1984 I

Я открыл глаза от едкого, выворачивающего наизнанку запаха гари и оглушительного, закладывающего уши звука — скрежета деформирующегося металла и шипения лопнувшего радиатора.
Голова раскалывалась, во рту отчетливо ощущался металлический привкус крови. Вокруг была кромешная тьма, разрезаемая фарами остановившихся на трассе машин. Первое, что я увидел прямо перед собой сквозь разбитое лобовое стекло — это огромный, грязный борт фуры, намертво перегородивший всю дорогу. Наша «десятка» почти по самую крышу ушла под полуприцеп.

Повернув голову влево, я похолодел. За рулем, неестественно откинувшись назад, сидел  мужчина. Его лицо было бледным, из рассеченного лба струилась кровь. Я никогда не видел его вживую во взрослом возрасте, но сразу узнал по старым, выцветшим фотографиям, которые мама хранила в альбоме.
Это был мой отец. Живой. Он тяжело, с хрипом дышал, его грудь едва заметно вздымалась, а руки все ещё намертво сжимали погнутый руль. Каким-то чудом удар пришелся не в водительскую сторону, а ровно по центру и чуть правее — туда, где теперь сидел я, зажатый покореженным пластиком приборной панели.
— Живой! Господи, сынок, ты живой! — раздался сзади истерический, сорванный плач.
Я обернулся, преодолевая дикую боль в шее. На заднем сиденье, прижимая к себе плачущего четырехлетнего ребенка, сидела моя мама. Молодая, испуганная, она тянула ко мне дрожащие руки, сквозь слезы умоляя кого-то о помощи.
В ту же секунду в моей голове со страшным скрипом провернулись шестеренки реальности.
Лексус. Вечерняя трасса мая 2026-го. Скорость 129 километров в час. Дурацкий фильм «1984», который мы только что посмотрели с пацанами... И удар, отправивший меня в темноту.
Водитель фуры попытался уйти от подрезавшего его лихача, грузовик развернуло поперек полосы,  у моего отца  не было ни единого шанса.
Снаружи послышались крики. Водители остановившихся машин подбежали к нашей искореженной «десятке», пытаясь монтировками отжать заклинившие двери.
— Слышишь, мужик, живой?! Терпи, сейчас МЧС вызовем! — кричал какой-то парень, заглядывая в салон. —  Тут парень на переднем тяжелый, его зажало!
Я посмотрел на отца. Его ресницы дрогнули, он повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня мутным, непонимающим взглядом.
— Папа... — прошептал я, и это слово обожгло мне горло. Я не произносил его почти двадцать лет.
Для меня отцом давно стал Владимир Андреевич, к которому я привык и которого искренне уважал. Но сейчас, глядя на этого человека, я почувствовал, как внутри меня рушится и заново собирается вся моя жизнь. Если отец выживет... Если врачи успеют, то в моей жизни не будет никакого Владимира Андреевича. Не будет той квартиры, в которой я вырос. Возможно, не будет и моей «Хонды», купленной на восемнадцатилетие. Все мои друзья, с которыми мы только что летели по ночной трассе — все они останутся в другой, стертой реальности.
Дверь с моей стороны с жутким скрежетом поддалась. Несколько рук подхватили меня, аккуратно вытягивая зажатые ноги из салона. Меня уложили на холодный весенний асфальт. Небо над головой было абсолютно чистым, усыпанным звездами — точно таким же, каким оно было несколько минут назад,  когда я заводил свой байк на стоянке у кинотеатра.
Из машины наконец помогли выйти маме. Она крепко прижимала к себе маленького меня — четырехлетнего испуганного мальчика, который смотрел на меня взрослого круглыми от ужаса глазами. Мама плакала, обнимая ребенка, и испуганно смотрела на то, как из разбитой кабины «десятки» спасатели аккуратно достают её живого мужа.
Вдалеке, разрезая ночную тьму красными и синими сполохами, выла сирена скорой помощи.
Я закрыл глаза, чувствуя, как сознание снова начинает ускользать от потери крови. Я не знал, проснусь ли я снова в больничной палате 2026 года, где всё осталось по-прежнему, или моя история теперь переписана навсегда, и я застрял в прошлом, спасши своего отца ценой собственной реальности.

Я очнулся. Солнечный свет резал глаза, а в голове еще звенел гул той страшной аварии. Но боли не было. Я проснулся утром в какой-то постели, но, едва протерев глаза и оглядевшись, я совершенно не узнал своей комнаты.
Что за прикол?
На письменном столе лежали толстые тетради в клетку и какие-то незнакомые учебники. На стене висел огромный плакат группы AC/DC. Рядом, на тумбочке, громоздко устроился древний аппарат с огромными катушками пленки, а на полу стояли две огромные, массивные колонки S90. На стуле аккуратно висела рубашка с коротким рукавом и двумя нагрудными карманами, а на сиденье лежали джинсы. Блин, они были такого странного синего цвета, как в старых фильмах.
Ничего не понимая, я осторожно подошел к двери. Вокруг стояла полная, непривычная тишина. Так же тихо я вышел в коридор. Первое, на что наткнулся взгляд — висящие на стене часы с цепочками, к которым крепились тяжелые груза. Часы размеренно, гулко тикали, показывая половину девятого.
Я начал медленно обходить квартиру. В спальне была аккуратно застелена широкая кровать. А когда я зашел в гостиную, у меня перехватило дыхание. Там стояла точь-в-точь, как во вчерашнем дурацком фильме «1984», лакированная стенка, квадратный стол и тумбочка с деревянным телевизором. Вся мебель была покрыта  лаком, она была абсолютно гладкой и ярко отражала пробивающийся сквозь тюль утренний солнечный свет. Я автоматически завертел головой в поисках пульта, но нигде его не нашел. Как этот ящик вообще включается?
В полном ступоре я вернулся на кухню. Там стоял низкий, пузатый холодильник, из стены сиротливо торчала раковина, а на небольшом столе красовался электрический самовар. Но добило меня другое. На стене висел толстый отрывной блокнот. Это был календарь.
Я подошел ближе, вгляделся в буквы и замер. На листке четким черным шрифтом было выведено: 16 мая 1984!
От осознания дикого абсурда происходящего у меня подкосились ноги. Я бросился к лакированной стенке и начал лихорадочно открывать секции. Одна из дверец оказалась заперта на ключ. Я завертел головой, поискал глазами и увидел на стеклянной полочке небольшую вазочку. Быстро раздвинув  стекла, я запустил туда руку и достал маленький ключ.
Замок щелкнул. Я открыл последнюю дверцу — внутри ровными стопками лежали документы, какие-то странные, непривычные на вид деньги и круглая шкатулка, доверху набитая разномастными пуговицами. Наплевав на всё, я вытащил из стопки паспорта с незнакомой мне красной обложкой и крупной надписью СССР.
Дрожащими пальцами я раскрыл первый. С фотокарточки на меня смотрел совсем молодой дед, во втором — такая же молодая бабушка. Но сердце бешено заколотилось, когда я взял в руки третий паспорт, самый новенький, еще не потрепанный, всего с одной-единственной фотографией.
Это был документ моего отца.
Я обессиленно упал на диван, выронив паспорта из рук, и осторожно пощупал голову. Кожа была целой, пальцы не нащупали ни крови, ни швов. Вроде бы всё нормально, никакой повязки нет. Но ведь я же отчетливо, до мельчайших деталей помню, как вчера после этого провального фильма мы с пацанами завели байки, как я мчался первым по вечерней трассе... И этот чертов «Лексус», который из правого ряда вдруг резко повернул на разворот через сплошную. Я до сих пор видел перед глазами  испуганное, бледное лицо водителя в боковом стекле за долю секунды до того, как влетел в него на полной скорости. А потом — пустота. И авария с «десяткой» в 2004-м, которая теперь казалась то ли вторым слоем кошмара, то ли промежуточной станцией.
Я медленно поднял голову. Солнечный свет упал на зеркала, встроенные в глубине  стенки. Я подошел ближе и замер, всматриваясь в  отражение.
Из глубины зеркала на меня смотрел парень с взъерошенными волосами, тонкими чертами лица и упрямым подбородком. Я был Юркой. Своим собственным отцом. Погибшим в моем будущем, но шестнадцатилетним и абсолютно живым здесь, в мае 1984 года.