлежавшую Владимиру, первому из древней династии, ту самую, которую носили все русские цари. И я употреблю свою власть ради мира.

Пусть мой муж завоевал империю, столь же обширную, как держава Александра Македонского. Но ведь населяют её простые люди, мужчины и женщины, которые хотят есть и пить, трудиться и смеяться, растить детей, не боясь, что однажды их придётся продавать на рынке, потому что в доме не осталось хлеба.

В России есть плодородная чернозёмная земля, и, если дать ей возможность, она принесёт богатый урожай. Моя задача — позаботиться о том, чтобы этот урожай был собран.

Я должна смотреть вперёд, а не оглядываться назад. И всё же порой призраки прошлого не оставляют меня. Я то и дело велю принести вина, надеясь заглушить одиночество и хоть ненадолго отогнать эти призраки. В вине я нахожу утешение.