Тайга забирает своё

Тайга не прощала шума. Она любила тишину — густую, хвойную, пахнущую прелым мхом и переспелой брусникой.

Старик Никифор сидел на стволе поваленной сосны. Ноги гудели. Рядом, положив тяжелую морду на его колено, сопел Витим — старый кобель, у которого от прежней охотничьей славы остались только рваное ухо да мудрые, слезящиеся глаза. Они понимали друг друга без слов. Оба отживали свой век здесь. В самой гуще Якутской тайги.

Перед ними лежала старая просека. Когда-то тут стучали топоры, ревели трактора, люди с матом и грохотом строили дорогу к дальнему прииску. Шум стоял на версты кругом. Никифор тогда был молод, горяч и искренне верил, что человек — полноправный хозяин этой глухомани.

Прошли годы. Прииск закрыли. Люди ушли так же быстро, как и пришли, оставив после себя лишь ржавое железо да пустые, покосившиеся бараки.

Никифор смотрел, как медленно, но уверенно тайга забирала свое. Дикий ольховник уже плотно сомкнулся над бывшей дорогой. Густой ивняк намертво заполонил глубокие колеи, скрыв под сочными зелеными лапами шрамы, нанесенные техникой. Все заровнялось. Под мягким, влажным ковром из зеленого мха и цепкого шеломайника навсегда исчезли последние следы человеческой суеты.

— Гляди-ка, Витим, — тихо прохрипел старик, погладив жесткую шерсть пса. — Весь зарос. И следа не осталось от их гордости.

Витим коротко вздохнул и дернул ноздрями. Ему, как и самой тайге, были не нужны чужие дороги. Ему нужен был этот сырой запах прелой земли, крик одинокой кедровки над головой и надежное тепло хозяина.

Природа не помнила зла. Она просто молча дышала, бережно укрывая зеленой памятью чужие ошибки и возвращая миру его первозданный, чистый покой.