На краю Вселенной. Портвейн из 1978-го

Глава 1. Лифт, который не туда

Всё началось, как всегда, с Заглушкина.
Это уже становилось закономерностью. Если в Заречном что-то ломалось, падало, взрывалось или просто шло не так, — в девяноста случаях из ста рядом оказывался Василий Петрович Заглушкин с отвёрткой и очень честным выражением лица. А в оставшихся десяти случаях он оказывался чуть позже, но с тем же выражением.
На этот раз история началась с импортного смесителя.
Смеситель был немецкий. Блестящий, никелированный, с двумя вентилями и такой аккуратной надписью на боку, что Заглушкин сначала даже постеснялся к нему прикасаться. Но потом вспомнил, что он сантехник, что его вызвали, что за работу заплатят, и — прикоснулся.
Смеситель не выдержал прикосновения.
Точнее, не выдержала резьба. Она сорвалась с тихим, но очень укоризненным звуком, который на немецком, наверное, означал бы «ну что ж вы так».
— Ой, — сказал Заглушкин.
Он стоял в ванной трёхкомнатной квартиры на девятом этаже девятиэтажки, держал в руках то, что осталось от смесителя, и думал о жизни. Вода в ванной уже была отключена — на всякий случай, заботливо, заранее, потому что Заглушкин был человеком опытным и знал: перед тем как что-то чинить, лучше перекрыть. В итоге перекрыли воду, но не спасли смеситель. Такой вот баланс.
Хозяин квартиры, директор городского продовольственного рынка Ашот Грачик — мужчина солидный, с золотым зубом и очень серьёзным взглядом, — стоял в дверях ванной и молчал. Молчал он красноречиво. Так молчат люди, которые уже всё поняли, но ещё надеются, что это шутка.
— Ашот Георгиевич, — начал Заглушкин. — Тут такое дело…
— Я вижу, — сказал Ашот.
— Оно само.
— Само, — повторил Ашот. — Конечно, само. У меня всё само. Смеситель сам сломался. Вода сама отключилась. Ты сам стоишь с моим смесителем в руках и говоришь, что оно само.
— Ну, — Заглушкин замялся, — почти.
Ашот вздохнул так тяжело, что у него, кажется, слегка задрожал золотой зуб.
— Вася. Ты понимаешь, сколько этот смеситель стоил?
— Много?
— Очень.
— Очень много?
— Очень-очень.
Заглушкин посмотрел на смеситель. Тот выглядел дорого даже в разобранном виде.
— Я починю, — сказал он. — Или достану такой же.
— Вася.
— Честное слово.
— Вася. — Ашот подошёл ближе. — Я тебе честное слово уже слышал. В прошлом году. Когда ты мне люстру вешал. Она упала.
— Она не упала. Она… спустилась.
— Она упала, Вася. Прямо мне на стол. Где гости сидели.
— Гости не пострадали.
— Гости ушли, Вася. Все ушли. И больше не приходят.
Заглушкин вздохнул. История с люстрой была его личной болью. Люстра действительно упала — но не потому, что он плохо вешал, а потому, что потолок в квартире Ашота был старый и не выдержал веса нового осветительного прибора. Но разве это объяснишь человеку, у которого упала люстра?
— Я всё исправлю, — сказал Заглушкин. — Вот увидите. Смеситель будет как новый.
— Он не будет как новый, — устало сказал Ашот. — Он будет как сломанный. Потому что он сломан. Ты его сломал.
— Я найду такой же.
— Где?
— Ну… — Заглушкин задумался. — Где-нибудь.
— Где-нибудь, — повторил Ашот. — В Заречном нет импортных смесителей. В Заречном вообще нет импортного. В Заречном есть только то, что было, и то, что привезли в прошлом году. А импортного нет.
— Значит, будет.
— Вася.
— Ашот Георгиевич.
— Вася, иди уже. — Ашот махнул рукой. — Иди. И забери это, — он показал на смеситель. — Чтобы я его не видел. И чтобы ты его не видел. И чтобы он вообще перестал существовать в моей жизни.
Заглушкин аккуратно собрал остатки смесителя, завернул в тряпочку и убрал в сумку.
— Я вернусь, — сказал он. — С новым.
— Лучше не возвращайся, — ответил Ашот. — Лучше просто пришли по почте.
— У нас почта плохо работает.
— Вот именно. Пусть плохо работает.
Заглушкин вышел из квартиры. Вызвал лифт. Лифт приехал. Заглушкин вошёл.
И вот тут всё и началось по-настоящему.
________________________________________
Кабина лифта была обшарпанная. На стенке — надпись «ЗДЕСЬ БЫЛ ВИТЯ», сделанная, судя по цвету и настроению, ещё в прошлом веке. Чуть ниже — фанерная табличка «НЕ КУРИТЬ», давно заклеенная изолентой. Ещё ниже — царапины в форме сердечка, в котором кто-то очень старательно и очень безнадёжно вывел «Л+В».
Заглушкин нажал на кнопку первого этажа. Лифт тронулся.
Он стоял, держал в руках сумку со сломанным смесителем и размышлял о жизни. О том, что сантехник — это не профессия, а судьба. Что у каждого сантехника есть свой Ашот. Что импортная техника — это не для людей, а для инопланетян, которые умеют с ней обращаться.
И тут прямо из воздуха, посреди кабины, появился мужчина.
Заглушкин замер.
Мужчина тоже замер.
Это был человек лет пятидесяти, в слегка нелепой одежде, которую в Заречном никто бы не купил — слишком гладкой, слишком одинаковой, без единой картинки или надписи. Лицо у него было обычное, но какое-то… как бы это сказать… будущее. Как будто он уже видел всё, что только можно увидеть, и теперь ему просто очень хочется сесть.
Мужчина огляделся. Посмотрел на пол. Посмотрел на Заглушкина. Посмотрел на сумку в руках Заглушкина. И в его глазах отразилось непонимание, которое бывает у человека, когда он ожидал одно, а получил другое — причём другое это стояло перед ним с кактусом за воротом.
Заглушкин кашлянул. Мужчина кашлянул. Наступила пауза, которую в приличных домах заполняют разговором о погоде, а в неприличных — молчанием. В лифте было не прилично и не неприлично. В лифте было просто тесно.
Заглушкин приветственно кивнул и сказал единственное, что пришло в голову:
— Здрасьте!
— Здравствуйте, — ответил незнакомец на удивление правильным русским.
Это был, разумеется, Антон Андреевич Завтраков. Пришелец из далёкого будущего. Изучающий, как сработает новая модель портативного «пульта управления временем», которую он купил в дальней галактике за три годовых оклада и пятилетнюю гарантию, которая, вероятнее всего, уже закончилась. Завтраков планировал появиться, осмотреться и исчезнуть. В этом был весь смысл эксперимента — проверить, работает ли новая модель так, как обещали в магазине.
Появился. Осмотрелся. А исчезнуть не успел.
Потому что лифт, проходя где-то между пятым и четвёртым этажами, вдруг дёрнулся. Остановился. Сделал паузу, которую в театральных кружках назвали бы «многозначительной», а в кружках сантехников — «ну вот опять». И полетел вниз.
Пульт вырвался из рук Завтракова. Заглушкин выпустил смеситель. Смеситель издал звук, который в Германии, наверное, обозначал бы «ну что ж вы так», но уже совсем с другой интонацией. Все трое — Заглушкин, Завтраков и смеситель — на несколько секунд испытали состояние невесомости и одновременно ощущение, что жизнь проходит перед глазами, причём в ускоренном режиме, потому что лифт падал быстро, а падать быстро — это ремесло.
Заглушкин успел подумать: «Ашот Георгиевич был прав».
Завтраков успел подумать: «Гарантия-то ещё действовала».
Смеситель успел подумать: ничего не успел, потому что смесители не думают, а если бы думали, то точно пожелали бы работать на заводе, а не в Заречном.
Потом всё шмякнулось о дно шахты.
________________________________________
Первым в себя пришёл Заглушкин.
Он лежал на спине, смотрел в потолок кабины и понимал, что ноги его не слушаются. Хоть это и было нормально для человека, который только что починил смеситель и упал в лифте, всё равно было неприятно. Он попробовал пошевелить левой ногой. Нога отозвалась болью. Он попробовал правой. Правая отозвалась такой же болью, но с другой стороны, что было уже прогрессом.
— Живой? — раздался голос откуда-то слева.
Заглушкин повернул голову. Рядом сидел незнакомец с пультом в руках. Пульт мигал. Мигал как-то неправильно — не так, как обычно, а как-то иначе, — но мигал. Лампочки в нём горели, но по-другому. Не как раньше. А как теперь.
— Вроде живой, — сказал Заглушкин. — А вы кто?
Незнакомец посмотрел на него. Потом на пульт. Потом снова на Заглушкина.
— Антон Андреевич, — сказал он. — Из будущего.
— А я — Василий Петрович. Из сантехники.
Они посмотрели друг на друга. Оба понимали, что разговор идёт в важном направлении, но куда именно — не понимали.
— Из какого будущего-то? — спросил Заглушкин.
— Из далёкого.
— Из какого?
Завтраков задумался.
— Лет через двести.
— Это как?
— Что — как?
— Ну, как это? — Заглушкин попытался изобразить. — Как это вообще? Хорошо там?
Завтраков посмотрел на пульт.
— Пока не знаю. Я в первый раз так далеко.
— А-а. — Заглушкин кивнул и тут же пожалел, потому что голова отозвалась болью. — А я тут работаю. Сантехником. Только у меня смеситель сломался.
— А у меня пульт, — сказал Завтраков.
— Может, поменяемся?
— Не надо.
Наверху зашумели. Сбежался весь двор.
________________________________________
К вечеру во дворе девятиэтажки было людно, как на ярмарке в выходной — разве что без шатров и каруселей, но зато с милицией и скорой.
Приехала полиция — участковый Степан, мужчина основательный, в форме, которая сидела на нём так, будто её шили на другого человека, но на очень хорошего человека. Приехала ремонтная бригада — двое мужиков в оранжевых жилетах, которые долго смотрели в шахту лифта, переглядывались и объясняли друг другу, почему так бывает. Один из них, самый старший, сказал: «Ну, бывает». Второй, самый младший, сказал: «И не такое бывает». На том и порешили.
Приехала скорая — фельдшер с бинтами и чемоданчиком. Фельдшер осмотрел всех. Все смотрели, все записывали, все делали вид, что понимают.
Участковый Степан опросил пострадавших.
— Что произошло? — спросил он Заглушкина.
— Ну, ехали мы, — сказал Заглушкин. — Ну, упали.
— Как упали?
— Ну, вот так. Как обычно.
Степан записал: «Как обычно».
Потом опросил Завтракова.
— Что произошло?
— Я не помню, откуда я, — честно сказал Завтраков.
Степан посмотрел на него. Потом на Заглушкина. Потом на ремонтников. Потом на фельдшера. Фельдшер пожал плечами: мол, бывает.
— Обрыв троса, — сказал Степан, закрывая папку. — По причине естественного износа. Лифт закрыть на ремонт. Пострадавших отпустить домой.
Лифт закрыли. Пострадавших осмотрели.
Медики сказали Заглушкину:
— Будете хромать две недели.
Заглушкин кивнул. Это было лучше, чем навсегда.
Медики сказали Завтракову:
— У вас лёгкое сотрясение. Немножко тошнит, немножко болит голова. Ничего страшного. Само заживёт.
Завтраков кивнул. Ему понравилось, что тут так говорят про сотрясение. В его будущем за такое выставляли счёт на три месяца и предлагали платную страховку.
Кузьмич, который всё это время стоял рядом с метлой и слушал врачей со всё возрастающим скептицизмом, в конце концов плюнул в сторону медицины.
— Тьфу, — сказал он. — Сами не знают, что говорят. «Само заживёт». Как же, заживёт. Если бы оно само заживало, я бы тут не стоял с метлой. Я бы уже был министром.
— Кузьмич, — сказал Степан.
— Что Кузьмич? Я правду говорю. Пойдёмте, — он повернулся к Заглушкину и Завтракову. — У меня к гаражам. Там и полечимся.
— Чем? — спросил Заглушкин.
— Тем, чем надо, — сказал Кузьмич. — Тем, что помогает. Тем, без чего вы тут все не мужики, а жертвы обстоятельств.
Завтраков сначала не хотел идти. Потом подумал и пошёл. Потому что выбора у него особого не было. Пульт не работал. Голова болела. А в этом человеке с метлой была какая-то уверенность, которая, как известно, дорогого стоит.
Заглушкин тоже пошёл.
А Степан остался стоять у подъезда, смотрел им вслед и думал о том, что в этом дворе никогда не бывает скучно. И что если бы ему платили за каждое такое дело, он бы уже был полковником. Или, по крайней мере, Ашотом.


Глава 2. Лекарство

В автосервисе их встретил Гена.
Он как раз вытирал руки тряпкой — только что закончил с чьими-то «Жигулями», у которых, по словам владельца, «что-то стучит», — и, когда увидел Заглушкина с чужаком, отложил тряпку в сторону. Тряпка была серая, но когда-то, судя по всему, была красной. В Заречном всё когда-то было другим.
— Это что? — спросил Гена, глядя на Завтракова.
— Сам не знаю, — честно сказал Заглушкин. — Появился в лифте. Говорит, из будущего.
Гена посмотрел на Завтракова. Завтраков посмотрел на Гену. Гена прищурился — так, как прищуриваются люди, которые привыкли проверять механизмы, а не слова.
— Из какого? — спросил он.
— Из далёкого, — ответил Завтраков. — Лет через двести.
Гена помолчал. Потом обошёл Завтракова кругом. Потом посмотрел на его ботинки. Ботинки были гладкие, одинаковые, без шнурков и без единой царапины. В Заречном таких не носили. В Заречном носили то, что ноское, а это значит — то, что уже ношеное.
— И что, там всё работает? — спросил Гена.
— Что всё?
— Ну, техника. Механизмы. Пульты управления временем.
Завтраков задумался. Вопрос был неожиданный, но по существу.
— Работает. Только вот этот, — он показал на пульт, — сломался.
Гена взял пульт. Повертел в руках. Пульт был гладкий, тёмный, с маленьким экраном и несколькими лампочками, которые мигали с явным раздражением. Гена открыл на нём отсек, заглянул внутрь. Поцокал языком — так, как цокают мастера, когда видят работу коллеги.
— Тут всё не по-людски, — сказал он наконец.
— Как это? — не понял Завтраков.
— Не по-людски. У нас всё понятно: вот винт, вот гайка, вот провод. А у вас — вот какая-то штука, вот какая-то другая штука. И всё мигает. Зачем мигает?
— Для красоты.
— Для красоты не надо. Для красоты — это когда вывеска. А в механизме красота — от лукавого.
Заглушкин слушал это и кивал. Он был согласен с Геной полностью. В его собственной практике тоже было много случаев, когда красота мешала работе. Особенно в сантехнике.
— Надо посмотреть, — сказал Гена. — Может, починю.
— А вы можете? — удивился Завтраков.
— Я всё могу, — сказал Гена скромно. — Мне тут уже все доверяют.
— А если не сможете?
— Тогда скажу честно. Я не Ашот.
— А кто такой Ашот?
Гена и Заглушкин переглянулись.
— Долго рассказывать, — сказал Заглушкин.
Гена унёс пульт в глубь гаража, к верстаку, где у него было всё разложено по полочкам, по баночкам и по коробочкам — система, которую он завёл с первого дня и которой очень гордился. Заглушкин остался с Завтраковым. Кузьмич, который всё это время молча стоял у входа с метлой, вдруг встрепенулся.
— Так, — сказал он. — Я сейчас.
— Куда? — спросил Заглушкин.
— За лекарством.
— Каким?
— Тем самым, — загадочно сказал Кузьмич и ушёл.
Он вернулся через двадцать минут. В руках у него была бутылка, у которой не было этикетки, но был очень серьёзный вид. Такие бутылки в Заречном называли «из-под веника», и их содержимое никогда не проверяли на соответствие ГОСТу, потому что ГОСТ был не про это.
— Ну что, — сказал Кузьмич, — за знакомство?
Заглушкин с Завтраковым выпили. Заглушкин закашлялся, но сразу перестал хромать — то есть ноги всё равно болели, но теперь болели как-то веселее, с привкусом приключения. Завтраков выпил и сразу перестал помнить, откуда он. Впрочем, он и до этого не очень помнил.
Гена пить отказался. Он был не из тех, кто пьёт неизвестно что, когда рядом есть работающий механизм. Тем более механизм был неработающий, и это ещё сильнее его беспокоило.
— Я лучше пультом займусь, — сказал он.
— Дело твоё, — согласился Кузьмич. — Только не занудствуй.
— Я не занудствую. Я работаю.
— Вот и работай. А мы… — Кузьмич поднял бутылку, — а мы тебе не мешаем. Мы тебя морально поддержим.
Моральная поддержка в Заречном имела конкретный вкус и очень редко заканчивалась на первой бутылке.
Заглушкин с Завтраковым выпили ещё. Потом ещё. Потом, когда первая бутылка закончилась, Кузьмич сходил за второй.
К вечеру в гараже стало шумно.
— А вот скажи мне, — говорил Кузьмич Завтракову, — там, в будущем, дворники есть?
— Есть, — сказал Завтраков.
— И что они делают?
— Они не дворники. Они операторы по очистке территорий.
— Это как?
— Ну, они не метут. Они управляют роботами, которые метут.
Кузьмич задумался. Потом посмотрел на свою метлу. Метла была деревянная, старая, обмотанная синей изолентой. Она видела многое.
— А роботы-то хорошо метут? — спросил он.
— Хорошо. Только они не понимают, что такое мусор.
— А что такое мусор?
— Ну… — Завтраков задумался. — Мусор — это то, что надо убрать.
— Логично.
— Но роботы убирают всё. И то, что надо. И то, что не надо. Они не разбираются.
Кузьмич снова задумался.
— А ты их не любишь, — сказал он. — Роботов этих.
— Не люблю.
— Это правильно. — Кузьмич поднял бутылку. — За нелюбовь к роботам!
Они выпили. Заглушкин, который до этого молчал, вдруг посмотрел на пульт.
— А это, — сказал он, — точно работает?
— Что? — не понял Завтраков.
— Ну, пульт. Он в прошлое ходит?
— Ходит. Только в одну сторону.
— В какую?
— В прошлое. Я же говорил.
— А обратно?
— Из прошлого — обратно. Но из настоящего — нельзя в будущее. Только назад.
Заглушкин задумался. Потом посмотрел на Кузьмича. Кузьмич посмотрел на Заглушкина. У обоих в глазах загорелся один и тот же огонёк, который в Заречном называли «ой, а что если».
________________________________________
Гена поднял голову от пульта ровно в тот момент, когда этот огонёк уже перешёл в стадию «решено».
— Всё, — сказал Гена. — Я разобрался.
Все обернулись.
— Что — всё? — не понял Заглушкин.
— Я разобрался, — сказал Гена. — Пульт работает. Только в одну сторону. В прошлое. В будущее он не ходит. Не может. Там что-то сгорело. А деталей таких у меня нет. Я такое не чиню. Я такое даже не видел.
Завтраков посмотрел на него. Медленно. Как человек, которому через пять минут скажут, что его квартира сгорела.
— То есть… я не смогу вернуться? — спросил он.
— Не сможешь, — подтвердил Гена. — В будущее он не ходит. Только назад. И только тем, кто в нём находится.
— А в прошлое?
— В прошлое — ходит. Сколько угодно. Хоть в семьдесят восьмой, хоть в пятидесятый.
Завтраков задумался. Потом махнул рукой.
— А, — сказал он. — Да и ладно.
Кузьмич навострил уши. Огонёк в его глазах превратился в целый костёр.
— В смысле — ладно? — переспросил он.
— Ну, — Завтраков уже слегка заплетался, — в моём времени… там… плохо.
— Как плохо?
— Экология плохая. Воздух фильтрованный. Продукты невкусные. Всё синтетическое. Люди друг друга не знают, каждый сам по себе. А здесь, — он обвёл рукой гараж. — Здесь хоть кто-то про тебя заботится. Даже если ругает.
Кузьмич загорелся.
— Слушай, — сказал он. — А это, — он ткнул в пульт, — работает? Ну, в смысле, если мы все втроём в него войдём, нас перенесёт?
— Перенесёт, — сказал Гена. — Только я не советую.
— А я не спрашиваю совета, — сказал Кузьмич. — Слушай, Завтраков. Друг. Ты же не против небольшой… экспедиции?
Завтраков посмотрел на него. На пульт. На пустую бутылку. И понял, что не против. Впервые за долгое время.
— Куда? — спросил он.
— В семьдесят восьмой, — сказал Кузьмич. — У нас тогда портвейн был. «Солнцедар» не тот, а вот «семьсот семьдесят седьмой» — это вещь. Ты не пробовал?
— Нет.
— Вот и я о том же. Пойдём, попробуем. Через час вернёмся.
Заглушкин встал. Он уже не хромал так сильно. С кактусом за воротом он выглядел как человек, который готов к приключениям, но ещё не понял, к каким именно.
— Я с вами, — сказал он.
— А ты уверен? — спросил Завтраков.
— Я в лифте уже упал, — сказал Заглушкин. — Мне терять нечего.
Кузьмич обрадовался.
— Значит, так, — сказал он. — Сначала я сбегаю к бабе Зине. У неё там банка. Она на дачу копила.
________________________________________
Баба Зина жила на первом этаже третьей пятиэтажки и копила деньги на дачу.
Но не на ту дачу, которую можно купить. А на ту, которую нужно копить. То есть на государственную, по очереди, с документами и с каждым годом всё дальше и дальше от реальности. Банка с деньгами всё тяжелела, а очередь всё не подходила. В этом была вся баба Зина: копила на что-то, что, возможно, никогда не случится, но копила упорно, аккуратно и с полным осознанием, что это правильно.
Деньги в банке были старые, ещё советские. Рубли, трёшки, пятёрки, десятки и несколько червонцев, которые баба Зина хранила отдельно, потому что они были «серьёзные». Банка стояла в шкафу, за вареньем. Варенье было трёх видов: вишнёвое, абрикосовое и то, которое «уже не помню, но, наверное, вкусное». Банка стояла за всеми тремя.
Кузьмич знал про банку. Знал, где она стоит. Знал, что баба Зина туда не лезет, потому что «на дачу» — это в её понимании было что-то глубоко отдалённое, почти космос.
Он постучал в дверь.
— Зина!
— Чего тебе?
— Открой.
— Пьяный?
— Нет. Почти.
Баба Зина открыла. Кузьмич заглянул ей в глаза. В глазах у него было что-то такое, отчего баба Зина сразу поняла: сейчас будет разговор, после которого ей придётся либо согласиться, либо выгнать его навсегда. И скорее всего — согласиться.
— Зина. Дай место. Нужно.
— Какое место?
— В банке.
Баба Зина замерла.
— В какой банке?
— В той, где ты деньги держишь. Старые.
Баба Зина смотрела на него долго. В этом взгляде было и подозрение, и удивление, и очень много того, что в Заречном называли «баба Зина сейчас что-то скажет, лучше сесть».
— А зачем тебе?
— Надо.
— Надо — это не ответ.
— Надо, Зина. Дело государственное.
— Государственное, — повторила баба Зина. — Кузьмич, ты в прошлый раз говорил, что дело государственное, когда у Никифорова машину чинил. После этого она у него месяц не заводилась.
— Это не я. Это Никифоров.
— Это ты, Кузьмич. Ты.
— Я не буду спорить. — Кузьмич приложил руку к груди. — Я просто прошу. Два червонца. Отом потом.
— А откуда?
— Из будущего.
Баба Зина задумалась. Потом махнула рукой.
— Тьфу ты. На, — она достала из шкафа банку. Банка была трёхлитровая, из-под огурцов, полная бумажек. — Только вернёшь.
— Верну, — сказал Кузьмич.
Он взял два червонца. Двадцать рублей. По тем временам — деньги. По этим временам — сокровище.
— Всё, — сказал он. — Я пошёл.
— Куда пошёл?
— В семьдесят восьмой.
Баба Зина долго смотрела ему вслед. Потом закрыла дверь. Потом открыла её снова.
— Кузьмич! — крикнула она вдогонку. — Ты если пьёшь там — не забудь вернуться!
— Не забуду, — отозвался Кузьмич. — Я же не в будущее. Я же в прошлое.
— Ещё хуже, — пробормотала баба Зина и закрыла дверь окончательно.
________________________________________
В семьдесят восьмой год они втроём вошли, держась за пульт.
Ощущение было как в лифте, только наоборот. Тогда они все падали, а теперь их как будто подхватило и понесло. Заглушкин зажмурился. Завтраков зажмурился. Кузьмич не зажмурился, потому что ему было интересно. Он всю жизнь смотрел вперёд, и вот наконец — посмотрел назад. Это было волнительно.
Они вышли у гаражей, только гаражей тех времен. Гаражи были там же, но другие. И воздух другой. И небо как будто чище. И даже метла у местного дворника выглядела как-то основательнее.
Кузьмич посмотрел по сторонам. Потом пошёл к магазину. Шёл он так уверенно, будто всю жизнь тут жил. Может, и жил. Время — вещь странная.
Через полчаса вернулся с ящиком бутылок.
— «Семьсот семьдесят седьмой», — сказал он с гордостью. — Настоящий. Тот самый.
— Это сколько? — ужаснулся Заглушкин.
— Двадцать бутылок.
— А деньги?
— А деньги — червонцы. Двадцать рублей. Как раз.
— А бабе Зине что скажем?
— Скажем, что потратили. Она не считает. Ей на дачу. А мы — на здоровье. Одно другому не мешает.
Заглушкин задумался.
— А если вернём?
— А вернём — тогда вообще хорошо. — Кузьмич улыбнулся. — Скажем, что привезли ей с дачи. Портвейн.
— Портвейн — это не с дачи.
— У нас в Заречном всё с дачи. Даже то, что из магазина.
Они вернулись через час.
Ящик поставили на верстак у Гены. Гена посмотрел на него.
— Что это?
— Портвейн, — сказал Кузьмич. — Настоящий. Из прошлого.
— А вы уверены, что он не испортился?
— Он не испортился! — возмутился Кузьмич. — Он же только что оттуда! Он как новый!
Гена вздохнул. Он уже понял, что спорить с Кузьмичом бесполезно. И что пить он всё равно не будет, потому что кто-то же должен присматривать за пультом. Но пульт был в порядке, и Заглушкин с Завтраковым уже открывали первую.
________________________________________
После пятой бутылки Заглушкин стал меньше хромать.
А у Завтракова вернулась память.
Он вспомнил, что в далёком будущем его никто не ждёт. Что там отвратительная экология, невкусные продукты и люди, которые друг друга не знают. И что он сам давно уже никого не ждёт. Что жить там — это как стоять в лифте, который всё время едет вниз, и даже не падать, а именно ехать, медленно и по расписанию.
А здесь, в Заречном, было как-то по-другому. Здесь лифты падали, портвейн был настоящий, сантехники были невезучие, но честные, а дворники — с метлой и философией. Здесь всё было как-то серьёзнее и одновременно смешнее. И это было хорошо.
— Слушайте, — сказал он. — А можно я тут останусь?
Кузьмич задумался.
— Где — тут?
— Ну, здесь. В Заречном.
Кузьмич посмотрел на Заглушкина. Заглушкин посмотрел на Кузьмича. Потом оба посмотрели на Гену.
Гена пожал плечами.
— А что я? Я тут тоже живу. Мне нравится.
— Ну и отлично, — сказал Кузьмич. — Значит, останешься. Будешь четвёртым. Или пятым. Считай: я, ты, Вася, Гена. Баба Зина — она отдельно. Она над нами. А Никифоров — так, примкнувший.
Завтраков улыбнулся. Впервые за всё время — искренне.
— Спасибо.
— Не благодари, — сказал Кузьмич. — Ты теперь наш. А у нас так принято: раз свой — значит, с именем и фамилией. Или у тебя уже есть?
— Есть. Завтраков Антон Андреевич.
Кузьмич почесал затылок.
— Ну, сойдёт. Завтраков — это хорошо. Как будто ты завтра придёшь. Или вчера. Или вообще непонятно когда.
— Это фамилия, — сказал Завтраков.
— Я знаю. Просто задумался. О смысле жизни. Это лекарство так действует.
Они выпили ещё.

Глава 3. Утро в гараже

Существует особый сорт утра, который знают только те, кто вчера пил портвейн из 1978 года.
Это утро не начинается с рассвета. Рассвет в нём участвует, но как-то отдельно, сам по себе, будто ему неловко. Это утро начинается с того, что человек открывает глаза и первым делом пытается вспомнить, кто он. Потом — где он. Потом — зачем он. И только после этого, убедившись, что ответы на все три вопроса более или менее совпадают, человек позволяет себе попробовать пошевелиться.
В гараже Гены Тарелкина такое утро наступило одновременно для троих.
Заглушкин лежал на раскладушке, которую кто-то (скорее всего, он сам) застелил старым ватником. Затёкшая нога, та самая, что пострадала в лифте, отзывалась тупой, основательной болью — болью человека, который вчера сделал что-то не то, но сделал это с душой. Во рту было сухо и как-то по-казённому, будто он всю ночь жевал бумагу.
Завтраков спал на верстаке, подложив под голову собственную руку. Пульт лежал рядом, и лампочки на нём горели ровно, спокойно, как ночник в детской. Снился Завтракову родной город его будущего — весь из стекла и фильтрованного воздуха, — и во сне ему было отчего-то холодно.
Кузьмич спал на полу, укрывшись телогрейкой, и видел сны, в которых было много портвейна и ни одной метлы.
Первым поднялся Гена. Он вообще поднимался раньше всех — не потому, что был жаворонком, а потому, что пришельцы с Kepler-186f, судя по всему, спали по другому графику. Он поставил чайник, нарезал хлеб, который ему вчера принесла баба Зина, и стал ждать, когда остальные вернутся в мир живых.
Ждать пришлось недолго.
Кузьмич сел первым. Сел резко, будто его кто-то толкнул, и сразу схватился за голову.
— Ох, — сказал он. — Ты смотри, как она… как она умеет.
— Кто? — спросил Гена.
— Голова. Она умеет болеть. Это талант.
Заглушкин застонал на раскладушке и попробовал перевернуться на бок. Получилось со второго раза.
— Вася, — сказал Кузьмич. — Ты живой?
— Почти, — прохрипел Заглушкин. — А что вчера было?
— Вчера было хорошо. Очень хорошо. Даже слишком.
Завтраков проснулся последним и сразу понял, где он. Это было удивительно. Вчера он не помнил, откуда он, а сегодня помнил всё: и лифт, и падение, и сломанный пульт, и портвейн. Особенно портвейн.
— Голова, — сказал он.
— У всех, — отозвался Кузьмич. — Это не болезнь. Это состояние.
Гена налил всем чаю. Не спрашивая. Он уже понял, что в таких случаях спрашивать бесполезно — надо просто налить и поставить перед человеком.
— Есть надо, — сказал он. — И пить. Много. Вода выводит.
— Вода выводит, — согласился Кузьмич. — А «семьсот семьдесят седьмой» — вводит. И вводит хорошо. С душой.
Он посмотрел на ящик под верстаком. Ящик был почти пуст. Там, на самом дне, сиротливо стояли две бутылки.
— Вот, — сказал Кузьмич с интонацией человека, нашедшего последнюю спичку в мокром коробке. — Лекарство.
— Не надо, — сказал Гена.
— Надо.
— Не надо, Кузьмич. Я тебе как специалист говорю. Не надо.
Но Кузьмич уже поднимался. Медленно, осторожно, держась за стену, будто стена была единственным человеком, который его понимал.
— Я сейчас, — сказал он. — Я быстро. К бабе Зине.
— Кузьмич, — сказал Заглушкин. — Может, не надо?
— Надо, Вася. Надо. Это не для удовольствия. Это для здоровья. У меня голова. У тебя ноги. У Антона Андреевича вообще всё сразу. Надо лечиться, пока не поздно.
И он ушёл.
Гена посмотрел ему вслед, вздохнул и налил ещё чаю.
— Куда он? — спросил Завтраков.
— К бабе Зине. За деньгами.
— А у неё есть?
— У неё есть всё, — сказал Заглушкин. — Даже то, чего нет.
________________________________________
Баба Зина в это утро чувствовала себя человеком, у которого что-то происходит, но он ещё не понял, что именно.
Она уже выпила чаю, уже вышла на балкон и посмотрела на двор, уже проверила, на месте ли её кактус (тот самый, который однажды чуть не упал на голову мужу с пятого этажа), уже подмела крыльцо, — но всё равно внутри было какое-то непонятное ожидание.
Ожидание оправдалось через сорок минут.
Сначала появился Кузьмич. Он шёл по двору нетвёрдой, но очень решительной походкой, как человек, который знает, куда идёт, и не хочет, чтобы кто-то его остановил. Потом появился Гена — он стоял у гаража и смотрел вслед. Потом появился Заглушкин — он хромал, но старался не показывать этого. Потом появился Завтраков, шёл осторожно, будто земля под ним была чуть-чуть не такая, как он привык.
За ним, чуть в отдалении, шёл участковый Степан. Степан шёл спокойно, с папкой под мышкой, и вид у него был такой, будто он просто вышел прогуляться. Но в Заречном участковый с папкой под мышкой не гуляет, а идёт по делу. Степан шёл по делу.
Кузьмич постучал в дверь бабы Зины.
— Зина!
— Чего тебе? — отозвалась баба Зина, хотя уже знала.
— Открой.
— Пьяный?
— Почти. Но по делу.
Баба Зина открыла. Посмотрела на Кузьмича. Потом на всех, кто стоял за ним. Потом на Степана. Потом снова на Кузьмича.
— Кузьмич, — сказала она. — Ты зачем всех привёл?
— Не всех. Это военные. Ну, в смысле — свои.
— Свои, — повторила баба Зина. — Свои — это когда один. А когда пять — это уже митинг.
— Так получилось. — Кузьмич развёл руками. — Зина, дай ещё два червонца.
— Ещё?
— Ещё.
— Кузьмич, ты вчера взял два. Где они?
— В прошлом.
Баба Зина замерла.
— В каком прошлом?
— В семьдесят восьмом.
Баба Зина посмотрела на него долго. Потом посмотрела на Степана. Степан молчал, но молчал так, что было понятно: он в курсе.
— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила баба Зина, — что ты вчера…
— Ну да.
— …взял мои деньги…
— Ну да.
— …и ушёл в прошлое?
— Ну да.
— И вернулся?
— С портвейном.
Баба Зина задумалась. В этом задумчивом взгляде было много всего: и «да как так-то», и «а почему не я», и «а деньги он вернёт или нет».
— Зина, — сказал Кузьмич. — Ты не беспокойся. Мы тебе всё вернём. С процентами. В прошлом купим что-нибудь. Портвейн или ещё что. Хочешь?
— Что я, портвейна не видела?
— Такого не видела.
Баба Зина вздохнула. Потом посмотрела на Заглушкина. Заглушкин выглядел жалко. Потом на Завтракова. Завтраков выглядел ещё жалче. Потом на Степана. Степан выглядел так, будто он тут ни при чём, но всё понимает.
— Ладно, — сказала баба Зина. — Заходите. Все.
Они зашли.
Квартира у бабы Зины была маленькая, но очень основательная. В ней всё стояло на своих местах и, казалось, знало свои места. На стене висели часы с маятником, которые, судя по всему, шли ещё с тех пор, как их купили. На столе лежала скатерть, которую баба Зина вязала сама. На подоконнике цвёл кактус — тот самый, который однажды чуть не убил мужа с пятого этажа.
Баба Зина достала банку из шкафа. Банка была трёхлитровая, из-под огурцов, полная бумажек. Открыла крышку. Посмотрела на всех.
— Так, — сказала она. — Смотрите все.
Она запустила руку в банку и вытащила два червонца.
— Вот. Двадцать рублей. Я вам даю. Но не потому, что мне деньги не нужны. А потому, что мне интересно. Понятно?
— Понятно, — сказал Кузьмич.
— А теперь, — баба Зина повернулась к Степану, — а ты что скажешь?
Степан кашлянул.
— Зинаида Петровна. Дело такое. Я вчера сам это видел. Своими глазами. Оно работает.
— Что работает?
— Ну… — Степан посмотрел на пульт в руках Завтракова. — Вот.
Баба Зина посмотрела на пульт.
— Это что, компьютер?
— Нет. Это… — Степан замялся. — Это путешествие.
— Куда?
— В прошлое.
— Господи, — сказала баба Зина. — То есть если я захочу съездить в свою молодость, то вот оно?
— Ну да.
— И это работает?
— Работает.
Баба Зина задумалась. Долго. По-настоящему. Потом сказала:
— А что я там забыла?
Вопрос был неожиданный. Степан не нашёлся что сказать. Кузьмич тоже.
— Ну, — наконец сказал Завтраков. — Там молодость. Там здоровье. Там… — он запнулся, — там всё было не так.
— Не так, — согласилась баба Зина. — Это точно. Не так. Тогда мужики были другие. Тогда хлеб был другой. Тогда даже воздух был другой. — Она вздохнула. — Только я тогда была молодая и глупая. И я это всё равно не понимала. Так что мне туда не надо. Пусть кто-то другой съездит.
Она закрыла банку. Поставила её обратно в шкаф. Потом обернулась.
— Но деньги я вам даю. Не за поездку. А за то, что вы вернулись. Это важнее.
________________________________________
Из бабы Зины они вышли человеком, у которого есть два червонца и моральное право.
Кузьмич держал деньги в кулаке и шёл так, будто нёс не двадцать рублей, а целый мир.
— Так, — сказал он. — Теперь в семьдесят восьмой.
— Стоять, — сказал Степан.
Все остановились.
— Что стоять? — не понял Кузьмич.
— Это. — Степан показал на пульт. — Это надо отметить. Документально. Чтобы потом никто не сказал, что я не в курсе.
— Ты вчера уже был в курсе, — заметил Заглушкин.
— Я вчера был в первый раз. Сегодня — второй. Второй раз — это уже система. А система — это уже государственная тайна.
— Так что, не едем? — расстроился Кузьмич.
— Едем, — сказал Степан. — Но сначала поговорим с начальником УВД.
— С кем?
— С моим начальником. Он нормальный. Он поймёт. И оформит всё как надо. Чтобы не просто так, а с документами.
Кузьмич задумался.
— А к ней не надо за деньгами?
— Не надо. У него свои.
— Свои — это хорошо, — сказал Кузьмич. — Свои — это документ.
________________________________________
Дело оформили быстро. Начальник УВД, Пётр Михалыч, человек солидный, с усами и очень основательным взглядом, выслушал Степана, посмотрел на пульт, посмотрел на Завтракова, потом на Заглушкина, потом на Кузьмича, потом на ящик с бутылками, который они привезли вчера и который действительно выглядел подозрительно.
— Это что? — спросил он.
— Портвейн, — сказал Кузьмич. — Настоящий. Из прошлого.
— Из какого прошлого?
— Из семьдесят восьмого. Вы попробуйте. Сами поймёте.
Пётр Михалыч попробовал. Потом попробовал ещё раз. Потом посмотрел на Степана.
— А это действительно…
— Да, — сказал Степан. — Я сам видел.
— И это работает?
— Работает.
— И это не опасно?
— Опасно, — сказал Гена. — Но не смертельно.
Пётр Михалыч задумался.
— Ладно, — сказал он. — Тогда так. Про путешествия во времени рассказывать никому нельзя. Это государственная тайна Заречного. Я сам поговорю с кем нужно и решу вопрос с документами для Антона Андреевича. И с жильём. И с пропиской. А то у нас инопланетян уже двое. А если ещё и из будущего — это общежитие получится.
— Общежитие — это хорошо, — сказал Кузьмич. — Это по-нашему.
Пётр Михалыч посмотрел на него.
— Кузьмич, ты бы помолчал. Ты дворник.
— Я не просто дворник, — обиделся Кузьмич. — Я дворник с опытом перелёта в прошлое.
Пётр Михалыч вздохнул.
— Ладно. Опытный, — сказал он. — Иди. И пусть никто больше не летает. Пока я не разберусь.
________________________________________
Вечером того же дня они собрались у гаражей.
Завтраков стоял у верстака, держал в руках пульт и смотрел на него так, будто впервые видел. И правда — после ремонта пульт выглядел немного иначе. В нём что-то светилось по-новому. Что-то, чего раньше не было.
— Значит, — сказал он, — в будущее нельзя.
— Нельзя, — подтвердил Гена. — Я же говорил.
— А в прошлое можно.
— Можно.
— А из прошлого обратно?
— Обратно — можно. Это как лодка с одним веслом. Туда греби, обратно тоже. А вперёд — не получится.
Завтраков задумался.
— А если я поеду в прошлое, а потом оттуда в прошлое? Ещё дальше?
— Не пробовал, — честно сказал Гена. — Но, думаю, можно. Это как вложенные матрёшки. Только они все уже разобраны. Никто не знает, где дно.
Завтраков кивнул.
— Ладно. — Он посмотрел на ящик. — А в семьдесят восьмой ещё съездим?
Кузьмич встрепенулся.
— Ещё как съездим! У нас есть деньги. — Он достал из кармана два червонца. — Ну, то есть у нас были деньги. Осталось… — он посчитал, — ноль. Потратили.
— А если без денег? — спросил Заглушкин.
— Без денег — это уже не экспедиция. Это туризм.
— А туризм — это плохо?
— Туризм — это когда ты приехал, посмотрел и уехал. А экспедиция — это когда ты приехал, посмотрел, а потом ещё что-нибудь привёз. И тебе за это ничего не будет.
Заглушкин задумался.
— А если будет?
— Тогда это уже контрабанда, — сказал Кузьмич со знанием дела.
— А контрабанда — это плохо?
— Контрабанда — это очень плохо. Если поймают. А если не поймают — это предприимчивость.
Гена вздохнул. Он уже понял, что этот разговор ничем хорошим не закончится. Но и мешать не стал. В конце концов, кто он такой, чтобы мешать?
— Ладно, — сказал он. — Но если вы ещё раз что-то притащите из прошлого — я в этом не участвую.
— А в чём участвуешь?
— В ремонте пульта. Если снова сломается.
— А он сломается?
— Обязательно, — сказал Гена. — Всё, что вы делаете, обязательно ломается. Это закон природы.
Кузьмич задумался.
— А если мы ничего не делаем?
— Тогда не ломается. Но это не про вас.
Они выпили за это. За закон природы, который всё равно с ними.

Глава 4. Человек с папкой

Пётр Михалыч был человеком слова. И человеком папки.
Папка у него была особенная — толстая, кожаная, с двумя замками, которые он никогда не закрывал, потому что в них не было необходимости. В папке лежали документы, которые никто, кроме Петра Михалыча, не видел, и которые, судя по всему, имели отношение к самым разным вещам: к рынку, к гаражному кооперативу, к автобусному парку, к Ашоту Грачику и к тому, что в Заречном называли «дела государственные».
В понедельник утром Пётр Михалыч собрал у себя в кабинете небольшое совещание.
На совещании присутствовали: сам Пётр Михалыч, участковый Степан, который сидел с очень серьёзным лицом, и молодой человек в очках по фамилии Пантелеев, который вёл все бумаги и которого в Заречном звали просто «этот, из администрации».
— Значит, так, — сказал Пётр Михалыч, открывая папку. — Ситуация.
Он помолчал. Все помолчали. Папка лежала на столе и была похожа на очень важную книгу, которую никто не читал, но все уважали.
— У нас появился человек, — продолжал Пётр Михалыч. — Не наш. Не отсюда.
— Из будущего, — подсказал Степан.
— Из будущего, — согласился Пётр Михалыч. — Это, конечно, интересно. Но нам надо решить не то, откуда он, а то, куда его.
Степан кивнул.
— И вот тут, — Пётр Михалыч постучал пальцем по папке, — возникает вопрос. А кто он у нас будет?
— Как кто? Человек, — сказал Степан.
— Человек — это не должность, — заметил Пётр Михалыч. — Человек — это состояние. А состояние у нас знаешь какое? У нас состояние — это когда у человека есть прописка. А у него прописки нет.
— Так оформим.
— Оформим, — согласился Пётр Михалыч. — Только оформить — это мало. Надо, чтобы человек при деле был. Иначе он будет ходить по Заречному, смотреть на всех и думать. А когда человек думает без дела — это плохо. Это смута.
Пантелеев что-то записал в блокнот.
— Значит, надо ему дело, — сказал Степан.
— Надо.
— А какое?
Пётр Михалыч задумался. Потом посмотрел на Степана.
— А ты у нас что?
— Участковый.
— А он у нас кто? Ну, по профессии? Оттуда-то?
Степан задумался.
— Не знаю. Он говорит, что из будущего. А что там у них — непонятно. Может, учёный. Может, инженер. Может, вообще никто.
— Инженер — это хорошо, — сказал Пётр Михалыч. — Инженер — это серьёзно. Это как наш Гена, только человек.
— А если он не инженер?
— Тогда сделаем, чтобы был инженером. Ты же слышал, как у нас в Заречном: не тот инженер, кто заканчивал, а тот, кто чинит. Вот пусть и чинит. А мы ему бумажку напишем. Для солидности.
Пантелеев записал ещё что-то.
— И вот ещё что, — сказал Пётр Михалыч. — Жильё. Надо его поселить.
— Куда?
— В девятиэтажку. На последний этаж. Там квартира пустует.
— Служебная?
— Служебная. Но мы её переведём. Из служебной — в человеческую. Это же не сложно?
— Не сложно, — сказал Пантелеев. — Только там ремонт нужен. Там давно никто не жил.
— Ремонт — это к Заглушкину. Он нам должен. Он нам всегда должен.
— Он же сантехник.
— Он и ремонт может. Он всё может. Он же из тех, кто «сам не знает, что может». Вот и пусть узнает.
Совещание закончилось через час. Решения были приняты, бумаги подписаны, папка закрыта. Пётр Михалыч посмотрел на Степана и сказал:
— Ты вот что. Ты с ним поговори. С этим, из будущего. Скажи, что мы ему поможем. Но и он пусть нам поможет.
— Чем?
— Не знаю. Пусть будет кем-то. Хорошим человеком. Нам хороших людей не хватает.
Степан кивнул и вышел.
________________________________________
Завтраков жил у Кузьмича.
Точнее, он жил у Кузьмича не потому, что Кузьмич его пригласил, а потому, что Кузьмич его не выгнал. Кузьмич, в свою очередь, жил в маленькой комнате в коммунальной квартире на первом этаже второй пятиэтажки, где кроме него было ещё две семьи, кот и очень громкий телевизор, который смотрели все вместе, потому что он стоял в коридоре.
Кузьмичу было тесно. Но он терпел. Потому что Завтраков был «свой», а своих не выгоняют.
Утром Кузьмич уходил мести двор. Завтраков оставался. Он сидел на табуретке, смотрел на пульт и думал о том, как всё это получилось. В его времени всё было иначе: там не было дворников, не было портвейна, не было Кузьмича. Там были роботы, воздух и одиночество.
Здесь было наоборот.
Иногда к нему заходила баба Зина — она жила напротив и считала своим долгом проверять, не случилось ли чего. Иногда приходил Заглушкин — он теперь ходил без кактуса, но с такой же перевязанной головой, потому что перевязку ему меняли, но не снимали. Иногда прибегал Аркашка — он уже прослышал про «ещё одного инопланетянина» и очень хотел снять про него ролик, но пока не мог придумать, как это подать, чтобы было не слишком фантастично.
А по вечерам приходил Степан.
Степан приходил не просто так. Степан приходил с разговором.
— Антон Андреевич, — сказал он однажды, садясь на табуретку напротив. — У меня к вам дело.
— Слушаю.
— Тут такое… — Степан почесал затылок. — В общем, надо вам документы оформить. И жильё.
— Жильё?
— Ну да. Не будете же вы у Кузьмича жить. У него и так тесно.
Завтраков задумался. Он не то чтобы не хотел документов. Просто вся эта процедура его немного пугала. В его времени документы оформляли быстро, но зато потом они определяли всю жизнь. Здесь, судя по всему, было наоборот: сначала жизнь, а потом документы, и документы эти были нужны только для того, чтобы тебя не выгнали.
— А что нужно? — спросил он.
— Ну, во-первых, имя. Фамилия. Отчество. Это у вас уже есть.
— Есть.
— Во-вторых, дата рождения. Это мы запишем. Как вы скажете.
— А если я не помню? — соврал Завтраков. Он прекрасно помнил. Просто не хотел говорить настоящую дату, потому что настоящая дата была из будущего, и её в паспорте было бы очень сложно объяснить.
— А если не помните, — сказал Степан, — мы поставим то, что вы скажете. У нас так можно. Главное, чтобы вы сами верили.
— А если я не верю?
— Тогда поставим то, что скажет мэр. Он у нас по датам специалист. Он вон Гене Тарелкину девятое мая поставил.
— Девятое мая?
— Праздник. Он сказал, что раз человек прилетел, то дата должна быть красивая.
Завтраков улыбнулся. Это было по-своему трогательно.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет то, что скажет мэр.
— Тогда девятое мая, — сказал Степан, записывая. — Только год другой. А то у нас уже один с девятым мая. Два — это перебор.
— А какой?
— А какой хотите?
Завтраков задумался. Он никогда об этом не думал.
— А какой у Кузьмича?
— У Кузьмича? — Степан заглянул в блокнот. — У Кузьмича пятьдесят восьмой.
— Пусть будет пятьдесят восьмой.
— А вы уверены? Вам же тогда будет больше, чем кажется.
Завтраков задумался. Он выглядел на пятьдесят. Если поставить пятьдесят восьмой, то ему будет уже… он посчитал… шестьдесят. Это было много. Но, с другой стороны, никто и не проверял. Здесь всё равно не было способа проверить, откуда он на самом деле.
— Ладно, — сказал он. — Пусть будет пятьдесят восьмой. Я не против быть на десять лет старше, если это помогает.
— Помогает, — сказал Степан. — Это вообще всегда помогает.
________________________________________
Документы сделали быстро.
Начальник паспортного стола Курочкина, женщина строгая, но справедливая, сначала посмотрела на Завтракова неодобрительно. Потом посмотрела на Степана. Потом снова на Завтракова.
— Из будущего? — спросила она.
— Из будущего, — подтвердил Степан.
— А почему тогда место рождения — Москва?
— Потому что в будущем Москвы нет, — сказал Степан. — В смысле, она есть, но не в том виде. И это слишком сложно объяснять.
Курочкина вздохнула.
— А вы знаете, что у нас уже есть один? Из космоса. Тарелкин.
— Знаю. Я с ним работаю. В смысле, общаюсь.
— И что, этот тоже с тарелкой?
— Нет. Этот с пультом.
— С пультом, — повторила Курочкина и записала. — Хорошо. Хоть не с тарелкой. А то у нас тарелка уже одна. Вторая — это перебор.
Она заполнила документы.
«Завтраков Антон Андреевич.
Пол: мужской.
Дата рождения: 09.05.1958.
Место рождения: г. Москва.
Гражданство: в процессе оформления.
Семейное положение: холост».
— А вы почему всё время «в процессе оформления»? — спросил Завтраков, глядя на графу.
— Это у нас такая форма, — объяснила Курочкина. — Когда мы не знаем, что писать, мы пишем «в процессе оформления». Это значит, что мы над этим работаем. Когда-нибудь.
— А когда-нибудь — это когда?
— Не знаю. — Курочкина пожала плечами. — Мне тоже интересно. Но я не спрашиваю. Так спокойнее.
________________________________________
Квартира на последнем этаже девятиэтажки была пуста.
Заглушкин, который по просьбе Петра Михалыча взялся за ремонт, честно предупредил:
— Тут работы много. Воды нет. Света нет. Плиты нет. Обои отваливаются. И ещё я не уверен, что там всё в порядке с потолком.
— А что с потолком?
— Не знаю. Я его не смотрел. Но, судя по тому, как он выглядит, его никто не смотрел.
Заглушкин не ошибся. Ремонт затянулся.
Но зато Заглушкин делал его не один. Сначала пришёл Кузьмич. Потом Гена. Потом Аркашка — он сказал, что будет снимать «процесс», а на самом деле просто сидел и мешал. Потом пришёл Никифоров — он принёс старый диван, который у него был «на всякий случай», и этот случай наконец наступил.
А потом пришёл Ашот Грачик.
Ашот пришёл не просто так. Ашот пришёл с делом.
— Слышал, — сказал он, оглядывая пустую квартиру. — Ты тут ремонт делаешь.
— Делаю, — сказал Заглушкин.
— Хорошо. — Ашот прошёлся по комнате. Потом остановился. — Слушай, Вася. У меня к тебе дело.
— Какое?
— Смеситель.
Заглушкин замер.
— Ашот Георгиевич…
— Не надо. Я не про тот. Я про другой. — Ашот достал из кармана фотографию. На ней был очень красивый, блестящий, никелированный смеситель. — Вот такой. Мне нужен такой. Ты мне его обещал. Помнишь?
Заглушкин помнил. Он очень хорошо помнил. И он очень хорошо понимал, что такого смесителя в Заречном нет и не будет. Но он также понимал, что если он сейчас скажет «нет», то Ашот его не поймёт. И не простит. И никогда больше не позовёт чинить что-нибудь. А это было очень важно, потому что Ашот был директором рынка, а рынок был единственным местом в Заречном, где можно было достать всё, чего не было в магазинах.
— Есть, — сказал Заглушкин.
— Что есть?
— Смеситель. Есть. Я знаю, где достать.
Ашот посмотрел на него.
— Где?
Заглушкин задумался. На секунду. На очень короткую секунду. Потом сказал:
— В прошлом.
— В каком прошлом?
— В семьдесят восьмом.
Ашот замер.
— Вася, — сказал он медленно. — Ты что, шутишь?
— Нет. Не шучу. Есть человек. Из будущего. С пультом. Он ходит в прошлое. И оттуда можно что угодно принести.
— Что угодно?
— Что угодно.
Ашот задумался. Он долго думал — стоит ли. Потом посмотрел на фото смесителя. Потом на Заглушкина. Потом на пустую квартиру, в которой шёл ремонт.
— А это безопасно? — спросил он.
— Более или менее.
— А если кто-то узнает?
— Не узнает. Это государственная тайна.
— Государственная? — Ашот удивился. — То есть ты хочешь сказать, что наш участковый в курсе?
— В курсе. Он сам туда ходил. В прошлый раз. В семьдесят восьмой. Возвращался с ящиком.
Ашот задумался ещё сильнее.
— А что он привозил?
— Портвейн.
— Портвейн, — повторил Ашот мечтательно. — А ещё что-нибудь?
— Не знаю. — Заглушкин развёл руками. — Мы не пробовали. Но, думаю, можно всё что угодно.
Ашот долго молчал. Потом сказал:
— А коньяк можно?
— Какой?
— Армянский. Настоящий. Из семьдесят восьмого. Такой сейчас не делают.
Заглушкин задумался. Потом кивнул.
— Думаю, можно.
— Тогда так, — сказал Ашот. — Я в этом участвую. Найди мне этого… из будущего. И пусть он меня свозит. А я взамен… — он оглядел квартиру, — помогу с ремонтом. У меня есть знакомый. Он может сделать всё: и пол, и потолок, и обои, и даже мебель.
— У тебя есть знакомый?
— У меня есть всё, — сказал Ашот. — Я же директор рынка.
________________________________________
Вечером того же дня Заглушкин пришёл к Завтракову.
— Антон Андреевич, — сказал он. — Тут такое дело.
— Какое?
— Нужен ваш пульт.
— Куда?
— В семьдесят восьмой. Надо привезти один смеситель. И коньяк.
Завтраков посмотрел на Заглушкина. Потом на пульт.
— А это не опасно?
— Опасно, — сказал Заглушкин. — Но Ашот обещал помочь с ремонтом. А ремонт — это дорого.
— А он поможет?
— Поможет. Он же директор рынка. У него всё есть.
Завтраков вздохнул. Он начинал понимать, что попал в какую-то очень странную историю, в которой всё держится на людях, а люди держатся на портвейне и обещаниях. И что выйти из этой истории просто так не получится.
— Ладно, — сказал он. — Только я тоже поеду.
— Конечно. Без вас пульт не работает.
— И ещё… — Завтраков замялся. — Я хочу привезти кое-что для себя.
— Что?
— Не знаю. Что-нибудь. Что помню. Из детства. У нас тогда ещё было. До того, как всё стало фильтрованным.
Заглушкин кивнул.
— Хорошо. Только не переусердствуйте. А то у нас уже есть портвейн. И смеситель. И коньяк. Если мы ещё что-нибудь привезём, я не знаю, что будет.
— А что будет?
— А что-нибудь будет. Оно всегда так.

Глава 5. Новый жилец

Переезд был назначен на субботу.
Суббота в Заречном была днём особенным. В субботу никто не работал, но и никто не отдыхал по-настоящему — потому что отдых в Заречном понимали как «сделать что-то полезное, но с удовольствием». Поэтому суббота всегда начиналась с шума во дворе, с чьих-то криков, с перестука молотков и с запаха жареного лука, который тянулся из окон первой пятиэтажки, где жила баба Зина.
Квартира на последнем этаже девятиэтажки к субботе была готова.
Ашот сдержал слово. Его знакомый, мужчина по имени Рубен, приехал в четверг с двумя сумками инструментов и с таким видом, будто он пришёл не ремонт делать, а спасать мир. К вечеру пятницы в квартире были новые обои (светлые, с еле заметным узором), новый пол (линолеум, но очень хороший), новая плита (газовая, но чистая) и вода (горячая и холодная, что в Заречном было почти чудом).
Заглушкин, который всё это время ходил вокруг и подавал то одно, то другое, в конце концов не выдержал.
— Рубен, — сказал он. — А ты можешь мне тоже сделать ремонт?
— Тебе? — Рубен посмотрел на него. — А что у тебя?
— У меня? — Заглушкин задумался. — У меня всё есть. Только оно всё сломано.
— Тогда сделаем, — сказал Рубен. — Только не сейчас. Сейчас — суббота. Суббота — это когда переезд.
И правда. Суббота была днём переезда.
________________________________________
К одиннадцати утра у подъезда девятиэтажки собрался весь двор.
Это было не потому, что кто-то специально созывал. Просто в Заречном так было заведено: если что-то происходит — приходи. Если не происходит — всё равно приходи, потому что может произойти. А суббота — это день, когда может произойти всё что угодно.
Кузьмич пришёл первым. С метлой. Метла была не для работы, а для солидности — Кузьмич ещё с утра подмёл двор и теперь нёс метлу как знамя. Рядом с ним шёл Заглушкин с перевязанной головой и очень серьёзным лицом. Заглушкин нёс старый чемодан, в котором лежали вещи Завтракова: пара рубашек, ботинки без шнурков и пульт, завёрнутый в тряпочку.
Гена пришёл следующим. Он принёс маленький чемоданчик с инструментами и сразу же принялся что-то проверять в новой квартире — на всякий случай, потому что «а вдруг Рубен что-то не так сделал».
Баба Зина пришла с пирогом. Пирог был с капустой, большой, румяный и очень основательный. Баба Зина поставила его на стол в новой квартире и сказала:
— Это чтобы дом был. Пирог — это не еда. Пирог — это порядок.
Аркашка пришёл с телефоном. Аркашка уже знал, что сегодня будет «контент», и очень хотел снять его так, чтобы получилось «как у людей».
Никифоров пришёл с телевизором. Телевизор был старый, но работающий. Никифоров сказал, что «в новый дом без телевизора нельзя — это не дом, а так, помещение».
Ашот пришёл с коньяком. Настоящим, армянским, из 1978 года, который они привезли вчера. Коньяк был в красивой бутылке с этикеткой, и Ашот держал его так, будто это была не бутылка, а орден.
Степан пришёл последним. С папкой. К этому времени папка Степана стала почти такой же солидной, как папка Петра Михалыча, и Степан этому очень радовался.
— Ну что, — сказал он. — Начнём?
— Начнём, — согласился Кузьмич.
И они начали.
________________________________________
В новой квартире пахло краской и чем-то ещё — тем самым «новым», что бывает только тогда, когда ремонт действительно закончен. Окна были вымыты. Пол блестел. На стене висели часы, которые принёс Никифоров, — старые, с маятником, почти как у бабы Зины, но не такие основательные.
Завтраков стоял посреди комнаты и не знал, куда себя деть.
Он привык к другому. В его времени квартиры были пустыми — там не было вещей, потому что вещи были не нужны. Там всё было виртуальным, всё было настроено, всё было подключено. А здесь вещи были повсюду. Они стояли, лежали, висели. Они пахли. Они были тяжёлыми. Их было много.
И это было хорошо.
— Ну как? — спросил Кузьмич, заходя в комнату. — Нравится?
— Нравится, — сказал Завтраков.
— Вот и отлично. — Кузьмич огляделся. — Только я тебе вот что скажу. Ты тут не один будешь жить. У тебя сосед есть.
— Кто?
— Ашот.
Завтраков удивился.
— Ашот?
— Ну да. Он в соседней квартире живёт. Слева.
— А справа?
— Справа — никто. Справа — пусто. Пока пусто. Но это ненадолго. У нас в Заречном долго пусто не бывает.
Завтраков кивнул. Это было правдой. В Заречном действительно не бывало пусто. Даже если квартира стояла пустой, в ней всё равно кто-то жил — хотя бы мысленно.
________________________________________
К вечеру квартира была полна людей.
Здесь были все: Кузьмич, Заглушкин, Гена, баба Зина, Аркашка, Никифоров, Ашот и Степан. Все сидели на полу, потому что мебели было ещё мало, и ели пирог с капустой, запивая его чаем и коньяком.
Завтраков сидел в углу и смотрел на них.
Он не привык к этому. В его времени люди не собирались вместе вот так — без повода, без цели, без расписания. Там были встречи «по интересам», «по работе», «по проектам». А здесь была просто суббота. И был просто пирог.
И это было невероятно.
— Антон Андреевич, — сказал Кузьмич, протягивая ему стакан. — Ты чего сидишь? Иди к нам.
— Я тут, — сказал Завтраков.
— Вот и иди сюда. Тут тоже место есть. И пирог.
Завтраков встал и подошёл. Сел на пол рядом с Заглушкиным. Взял стакан.
— За что пьём? — спросил он.
Кузьмич задумался.
— За новоселье, — сказал он. — И за то, чтобы дом был домом.
— А что значит «дом»?
Кузьмич посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся.
— Дом — это когда есть стены. И крыша. И люди. А если нет людей, то это не дом. Это просто стены и крыша.
— А если есть люди, но нет стен?
— Тогда это не дом. Это двор.
Завтраков задумался.
— А у нас что?
— У нас — всё, — сказал Кузьмич. — У нас и стены, и крыша, и двор, и люди. У нас — полный комплект.
Они выпили.
________________________________________
После третьего стакана Заглушкин заговорил о смесителе.
— Ашот Георгиевич, — сказал он. — А смеситель?
Ашот посмотрел на него.
— Какой смеситель?
— Тот самый. Который вам нужен. Взамен сломанного.
Ашот задумался.
— А, — сказал он. — Смеситель. Ну, есть у меня один.
— Есть?
— Есть. — Ашот улыбнулся. — Рубен привёз. Из прошлого. Он у меня в квартире, в коробке стоит.
Заглушкин замер.
— То есть вы уже…
— Ну да. — Ашот пожал плечами. — А чего ждать? Мы же вчера ездили. Я и привёз. И смеситель, и коньяк. И ещё кое-что.
— Что?
— Не скажу. Потом покажу.
— Когда?
— Когда новый дом обживём. Сейчас не время.
Заглушкин вздохнул. Он понимал, что Ашот прав, но ему всё равно было немного обидно — он так хотел быть полезным.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я починю ваш старый. Тот, который сломал.
— Как починишь? Он же разбит.
— Я соберу. По частям. Может, получится.
Ашот посмотрел на него. Потом улыбнулся.
— Вася, — сказал он. — Ты хороший человек. Глупый, но хороший.
— Это лучшее, что мне говорили за последнее время, — честно сказал Заглушкин.
________________________________________
К десяти вечера все разошлись.
Кузьмич ушёл первым — ему надо было рано вставать, двор сам себя не подметёт. Баба Зина ушла второй — она сказала, что «у неё ещё кот не кормлен, а он у неё один, и он не любит, когда его забывают». Заглушкин ушёл третьим — он хромал ещё сильнее, чем утром, потому что весь день простоял на ногах, и очень хотел спать.
Гена ушёл четвёртым. Он ничего не сказал, просто посмотрел на пульт, посмотрел на Завтракова, кивнул и вышел.
Аркашка ушёл пятым. Он снял весь вечер и очень надеялся, что из этого получится «настоящий ролик». Правда, он ещё не знал, как его назвать. «Новоселье у инопланетянина» — было слишком просто. «Как живёт человек из будущего» — слишком скучно. «Суббота в Заречном» — слишком обыкновенно. В конце концов он решил, что придумает завтра. Или послезавтра. Или никогда.
Никифоров ушёл шестым. Он унёс с собой телевизор, который не пригодился, потому что в новой квартире уже был другой, поменьше, но лучше.
Ашот ушёл седьмым. Он жил по соседству, и уходить ему было недалеко. Перед уходом он остановился в дверях и сказал:
— Антон Андреевич. Если что — я рядом.
— Спасибо.
— Не благодари. Мы теперь соседи. А соседи — это как родственники, только ближе.
Он ушёл.
Степан ушёл последним. Он долго стоял в дверях, смотрел на папку, которую держал в руках, и думал о чём-то своём.
— Антон Андреевич, — сказал он наконец.
— Да?
— У вас документы есть. Жильё есть. Соседи есть.
— Есть.
— Тогда вы теперь наш. Официально.
Завтраков кивнул.
— Спасибо.
— Не благодарите. Это моя работа.
Степан ушёл.
Завтраков остался один.
________________________________________
Он стоял посреди квартиры и слушал тишину.
Тишина была другой. В его времени тишина была пустой — в ней не было ничего, кроме фильтрованного воздуха. А здесь тишина была живой. В ней было слышно, как где-то капает вода, как скрипит пол у соседей, как далеко во дворе кто-то смеётся.
Он подошёл к окну. Во дворе горел фонарь. Под фонарём стояла тарелка — та самая, которую Кузьмич сбил из ружья. Она была покрыта граффити: «ГЕНА — СВОЙ», «ЗДЕСЬ БЫЛ ВИТЯ», сердечко в углу. И ещё одна надпись, которую кто-то сделал совсем недавно: «И АНТОН — ТОЖЕ».
Завтраков улыбнулся.
Он не знал, кто это написал. Может быть, Аркашка. Может быть, Кузьмич. Может быть, кто-то другой, кого он ещё не знал. Но это было неважно. Важно было то, что кто-то это написал. И это значило, что он теперь не просто пришелец из будущего. Он теперь — свой.
Он отошёл от окна. Сел на стул, который остался от старой мебели, и достал из кармана пульт.
Пульт мигал. Лампочки горели ровно, спокойно, как ночник в детской. И в этом мигании было что-то такое, чего раньше не было. Может быть, тепло. Может быть, покой.
Завтраков посмотрел на него и тихо сказал:
— Ну что, старик. Будем жить.
Пульт мигнул.
И Завтраков понял, что это значит «да».
________________________________________
Утром его разбудил шум во дворе.
Кузьмич мелил двор и громко ругался на голубей. Заглушкин стоял у гаража и что-то объяснял Гене. Баба Зина выносила из подъезда пирог — новый, ещё горячий. Аркашка бегал с телефоном и кричал: «Снимаю, снимаю, не мешайте!».
Завтраков подошёл к окну и посмотрел вниз.
Двор был полон жизни. В нём было всё: люди, голуби, дворники, сантехники, пироги, тарелка и пульт, который больше не работал как надо, но всё-таки работал.
И Завтраков понял, что это и есть дом.
Не стены и крыша. Не вещи. Не документы. А вот это: утро, двор, шум, жизнь.
Он улыбнулся и пошёл вниз.

P.S.
А где-то в дальнем будущем, в пустой квартире без экологии и без вкусной еды, компьютер тихо пищал: «Объект Завтраков А. А. не вернулся. Объект Завтраков А. А. не вернулся».
Потом замолчал.
Потом загорелся красным.
И в этот момент из ниоткуда, прямо из воздуха, появился ещё один мужчина. Лет пятидесяти. В слегка нелепой одежде. С пультом в руках.
Он огляделся, посмотрел на пустой стол, на фильтрованный воздух, на безвкусный обед, который стоял в углу нетронутым, и тихо сказал:
— Ну что ж. Зато я попробовал портвейн.
И исчез.
А через секунду появился снова — уже в Заречном, у гаражей, где Кузьмич с метлой и Заглушкин с отвёрткой ждали его, чтобы начать новый день.
— Долго ты, — сказал Кузьмич.
— Я быстро, — ответил Завтраков.
— В следующий раз — ещё быстрее. У нас дел много.
— Каких?
— Увидишь.
И они пошли.
________________________________________
Автор благодарит читателей за внимание. Все персонажи вымышлены, любое совпадение с реальными дворниками, сантехниками и директорами рынков — случайно. Портвейн «777» из 1978 года пить можно, но лучше не в таких количествах. Пульт управления временем хранится у Гены. Не трогать.


Рецензии