Чужая война

   Часть 1.


Зазимье во Вятичской земле всегда пахло сыростью, прелой хвоей и близкой, неотвратимой бедой. Поздняя осень вовсю заявляла свои права, не зная жалости к людям. Под ногами хрустел первый ломкий ледок, сковавший глубокую грязь убогой лесной дороги. Окраина селища, затерянного среди вековых дубрав и непроходимых болот Чёрного Бора, едва просыпалась в сером утреннем тумане.

Селище было крошечным, всего десять бревенчатых изб-полуземлянок, вросших в землю по самые застрехи, да хлипкий, наспех сбитый еловый плетень, способный защитить разве что от голодного лесного волка, но никак не от человека.

В этот год деревня осталась беззащитной. Почти все крепкие мужчины, способные держать тяжёлый боевой топор или рогатину, ещё неделю назад ушли на лодьях вверх по реке. Княжеский тиун собирал полюдье, зимнюю дань, и староста увёл парней, чтобы отдать зерно и меха тиуну и не нарваться на гридней, которые могли прийти вместо него, если дань не собрана вовремя.

В селище осталась лишь «недоля», три седые старухи, дед Волчок, чей век уже клонился к закату, молодая баба Недълька с грудным младенцем, хромой Горазд да несколько девок с малыми детьми.

Старая Перька, которую в деревне звали так с незапамятных времён, сидела на пороге перекосившейся избы. Её дрожащие пальцы методично перебирали пучки сушёного зверобоя и прелую ольховую кору. Изнутри, из самых глубин старых костей, выползал нутряной, лихорадочный озноб. Бабка знала этот знак. Так её предупреждали, что прольётся кровь.

— Недълька! — хрипло позвала Перька, не оборачивая сморщенного лица. — Уведи малых от затона. Лес мёртвый стоит. Птица не поёт. Быть худу.

Молодая женщина, укачивавшая завёрнутого в холстину младенца у порога соседней избы, испуганно прижала к себе дитя. Но ответить не успела.

Тишину мёртвого бора разорвал утробный, лающий ор, от которого волосы на затылке встали дыбом. Сразу за криком из липкой стены тумана, со стороны речного волока, вылетела конная ватага.

Это были свеи, пришлые варяжские наёмники, изгои из северных фьордов, промышлявшие грабежом лесных племён. Их появление было лишено всякой сказочной красоты. Грязные, прокопчённые дымом костров шерстяные плащи пахли ворванью и конским потом. Лица, заросшие бородами, кривились в глумливом оскале под железными наносниками шлемов.

— Хьерьер! — зычно проорал один из конных, перемахивая через низкий загон для скотины. — Дрепа всих мужей!

Девки у колодца брызнули в стороны, как испуганные куропатки. Одна из них, совсем ещё девчонка, запуталась в подоле и с размаху влетела лицом в брёвна сруба. Варяг перехватил её прямо за косу, рванул назад, так что она истошно взвизгнула, и намотал волосы на кулак, таща за собой.

Набег начался грязно и обыденно. Старика-пастуха, выскочившего из загона с деревянным колом, первый же всадник на полном скаку сбил грудью кобылы. Старик упал в грязь, и конный, даже не притормаживая, лениво вонзил ему в живот короткую сулицу, повернув древко для верности. Железо с хрустом вошло в плоть.

— Перька, дура, малых забирай! — надрывно, сипло заорал дед Волчок, выскакивая наружу. — Уводи к волоку, через мшаник!

В его сухой руке дрожал старый костяной нож, а левый глаз, выбитый еще в молодости хазарской собакой, слезился от едкого дыма.

— Я их тут придержу у амбара! Горазд, где твой топор, вылезай, тати на дворе!

Но его крик тут же захлебнулся. Лошадь вожака грудью смяла хлипкое крыльцо избы, разламывая сухие доски с громким треском. Дед едва успел отпрянуть в сторону, мазнув костяным острием по мохнатому конскому крупу.

Свеи не пришли договариваться. Им нужно было абсолютно всё. Скудное жито из амбаров, скот и живой товар. С воем они бросали горящие берестяные факелы на соломенные крыши полуземлянок. Сухая солома вспыхнула мгновенно, выбрасывая в серое небо густые клубы удушливого чёрного дыма.

Начался кромешный ад. Две молодые девки, выскочившие из горящих сеней, тут же были повалены прямо в ледяную грязь. Свеи хохотали, лапали их грязными руками, рвали домотканые рубахи до пупков. Законы войны этого века были просты. Баб насиловали прямо на глазах у выживших, а тех, кто выдерживал издевательства, скручивали ремнями и гнали в колодках на невольничьи рынки Булгара.

— Милява, матушка! — истошно кричала из грязи старшая дочка Горазда, пока двое свеев деловито вязали ей запястья жесткой сыромятной веревкой, дергая за концы так, что суставы хрустели. — Отпустите, ироды! За что?!

Варяги слов не понимали, да и плевать им было. Один из них, с порванным ухом, наступил ей берцем прямо на грудь, заставляя замолчать, и коротко ударил рукоятью плети по голове. Обмякла

— Тащи к лошадям.

С бабами в этот век обращались просто. Если молодая и зубы целы, до Булгара дойдет, а там греческие купцы за такую горсть серебра не пожалеют.

Недълька рванулась было вглубь огородов, но рослый варяг в кожаной куртке перехватил её. Конь прижал женщину к плетню. Свей перегнулся с седла и наотмашь ударил её окованным железом краем круглого щита. Удар пришёлся в лицо, рассекая кожу на щеке до самой кости. Недълька захлебнулась криком, упала на колени, но младенца из рук не выпустила, закрывая его своим телом от копыт.

Пока чужаки увлеклись делёжкой скудного имущества, ломали сундуки и резали скотину, Перька проявила змеиную гибкость. Она схватила за шиворот сопливого мальчишку, рванула за собой онемевшую от ужаса вторую старуху и деда Волчка.

— В чащу, к топи, ходу! — прошипела ведунья.

Они бежали вслепую, продираясь сквозь колючие ветки молодого ельника. Сзади трещало и ухало горящее селище, доносились истошные женские крики и глумливый говор врагов. Под ногами чавкала болотная жижа, скрытая под тонким слоем обманчивого наста. Лапти мгновенно намокли, ноги забивало ледяной кашей, кусты драли лица до крови.

Хромой Горазд, дядя одного из уцелевших пацанов, отстал на самом пороге распадка. Он и остался-то в селище только потому, что не мог идти с дружиной, так как нога не пускала. Теперь он попытался развернуться с тяжёлым суком, чтобы закрыть отход женщинам, но туман позади него разорвался. Варяжский воевода догнал его на пегом коне. Короткий, страшный взмах сверху вниз, и тяжёлый меч разрубил Горазду плечо до самых рёбер. Мужик надрывно хрюкнул и повалился лицом в мох, а конь прошёлся прямо по его спине, ломая кости с сухим треском.

Беглецы не знали, идёт ли за ними погоня. Они просто бежали, гонимые животным ужасом, пока впереди не показалась глухая, бездонная топь Чёрного Бора.

Это был тупик. Назад нельзя. Там смерть и насилие, впереди ржавая, булькающая жижа, в которой без вехи утонешь за минуту. Горстка перепуганных, окровавленных людей забилась на крошечный болотный островок, густо заросший мшистыми кривыми сосенками. Три старухи, дед Волчок, избитая Недълька с хнычущим младенцем и испуганные дети сжались в одну дрожащую кучу прямо на сыром хворосте. Костёр разводить было нельзя, так как дым выдаст схрон. Они сидели в ледяной сырости, окоченевшие, пропитанные запахом гари. Недълька молча размазывала по лицу кровь, тёкшую из разбитой щеки прямо на лоб спящего ребёнка.

Старая Перька поднялась с колен. Её жёлтые, слезящиеся глаза были полны не страха, а беспредельной, злой досады на бессилие глухоту неба. Живой помощи ждать было неоткуда. Дружина старосты не успеет, а враги близко.

Она медленно подошла к краю островка, где из бурой жижи торчал огромный, в человеческий рост валун из тёмного песчаника, древний болотный скрытник. Камень дышал могильным холодом. Время почти стёрло следы первобытных резцов, но Перька знала, что под наплывами лишайника прячется старый лесной хозяин.

Старуха упала на колени перед гранитом, разбивая сухие пальцы о мёрзлую землю. Она резко полоснула себя по ладони осколком кремня, смешивая свою старую кровь с болотной грязью, и густо размазала её по каменной морде идола. Бабы на острове притихли, даже дети перестали плакать, чуя начало страшного, тёмного обряда.

— Перька, окстись, не кличь Навь, — мертвыми губами прошептал дед Волчок, пятясь назад и прижимая к себе испуганного пацана. — Навьи назад крови потребуют. Не откупимся ведь… Всем родом ляжем в это болото.

Но старуха его не слышала. Она уже вошла в тот самый тёмный раж, когда человеческий страх выгорает дотла, оставляя только чистую, звенящую ненависть.

Перька вскинула сухие руки к низкому, грязно-серому небу и заговорила. Её голос больше не дрожал. Теперь он звучал как натянутая тетива:

— Услышь меня, Хозяин болотный, услышьте, Деды Навьи, из сырой земли глядящие! — запричитала она, раскачиваясь всем телом. — Пришли супостаты лукавые, свеи железные, огонь пустили, кровь нашу пьют, чад наших топчут! Мужи наши далече, защитить некому!

Она прижалась лбом к окровавленному камню, срываясь на зловещий, свистящий шёпот:

— Не прошу пощады для нас, прошу кары для них! Земля лесная, разверзнись под их копытами! Напусти на них супротивника, волка-людоеда, духа мстительного, кого угодно призови, из любой бездны подними! Пусть выпьет их кровь до капли, пусть кости их сгниют в этой топи, а лица их сотрутся из памяти веков! Возьми мою силу, возьми наши слёзы, но яви кару!

Бабка замерла, вытянув руки в белую пустоту.

И болото ответило. Земля под ногами беженцев едва заметно завибрировала. Ледяной туман вокруг островка вдруг перестал плыть по ветру, а начал медленно, лениво закручиваться в правильные горизонтальные кольца вокруг стволов елей. Звуки леса пропали окончательно. Не было слышно ни единого всплеска трясины, ни одной капли, падающей с веток.

Где-то далеко в глубине чащи, за полосой болотных окон, раздался странный, утробный скрежет, не похожий ни на что живое, переросший в тяжёлый, пульсирующий гул. Перька открыла свои жёлтые, безумные глаза, вглядываясь в серую хмарь тумана, откуда уже доносился далёкий треск леса.

— Он идёт… — мёртвыми губами прошептала ведунья. — Земля услышала. Каратель идёт…
   Часть 2.


Говорят, что после сорока у мужчины открывается второе дыхание. Врут, конечно. После сорока у тебя открывается только грыжа в поясничном отделе, хронический гастрит от сухпайков и стойкое, как оружейная смазка, отвращение к глупости начальства. Особенно когда это начальство решает устроить тактико-специальные учения на стыке Московской и Владимирской областей в самое паскудное время года, поздней осенью, когда под ногами ещё и не твёрдый наст, а нечто среднее, чавкающее и забивающееся в берцы при каждом шаге.

Я поправил лямку разгрузочного жилета. Тяжёлая, сволочь, килограммов тридцать «полезного» веса. Плитник класса Бр5, разгрузка, боекомплект, четыре магазина по двадцать патронов калибра 9;39, плюс один в стволе, спарка дымов РДГ-2Б, две светошумовые «Зари», аптечка, радиостанция «Азарт» с гарнитурой, нож, фляга и ещё куча мелочёвки, которая в мирной жизни кажется хламом, а в лесу определяет разницу между «дойти до базы» и «сдохнуть от переохлаждения». Вместо привычного калаша в руках у меня находился АС «Вал». Девятимиллиметровый бесшумный автомат, игрушка капризная, требующая ухода, прямо как породистая сука, но в условиях густого подлеска незаменимая. Дозвуковая пуля СП-6 шьёт кусты без рикошетов, а интегральный глушитель превращает выстрел в сухой, почти механический щелчок. Для зачистки «зелёнки» самое оно.

— Второй, я Первый, как слышишь, приём, — захрипело в наушнике гарнитуры.

Голос Сани Воронова, нашего командира группы, звучал так, будто он только что проснулся. Впрочем, примерно так оно и было. Мы топтали эту проклятую Мещёру уже третьи сутки и всех порядком достало.

— Первый, я Второй. Слышу на троечку. Помехи прут, как на старом радио. Нахожусь в квадрате сорок второй, двигаюсь по опушке. Пока глухо, как в танке.

— Принял тебя. Не расслабляйся, старый. Штабные обещали, что «посредники» подкинут нам вводную по диверсантам именно в твоём секторе. Работай аккуратно. Конец связи.

Я мысленно выругался. «Старый». Вообще-то мне сорок два. Хотя, конечно, для спецназа возраст почти патриархальный. Большинство парней в группе были моложе меня лет на десять-пятнадцать. Тот же Воронов, тридцатилетний амбициозный майор, который ещё верил в штабные схемы и правильные стрелочки на топографических картах. А я… Я видел слишком много этих стрелочек, которые на поверку оказывались густо политы чужой кровью. За плечами были три командировки «за ленточку», куча ведомственных медалей, которые теперь пылились в коробке из-под обуви, и чёткое понимание, что на войне выживает не тот, кто быстрее всех бегает, а тот, кто умеет вовремя замереть и слиться с окружающим пейзажем.

В Москве меня ждал надёжный тыл, и этот тыл звали Мариной. Мы были женаты уже девятнадцать лет, срок, за который люди либо начинают ненавидеть друг друга, либо срастаются. Она давно перестала расспрашивать, куда и зачем я уезжаю. Просто молча собирала сумку, проверяя, положил ли я термобельё и пачки сигарет.

Старший сын, Денис, в этом году поступил в Бауманку. Умный парень, кстати. Слава богу, в отца-солдата не пошёл, головой работать будет. Младшей, дочке Лике, исполнилось восемь. Она до сих пор верила, что папа работает «лесником» и охраняет медведей от браконьеров. В каком-то смысле так оно и было. Только вместо медведей у меня были свои парни, а вместо браконьеров двуногие твари разных мастей.

Лес вокруг стоял мёртвый. Осенний туман, густой и липкий, как кисель, выползал из низин, скрадывая очертания деревьев. Настоящая мещёрская глухомань. Стоило отойти от трассы на пару километров, и цивилизация исчезала, уступая место вековым мшистым соснам, заваленным буреломом оврагам и болотцам, которые не замерзали даже зимой. Здесь, среди этих болот, когда-то партизанили все, кому не лень, от мужиков времён Ивана Грозного до дезертиров Гражданской. Места тяжёлые, душные. Сколько здесь исчезло людей, чёрт его знает.

Сзади бесшумно, точно тень, нарисовался Серёга по прозвищу Хмурый. Наш пулемётчик, здоровяк под два метра ростом, тащивший на себе модернизированный ПКМ с коробом на сотню патронов так легко, словно это была дамская сумочка. Его лицо, измазанное зелёным и чёрным гримом, выражало крайнюю степень уныния.

— Николаич, — шёпотом обратился он ко мне, припадая на одно колено и контролируя сектор справа. — У меня от этой сырости скоро копыта отвалятся. Рация тоже барахлит. Что за хрень? Мы вроде не в Сибири, до Москвы по прямой всего ничего, а связь рвётся, будто нас в жопу мира бросили.

Он сплюнул на землю, почесав нервно небритую щёку.

— Аномалия, Серёга, — хмыкнул я, не отрывая взгляда от зарослей лещины впереди. — Мещёрский треугольник. Меньше думай о связи, больше смотри по сторонам. «Синие» на учениях звереют. Если нас сейчас тёплыми возьмут, то майор до Нового года заставит конспекты писать по тактической подготовке. Тебе оно надо?

— Не надо, — буркнул Хмурый, дёрнув подбородком. — Жена звонила вчера, пока сеть ловила. Говорит, мелкий простудился. Сижу тут в грязи, мля, а дома… Эх. Скорей бы свернуть этот балаган.

Он достал из кармана зажигалку, покрутил колёсико, потом вновь сплюнул и убрал обратно. Курить сейчас нельзя.

— Дома всё будет пучком, — успокоил я, хотя внутри кольнуло привычное чувство вины.

Мы все здесь были такими, оторванными от семей ради призрачной задачи «поддержания боеготовности». Полжизни в сапогах, полжизни в дороге. Впрочем, как бы это ни звучало избито, но кому-то этим нужно было заниматься.

Я поднял руку, приказывая Хмурому замереть. Опыт штука необъяснимая. Это не зрение и не слух, это какое-то подсознательное шевеление волос на затылке, когда понимаешь, что впереди что-то изменилось. Воздух стал плотнее, звуки леса, те немногие, что пробивались сквозь туман, вдруг смолкли. Настоящий спецназовец никогда не идёт напролом. Он движется от укрытия к укрытию, изучая пространство взглядом по секторам. Ближний, средний, дальний.

На учениях нам поставили задачу, обнаружить и ликвидировать диверсионно-разведывательную группу условного противника, которая по легенде закрепилась в заброшенном лагере где-то в лесах. Но штабные, как всегда, перемудрили с географией. Нас выбросили с вертолёта за десять километров до точки, и теперь мы прочёсывали сектор за сектором, выматываясь физически.

Я достал тепловизионный монокуляр и прижал окуляр к глазу. Картинка сменилась на контрастную чёрно-белую палитру. Стволы деревьев проступили тёмно-серыми, почти чёрными силуэтами, а земля под ними светилась бледным, остывшим за ночь фоном. Никаких тепловых пятен в пределах ста метров не наблюдалось. Никаких зайцев, кабанов или условных диверсантов. Пустота.

— Слышь, Хмурый, остаёшься на прикрытии, а я проверю вон тот распадок, — скомандовал я по гарнитуре. — Если что, давай короткую отсечку.

— Понял тебя, Николаич. Аккуратнее там. Туман наваливается, ни зги не видно.

Я двинулся вперёд, ставя ногу с пятки на носок, чтобы не хрустеть сухими ветками. Камуфляж «мультикам» отлично размывал силуэт, но в таком тумане он был вторичен. Здесь важнее было не издавать звуков. Ствол «Вала» смотрел туда же, куда был направлен мой взгляд. Предохранитель снят, палец вытянут вдоль спусковой скобы. Короче, всё на автомате, доведённое до мышечной памяти годами тренировок.

Вдруг рация в ухе выдала резкий, неестественный цифровой скрежет, переросший в пульсирующий гул, похожий на гудение высоковольтных проводов под дождём. Звук был такой силы, что я поморщился и сорвал наушник.

— Да чтоб тебя… — прошипел я.

Гул не прекращался. Вот только никаких ЛЭП в радиусе пятнадцати километров здесь не было. Я обернулся, чтобы подать знак Хмурому, но Серёги сзади не оказалось. А вместо его массивной фигуры в паре метров за моей спиной стояла глухая, белая стена тумана. Обычный подмосковный туман не бывает таким плотным. Он казался чуть ли не осязаемым, тяжёлым, будто вата, которой забили всё пространство между деревьями.

Я сделал шаг назад. Нажал кнопку тангенты на радиостанции:

— Хмурый, я Второй. Ты где отстал? Доложи позицию.

В ответ только давящий, вибрирующий шум. Экран «Азарта», этой сверхсовременной цифровой радиостанции с шифрованием, внезапно погас. Батарея была полной, я проверял её перед выходом.

— Хмурый? Пашка? Длинный?

Я со злости постучал пальцем по пластиковому корпусу станции. Бесполезно.

«Отличная цифра, полмиллиона за штуку, — выругался я про себя. — Снабженцы, мать их так, божились, что новая прошивка в сырости не слетает. Первые же нормальные учения, и плату от влаги повело».

Пока стоял, под плитником мгновенно остыл пот на спине, и поясницу тут же потянуло привычной тупой болью. Самое паскудное состояние, когда ты взмок от быстрой ходьбы, связь сдохла, а туман вокруг такой, что глаза замыливаются и фокус расплывается, стоит подольше посмотреть в одну точку.

«Ладно, — подумал я, ощущая, как внутри начинает зарождаться здоровое злое раздражение, — поиграли в учения. Техника летит к чертям, связь сдохла. Сейчас выйду на просеку, сориентируюсь по компасу».

Я взглянул на наручные часы, старые, проверенные механические «Командирские». Стрелки замерли на одиннадцати часах сорока пяти минутах. Секундная стрелка дёргалась на месте, точно наткнулась на невидимую преграду.

«Ещё и пружина лопнула, — разозлился я на механику. — Старый чёрт на ВДНХ клялся после переборки, что они ещё лет десять отпашут. Надо было брать обычный кварцевый G-Shock, как у молодых, а я все со своей ностальгией по армейской классике».

Я попробовал сориентироваться, но ноги начали проваливаться в глубокий, пружинящий мох. По всем картам и прикидкам тут давно должна была начаться тракторная просека, заваленная какими-нибудь пластиковыми бутылками и различными объедками. Подмосковные леса гражданские загаживают быстро. Вместо этого вокруг пошли сосны в три обхвата. Таких я здесь не видел даже в глухих заказниках. В голову полезли подозрения, что Воронов со своими штабными картами крупно обсчитался с точкой выброски, и нас вертолетчики высадили черт знает где.

— Ну и срань, — вслух произнёс я.

Мой собственный голос прозвучал как-то странно. Туман впитывал звуки, не давая им распространяться.

Я пошёл назад, рассчитывая через пару сотен метров упереться в старую колею, которую мы пересекали час назад. Но лес под ногами начал меняться с пугающей скоростью. Пропал свежий мусор, пластиковые бутылки, обрывки упаковок от пайков, которые неизбежно оставляют после себя даже самые аккуратные солдаты на учениях. Исчезли ровные просеки, вырубленные лесниками. Вместо них пошли гигантские, в три обхвата дубы и сосны, каких в Подмосковье не встретишь, так как их все вырубили ещё в прошлом веке. Земля под ногами стала мягкой, покрытой вековым слоем нетронутого мха.

Я остановился, вскинул автомат и замер, превратившись в слух. Что-то было не так с самим воздухом. Он пах по-другому. Не гарью от близких дорог, не выхлопами дизелей с полигона, а чем-то совершенно первобытным, некой чистой сыростью, прелыми листьями и диким зверем.

Где-то далеко впереди, пробивая плотную пелену этого странного тумана, раздался звук, от которого у меня окончательно поползли вверх брови. Это был не гул мотора, не свисток посредника и не окрик Хмурого.

Это был далёкий, испуганный женский крик, сменившийся яростным, гортанным улюлюканьем и топотом множества копыт. Лошадиных копыт. На учениях кавалерии не было и быть не могло.

Мозг на автомате выдал три рабочих варианта. Первый — организаторы учений окончательно сошли с ума от скуки и наняли местный конный клуб для массовки, чтобы изображать каких-нибудь экзотических повстанцев. Навешали, так сказать, вводную для группы. Вариант второй — нас накрыло мощным излучением армейской глушилки РЭБ (оттого и рация с часами свихнулись). Мы упёрли не в тот район и вышли к какому-нибудь частному охотничьему угодью, где отдыхает пьяная компания.

«нет, механические часы бы излучения не тронуло бы», — сразу отмёл эту мысль.

И вариант третий, самый хреновый — это местный криминал или браконьеры прижали в лесу какую-то девку. Если так, то это уже не учебная задача, а реальное ЧП. В любом случае, надо было разбираться.

Я перехватил «Вал» поудобнее, проверил фиксацию прицела, и пошёл на звук. Профессиональная привычка оценивать риски уступила место холодному расчёту. В моём секторе происходило что-то незапланированное, и я был обязан в этом разобраться.

Я двигался вглубь распадка, плавно переставляя ноги и удерживая «Вал» на уровне груди. Плиты броника слегка давили при каждом глубоком вдохе. В лесу окончательно заиграла какая-то акустическая чертовщина. Крики и топот копыт доносились как через слой ваты, а эхо рикошетило от невидимых в тумане холмов, дезориентируя и сбивая направление.

«Конный клуб, говоришь? — зло думал я, изучая подлесок. — Реконструкторы, мля? Какие, к лешему, покатушки в такой глуши, да ещё в будний день при полном отсутствии дорог?»

Мысли метались, цепляясь за любые рациональные объяснения. Может, какая-то секта устроила свои дикие игрища? Или кавказцы из местных шашлычных вывезли должников на расправу? В наше время различных отморозков хватает, а в тихом Подмосковье порой вскрываются такие нарывы, что видавшие виды опера седеют.

Я замер за вывернутым корнем огромной, в три обхвата сосны. Дерево выглядело неестественно старым, обросшим плотным седым мхом. Прижал к глазу тепловизионный монокуляр. Матрица прибора выдала короткую полосу цифровых помех, видимо, РЭБ в этом районе кочегарил на полную мощность, но затем картинка выровнялась.

В тридцати метрах впереди, на дне неглубокого оврага, туман был чуть жиже. И там двигались живые тепловые силуэты. Два бегущих человека и три преследователя на лошадях.

«Что за дрянь?»

Я опустил прибор. Глаза, уже привыкшие к серой полумгле, зафиксировали детали.

Первым бежал мужчина. На нём была какая-то серая, бесформенная рванина ниже колен, подпоясанная верёвкой. Он тяжело хромал, заваливаясь на левый бок, и тащил за руку девчонку. Та вообще была полураздетой, в одной длинной белой рубахе, грязной, мокрой, с растрёпанными волосами. Они отчаянно рвались к полосе густого кустарника, рассчитывая укрыться в лесной «зелёнке», но лошади настигали их быстрее.

Всадники не были похожи на современных людей. Вообще. Никаких курток, джинсов или камуфляжа. На них болтались тяжёлые шерстяные плащи неопределённого грязного цвета, а под плащами были куртки, сшитые из множества мелких металлических пластин, наляпанные на плотную кожу. На головах не то островерхие шапки, не то примитивные шлемы. Лошади под ними низкорослые, мохнатые, какие-то дикие.

Преследователи хохотали. Этот хохот, сытый, глумливый, звериный, полоснул по ушам. Из их глоток вылетали резкие, лающие выкрики. Моё ухо не улавливало ни одного знакомого слова. Язык казался набором шипящих, гортанных звуков и дикого цоканья:

— Сшечи! — орал один, занося руку. — Сшечи её! Држи! Држи, паскуда!

Нет, Слова всё-таки были почти знакомые. «Сечи», как будто «сечь». «Држи», как будто «держи». Но выговор был чужой, свистящий, сдавленный, с проглатыванием гласных, с ударениями, которые ставили всё с ног на голову.

«Может, действительно какие-то реконструкторы?» — попытался я ухватиться вновь за привычную мысль, но следующие действия чужаков разбили все мои надежды в дребезги.

Один из всадников, сидевший на пегом коне, резко подался вперёд. В его руке тускло блеснула полоса металла. Тяжёлый, широкий меч с перекрестьем, больше похожий на тесак. Он догнал хромающего мужчину на самом пороге кустов.

Короткий, резкий взмах сверху вниз. Железо с глухим, чавкающим звуком вошло в плечо беглеца, разрубая кость и ткани. Мужчина даже не вскрикнул, а только как-то надрывно хрюкнул и повалился лицом в мох. Копыта коня прошлись прямо по его спине, ломая рёбра с сухим треском.

«Твою же мать! — щёлкнуло у меня в голове. — Это ведь не кино»,

Весь налёт недоверия и отрицания улетучился за долю секунды. Когда на твоих глазах человеку живьём сносят пол черепа или рубят плечо до печёнок, то включается совершенно другой тумблер. Тот самый, боевой, который спасал мне шкуру в трёх военных кампаниях.

Мозг мгновенно отбросил условности. Передо мной были не «синие», не посредники и не гражданские. Это были вооружённые преступники, совершающие жестокое убийство. Группа ликвидаторов. А значит, они законные цели.

Но кто эти упыри? Да, мне доводилось ранее читать на подозрительных сайтах про элиту, которая сходит с ума от безнаказанности. И якобы они устраивают настоящую охоту на случайных людей, похищая их и заставляя играть роль жертвы. Но это ведь сценарий для фильмов, для избитых романов. Так ведь?

«А если это правда?»

Девчонка рванулась было дальше, но второй всадник крутанул коня, перерезая ей путь. Лошадь грудью сбила её с ног. Девка покатилась по жухлой траве, истошно закричав. Конный соскочил с седла прямо на ходу, навалился на неё сверху, вдавливая коленями в грязь. Третий всадник остался в седле, удерживая поводья и продолжая что-то гортанно орать, указывая пальцем в сторону леса.

То, что собирались сделать с девчонкой, объяснять было не надо. Во все времена, во всех локальных конфликтах, от средневековых набегов до зачисток в пригородах, с женщинами побеждённых делали одно и то же. Сценарий старый как мир. Только в этот раз сценаристу не повезло. В кустах сидел я.

«Твою мать! А если это действительно инсценировка, а у меня боевые? Нет, вряд ли. Убийство ведь настоящее. Вон как мужика распанахало».

Я мягко шагнул из-за сосны, берцы бесшумно утонули в сыром мху. «Вал» сам прижался к плечу, прицельная марка легла точно между лопаток тому, что сидел в седле и контролировал периферию. На учениях мы патроны экономим, но сейчас у меня в магазине были боевые СП-6. Тяжёлая пуля с бронебойным сердечником.

Палец мягко нажал на спуск. Щёлк. Интегральный глушитель выдал свой штатный механический звук, похожий на треск сминаемого пластикового стаканчика. Но результат был ультимативным. Девятимиллиметровый кусок свинца и стали пробил доспех всадника, раздробил позвоночник и вышел через грудину. Мужчина коротко дёрнулся, выронил поводья и мешком свалился с лошади на правый бок. Нога застряла в стремени. Напуганный конь шарахнулся в сторону, уволакивая труп в туман.

Тот, что подминал под себя девку в грязи, звука выстрела не услышал, так как глушитель отработал чисто, а туман сожрал остатки хлопка. Но он краем глаза заметил, как исчез его напарник. Он замер, приподнимаясь на руках, и тупо уставился на пустое седло.

— Лой, комо лой?! — хрипло гаркнул он, крутя головой.

Я сделал ещё два шага вперёд, сокращая дистанцию до пятнадцати метров. Теперь я видел его лицо, скуластое, грязное, заросшее редкой клочковатой бородой, с дикими, узкими глазами. От него даже на таком расстоянии несло немытым телом, прогорклым жиром, конским потом.

«Монгол что ли? Нет, вроде не похож».

Он заметил меня. Его глаза округлились так, что стали похожи на два белых блюдца. Он увидел фигуру в пятнистом «мультикаме», с квадратной пластиковой головой шлема и длинным чёрным стволом без пламегасителя. Для него я, должно быть, выглядел как выходец из преисподней.

Он попытался потянуться к топору, торчавшему за кожаным поясом, но рефлексы спецназа быстрее мыслей дикаря.

Щёлк. Вторая пуля ушла точно в основание шеи, чуть выше ключицы. Всадника буквально сдуло с девчонки. Он захрипел, выпуская изо рта пузыри тёмной, густой крови, дёргая какое-то мгновение ногами, после чего затих окончательно.

Третий преследователь, тот, что ехал чуть позади и удерживал третью лошадь, среагировал мгновенно. Он не стал ввязываться в бой. Увидев, как двое его товарищей упали без видимых причин, сражённые «невидимым громом», он дико, по-бабьи взвизгнул, рванул поводья и растворился в тумане вместе с конями. До меня донёсся только удаляющийся, панический топот копыт.

Я перевёл автомат в положение готовности, контролируя сектор, откуда ушёл третий. Тишина вернулась в лес мгновенно, став ещё более зловещей и давящей.

— Чисто… — прошептал я одними губами, не расслабляя палец на спусковом крючке.

Прежде чем подходить к девке, я на секунду задержался у первого тела, хромого мужика. Наклоняться и искать пульс смысла не было, так как копыта коня прошлись четко по разваленной мечом голове. Там стопроцентный труп. Я лишь мазнул взглядом по его одежде. Какая-то серая холщовая рванина, грязная и жесткая. Никаких пуговиц, молний, фабричных швов или машинной строчки. Просто кусок грубого домотканого полотна, подпоясанный обычной веревкой. Дикость какая-то. Реконструкторы обычно так не зарываются в детали. Да и пахло от него не очень.

Девчонка лежала в грязи, тяжело и прерывисто дыша. Медленно, сантиметр за сантиметром, она начала отползать назад, пока не упёрлась спиной в узловатые корни поваленной берёзы. Её тело била крупная дрожь. Лицо было бледным, исцарапанным ветками до крови, а в широко раскрытых глазах плескался такой ужас, какого я не видел даже у пленных боевиков.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на «Вал». На чёрную, длинную «палку» в моих руках, от которой двое взрослых мужчин упали замертво без единого звука. И в её взгляде был не просто страх, а там читалось что-то обречённое, как у человека, который видит перед собой не оружие, а злого духа.

— Цыц, дура, не скули так громко, — хмуро бросил я, опуская ствол автомата чуть вниз, чтобы не провоцировать лишнюю панику. — Армия России. Спецназ. Свои, слышишь? Кто такие? Банда чья?

Мой голос прозвучал глухо и раскатисто. Девчонка сжалась ещё сильнее, зажмурилась и закрыла голову руками, мелко затрясшись. На моё обращение она не отреагировала никак. Она не понимала слов. Вообще.

— Эй, — подошёл я на три шага и присел на корточки, держа дистанцию. — Слышишь меня? Говорить можешь? Наркоманы это были? Реконструкторы хреновы?

Я одёрнул подол её рубахи вниз, прикрывая в том числе и тощие ноги. Нижнего белья эти люди походу не знали.

— Кто?

Мне хотелось, чтобы она подтвердила мои догадки, успокоила, сказав, что да, обычные бандюки обдолбанные от вседозволенности олигархи или ещё кто-то.

— Отвечай! Кто?

Она медленно приоткрыла один глаз. На её губах запеклась кровь. Она что-то зашептала, быстро, гортанно, срываясь на всхлипы. До моего уха донеслись отдельные обрывки:

—… не деи… Велесе… кудес… не деи мя…

Я нахмурился. Что-то знакомое промелькнуло в этих звуках. «Велесе»? Это она про славянского бога, что ли? Из книжек по истории? В голове зашевелилось нехорошее, липкое подозрение, которое я гнал от себя с самого момента поломки часов и рации.

Я поднялся, повернулся спиной к девчонке, продолжая держать кусты на мушке, и подошёл к первому убитому мной всаднику. Носком тяжёлого берца перевернул его на спину.

Осмотр трупа занял десять секунд. Никаких татуировок. Кожа грубая, дублёная ветром и солнцем, со шрамами от старых ранений. Под ногтями грязь. От него жутко воняло не потом и сигаретами, а дымом, кислым квасом.

Я присел пониже и стволом автомата приподнял его верхнюю губу. Нас на курсах профильной идентификации учили жестко: «Одежду, камуфляж, документы и легенду вражеская агентура или диверсанты меняют на раз-два. Но зубы выдают происхождение со стопроцентной гарантией. Дорогие пломбы, следы брекетов, специфическое протезирование или качественная паста — это маркер века».

То, что я увидел, окончательно сломало мне мозг. Зубы у парня были стёрты почти до дёсен. Жёлтые, кариозные, с явными следами цинги на темных деснах. Ни одного следа стоматологии. Человек при жизни годами жрал что-то невероятно грубое, вроде хлеба, смолотого на каменных жерновах, откуда в муку летит гранитная крошка. В XXI веке таких зубов нет даже у бродяг в самых глухих углах. Этот тип никогда в жизни не видел не то что зубного врача, а банального куска мыла.

На поясе у него висел нож. Я вынул его из грубых кожаных ножен. Железо тёмное, со следами ковки, кривое и тяжёлое. Никаких клейм. Никакого пластика. Никакой нержавейки.

«Мать моя женщина… — подумал я, ощущая, как на лбу проступает холодный пот. — Где я? Какая, к чёрту, Мещёра?»

Я снова нажал кнопку рации, зная, что это бесполезно. Экран «Азарта» оставался мёртвым. Стрелки «Командирских» на руке по-прежнему судорожно дёргались на без четверти двенадцать.

Девчонка за моей спиной вдруг затихла. Я обернулся. Она приподнялась, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, в сторону холмов, откуда они бежали. Её испуганное лицо вытянулось.

Я прислушался. Ветер, налетевший с низины, принёс густой, плотный запах настоящей, масштабной гари. Так воняет, когда горит не пара сухих брёвен в костре, а целая деревня. Бревенчатые избы, скот, соломенные крыши.

И сквозь этот запах из-за туманной стены донёсся нарастающий, тяжёлый гул. Крики сотен голосов, плач, ржание десятков коней и отчётливый, мерный стук оружия о щиты. Там, за холмом, шла настоящая, полномасштабная бойня. И судя по звукам, победители уже прочёсывали лес в поисках уцелевших.

Оставаться на дне оврага рядом с двумя остывающими трупами было верхом глупости. Конный, который удрал, вернётся не один. Приведёт подмогу, и тогда меня не спасёт ни глушитель, ни бронеплиты пятого класса защиты. Просто задавят массой или закидают этими своими метательными дротиками, сулицами, как их там.

Запах гари со стороны холмов становился всё плотнее. К нему подмешивался сладковатый, ни с чем не сравнимый смрад. Там, позади, горело что-то весело, с треском.

Я повернулся к девчонке. Она всё так же сидела под корнями берёзы, сжавшись в комок. Тряслась так, что зубы стучали.

— Подъём, — скомандовал я, сделав шаг к ней.

Слова из-под шлема прозвучали глухо, как из бочки.

— Давай, давай.

Девчонка отшатнулась, вскинула руки, будто закрываясь от удара, и снова выдала свою гортанную, испуганную скороговорку. На слух её речь воспринималась как дикая, шипящая смесь. Будто китаец пытается говорить по-польски, но с какими-то полузабытыми русскими корнями.

— Ни би мя… ни деи мя, чудище лесное… — послышалось мне в её хрипе.

Звуки «ж» и «ш» у неё выходили мягкими, свистящими, а гласные она тянула, как на распеве. Что-то вроде «Ни би мьйа… ни дьйеи мьйа, цюдисе ньйезнамо…».

Я шагнул ближе, перехватил «Вал» левой рукой, а правой жёстко, но аккуратно взял её за предплечье. Пальцы в перчатке ощутили, какая она худая, кожа да кости, и кожа холодная как лёд.

— Вставай, говорю. Цыц. Ногами шевели, если жить хочешь.

Я потянул её вверх.

— Давай.

Она не стала сопротивляться. Сила солому ломит. Этот закон работал во все века. Девушка поднялась, шатаясь на тонких, грязных ногах.

Вблизи стало понятно, что девке от силы лет четырнадцать, ненамного старше моей дочери, но лицо уже осунувшееся, серое от постоянного недоедания и тяжелой работы. Рубаха на ней, не декоративный наряд из театра, а заскорузлая от пота и грязи дерюга. Под растрепанными волосами я заметил расчесы на шее. Вши или блохи для этих людей явно были такой же нормой, как воздух. Она не плакала, не истерила, как современные девчонки. В её глазах застыла тупая покорность скотины, которую ведут на убой. Она ждала, что сейчас я возьму своё, силой или как захочу, потому что таков был закон для всех женщин на этой земле, если их защитников перебили.

Колени у неё были ободраны, по левой икре текла тонкая струйка крови. Я указал стволом автомата в глубь распадка, прочь от холмов с гарью. Там туман сгущался над низиной, обещая хоть какое-то укрытие.

— Вперёд. Веди, где у вас тут спрятаться можно?

Я сделал указующий жест рукой.

— Туда веди.

Она дико посмотрела на мой чёрный ствол, потом на меня, сглотнула и, спотыкаясь, побрела вперёд. Мне показалось, что она не до конца поняла, что я от неё хочу. А точнее, вообще не поняла, а просто от страха пошла. Я пристроился в трёх шагах сзади, контролируя тыл и периферию. Девчонка постоянно оборачивалась на меня, будто хотела убедиться, не исчез ли я.

Мы шли минут двадцать по пружинящему, глубокому мху. Всё происходящее давило на психику. Мозг, привыкший к чёткой логике, лихорадочно пытался переварить факты и выдать хоть какую-то рабочую гипотезу. Итак, рация сдохла. Под ногами нетронутая тайга, какой в Московской области, в принципе, быть не может с позапрошлого века. Зубы убитого дикаря, кованое железо без единого фабричного клейма…

«Хорошо, Серёга, думай, — приказал я себе, перешагивая через трухлявое бревно. — Допустим, ты провалился. Временная аномалия, дыра, пространственный сдвиг, назови как хочешь, суть не меняется. Но куда именно тебя занесло? В какой век?»

Зацепок не было. Глухо, как в танке. Этот разброс мог быть в полтысячи лет, а то и во всю тысячу. Если это времена Ивана Грозного или Лжедмитрия, это один расклад. Тогда можно попробовать выйти к людям. Там уже есть города, какая-то администрация, стрельцы, регулярный язык, в конце концов. А если это домонгольская Русь? Времена какого-нибудь Ярослава Мудрого или, упаси бог, Вещего Олега? Тогда здесь вообще родоплеменной строй, глухое язычество, и человек человеку даже не волк, а просто дичь или раб. Для них любой чужак из соседнего леса враг, которого надо либо прирезать, либо продать хазарам.

Девчонка впереди внезапно остановилась под раскидистыми лапами старой ели. Место было неплохое для короткой передышки, так как с трёх сторон прикрыто густым лапником, а с четвёртой топкое болотце, покрытое ржавой жижей.

Она повернулась ко мне, тяжело дыша, и привалилась спиной к стволу. Страх в её глазах никуда не делся, но животная паника уступила место покорному ожиданию конца.

Надо было как-то налаживать контакт. Без языка в автономке ты труп, это аксиома.

Я принял решение, которое штабные инструкторы по безопасности, возможно, посчитали бы спорным. Я опустил автомат на ремне, поднял руки к голове и отщёлкнул крепления шлема. Снял его вместе с надуплившимся монокуляром тепловизора, стянул тактические очки.

Воздух тут же мазнул по лицу сыростью. Без пластика и стекла мир показался более настоящим. Я посмотрел на неё напрямую. Сорокалетний мужик, ранняя седая щетина, морщины у глаз, уставший взгляд. Обычный человек, а не квадратноголовый демон из кустов.

Девчонка вздрогнула, её взгляд переместился на мои волосы. Она коротко выдохнула:

— Цьлвек… — послышалось мне.

Звук был мягким, почти без «ч»: «Цьеловьек.

— Ли си ты?«.

«Да уж, тяжело будет мне общаться».

Я сделал глубокий вдох, стараясь говорить максимально спокойно, убрав из голоса металл.

— Человек, человек. Свои.

Я прижал ладонь к своей груди, прямо поверх брони. Плита отозвалась глухим стуком.

— Сергей. Моё имя Сергей. Сер-гей. Поняла?

Она смотрела на меня, не мигая. Переводила взгляд с моей руки на губы.

— Сер-гей, — повторил я по слогам, снова ткнув себя пальцем в грудь. — А тебя как звать? Ты кто?

Девчонка молчала секунд тридцать. В лесу было слышно только, как где-то в болоте лениво булькает газовая отдушина. Наконец она робко, едва заметно, шевельнула грязной рукой. Ткнула себя пальцем в район ключицы, где рубаха была разорвана до пупа, и тихо, хрипло выдохнула:

— Ньйеждана…

Звучало это как «Ньйежьдана», с очень мягким, почти французским «ж».

— Неждана, значит? — кивнул я, силясь улыбнуться, хотя лицо от напряжения казалось деревянным. — Ладно. Будешь Нежкой. Нежка, понимаешь? Тьфу на тебя! Чего вылупилась? Понимаешь ты или нет?

Она не улыбнулась в ответ, но плечи у неё чуть опустились, так что ушло это судорожное ожидание немедленного удара.

Я решил закрепить успех. Внутренний голос подсказывал, что цивилизованный человек познаётся по делам его. Я присел на корточки, расстегнул боковой карман разгрузки и достал пластиковый подсумок аптечки. Девчонка тут же напряглась, заметив яркий оранжевый жгут и стерильный пакет ИПП. Для неё этот плотный, фабричный кусок полиэтилена с непонятными надписями, наверное, выглядел как колдовской предмет.

— Сиди тихо, лечить буду, — буркнул я. — Абру-катабру делать.

Достал маленький флакон с перекисью водорода, копеечная штука, но без неё в лесу с открытыми ранами словишь гангрену за сутки.

— Давай сюда.

Я протянул руку, показывая на её окровавленную ногу. Неждана попыталась поджать под себя конечности, замычав, тряся головой, но я мягко, но настойчиво перехватил её лодыжку. Наощупь кожа была шершавой, в цыпках, пятка сбита в кровь. Обуви эти люди, похоже, не знали в принципе, или потеряли при бегстве.

Я обильно полил перекисью глубокий порез от осоки на её икре. Раствор тут же зашипел и вспенился, вымывая грязь и кровь из раны. Девчонка резко втянула воздух сквозь зубы, дёрнулась, но не закричала. Только уставилась на то, как белая пена из «колдовского сосуда» очищает рану. Я быстро и ловко, как учили на курсах такмеда, обмотал ногу стерильным бинтом, зафиксировав липучкой.

— Вот так, до свадьбы заживёт, — пообещал я, поднимаясь и пряча остатки аптечки.

Неждана смотрела на белую, идеально ровную повязку на своей ноге так, словно это был драгоценный оклад иконы. Она осторожно потрогала ткань пальцем, потом подняла на меня глаза. Страх в них сменился глубоким, суеверным почтением.

— Кудес… — прошептала она.

Мне послышалось «Кудесьник.

— Отче?«.

— Капитан я, а не отче, — отмахнулся я, снова надевая шлем. — Ладно, Нежка. Давай попробуем разобраться. Кто на вас напал?

Я мысленно начал перебирать слова, пытаясь вспомнить хоть что-то из школьного курса истории или исторических романов, которые почитывал в нарядах.

— Супостаты? Враги? Кто?

Я сделал рубящий жест рукой в сторону холмов.

— Татары? Хазары? Варяги? Немец?

На слове «варяги» она не дрогнула. На «татары» тоже. Но когда я произнёс «супостаты», подбирая старые корни, она вдруг часто закивала и выдала длинную, певучую тираду, из которой я вычленил лишь обрывки звуков:

—… сьвеи… придоша… огнемь жьгу… посьекли всих… оружьиемь…

Звучало это как «Сьвьейи… придосья… огньем зьгу… посьекли всьих…».

«Свеи? — ужалила мозг мысль. — Свеи это же шведы. Или варяги-скандинавы. Значит, точно домонгольский период. Конец первого тысячелетия? Девятый-десятый век? Мама дорогая…»

Я почувствовал, как спина под плитником снова покрывается холодным потом. Если это IX век, то вокруг меня на тысячи километров сплошной первобытный океан лесов, болот и редких городищ, обнесённых частоколом. Никакой помощи не будет. Группа Воронова сейчас топчет полигон в 2026 году, а я торчу здесь, среди этих вековых дубов, один на один с бандой средневековых головорезов.

Я аккуратно потрогал магазины в разгрузке. Четыре штуки. Всего уже семьдесят восемь патронов калибра 9х39. Плюс один в стволе. И пополнить этот запас физически невозможно на всей планете Земля ещё ближайшие несколько веков. Против конной дружины с луками и щитами я со своим «Валом», бог войны ровно на полторы минуты плотного боя, а потом превращаюсь в обычного мужика с тяжелой железной палкой. Броник Бр5 остановит любую стрелу или сулицу, но если навалятся вдесятером и повалят на землю, то просто заколют через прорези в плитнике обычным шилом. Одиночный огонь, только одиночный, и жесткая экономия каждого выстрела. Никаких предупредительных в воздух.

«Твою же мать. Попал, так попал».

И тут лес вокруг нас начал меняться. Это не было штурмом или нападением. Это было внутреннее ощущение изменения мерности пространства. Плотный туман, который до этого висел сплошной стеной, вдруг начал странно, медленно закручиваться в почти правильные, горизонтальные кольца вокруг стволов елей. Звуки пропали окончательно. Не было слышно даже капель сырости, падающих с веток.

Птицы не просто замолчали, а возникло стойкое чувство, что в радиусе нескольких километров не осталось ни одной живой души, кроме нас.

В глубине чащи, за полосой болотной жижи, раздался странный, утробный треск. Так трещит столетнее дерево, когда его ломает буря. Вот только ветра не было. Треск повторился, ближе, тяжелее. Будто кто-то невидимый и огромный, высотой с корабельную сосну, медленно перешагивал через бурелом, не оставляя при этом никаких следов на качающейся болотной корке.

Неждана мгновенно упала на колени прямо в мох. Она не стала креститься привычным мне троеперстием. Вряд ли здесь знали о христианстве. Девчонка быстро, судорожно начертила пальцем в воздухе знак, похожий на колесо со спицами, какой-то коловрат, явно древний символ солнцеворота, который должен был отпугнуть нечисть. Она прижалась лбом к сырой земле и зашептала, срываясь на свистящий хрип:

— Льйешак… око зьрит… чуеть цюжьего… уходи, Сер-гей… льйешак гьньевится…

Я медленно поднял «Вал», переводя переводчик огня на одиночные. Здравый смысл спецназовца шептал, что это просто галлюцинация, акустический обман или воздействие какого-то неизвестного инфразвукового излучения от секретных армейских глушилок. Но опыт заставлял волосы на затылке вставать дыбом. Нет, волосы шевелились не от страха перед призраками, а от понимания того, что правила игры в этом лесу изменились, и мои инструкции по выживанию здесь больше не работают.

Внутри внезапно дёрнулось беспокойство, а в висках застучала, верный признак мощного инфразвукового давления. Болото выдыхало газы. Тяжелый столетний бурелом проседал под собственным весом, создавая эту давящую, мертвую акустику. Я не верил ни в чертей, ни в леших, но на периферии зрения картинка покатилась волнами из-за нехватки кислорода в этом туманном мешке. Опасность была не мистической, а вполне физической. В таком распадке можно было просто лечь и не проснуться, отравившись метаном.

— Ладно, Нежка, — тихо бросил я, не отрывая взгляда от колеблющихся колец тумана. — Поднимайся. Пошли отсюда. Хватит с меня на сегодня мистики.

Девчонка взглянула на меня с недоумением.

— Да поднимайся ты, дурёха! Хватит валяться. Ещё воспаление схватишь.

Она поднялась, бледная как смерть, смотря на меня уже не как на врага, а как на своего единственного, хоть и безумного защитника, пришедшего из ниоткуда. Я застегнул шлем, опустил очки и понял, что этот день будет самым долгим и самым хреновым в моей жизни.

— Ладно, пошли. Schnell, go.

Нежка вела меня через топь с уверенностью человека, родившегося на этих болотах. Тропа, если этот кошмар следопыта вообще можно было назвать тропой, петляла то тонкими, скрытыми под слоем ржавой воды жердями, то едва заметными кочками. Шаг влево, шаг вправо, и привет водяной. Мой тридцатикилограммовый прикид утянул бы меня на дно за пару минут. Плиты броника, боекомплект, автомат, на зыбкой болотной корке я чувствовал себя как слон на минном поле. Приходилось контролировать каждый шаг, ловя равновесие и проклиная ноющую поясницу.

«Азарт» в ухе выдавал всё тот же мёртвый цифровой вакуум. Ни щелчка, ни шороха базы. Я окончательно смирился с мыслью, что из зоны покрытия цивилизации меня выкинуло наглухо.

Пока мы двигались, я попытался судорожно покопаться в памяти, вспоминая, что нам там рассказывали на уроках истории тридцать лет назад. Память выдавала какую-то кашу из параграфов учебника. Девятый век… Десятый… Что вообще в мире тогда происходило, если верить профессорам? В Европе вроде как Карл Великий свою империю кроил, или его внуки уже всё развалили. На Британских островах викинги прессовали местных англосаксов, Альфред какой-то там с ними воевал. В Византии, императоры в золотых парчовых халатах и греческий огонь. А здесь, на огромной равнине от Балтики до Чёрного моря, славяне колотили финно-угров, варяги грабили и тех и других, а с юга подпирали хазары, требуя дань. Дикое, тёмное время, где государством назывался просто большой отряд вооруженных мужиков, который успел объехать окрестные деревни и отобрать зерно до того, как это сделают соседи. И я со своим «Валом» сейчас нахожусь в самом эпицентре этого первобытного бардака.

Мы продирались сквозь чахлый, корявый берёзовый подлесок около получаса. Вокруг стояла мёртвая, противоестественная тишина, которую изредка нарушало лишь ленивое, маслянистое бульканье трясины.

В фантастических книжках, кстати, которые я почитывал в юношестве, в таких ситуациях герои вечно переживали, мол, наступишь не на ту бабочку, пристрелишь не того предка, и всё, баста, будущее развалится, Россия не появится, Гагарин не взлетит. Я посмотрел на четыре боевых магазина на своей груди и мысленно хмыкнул. Ерунда всё это, придуманная диванными писателями. История — это не хрустальная ваза, а огромная, неповоротливая махина вроде груженого состава. Две пули калибра девять миллиметров, которые я уже выпустил в овраге, для этого векового океана деревьев и грязи, даже не капля в море, а так, пыль. Ну завалил я двух насильников. Мир от этого не перевернется. Куда важнее была другая, сугубо приземленная проблема. Как самому не сдохнуть здесь в автономке, как выжить в мире, где из лекарств только сраный подорожник, а из закона — длина чужого меча.

Примерно на полпути, где камыши уступили место корявому, полузатопленному ольшанику, тропа сделала крутую петлю вокруг гранитной гряды. И там, прямо посреди зыбкого мха, мы наткнулись на чертовщину, от которой я даже споткнулся.

Из бурой жижи торчал огромный, в человеческий рост валун из тёмного песчаника. Он был старым. И не просто старым, а древним до полной жути. Даже для этого девятого века. Время, лесной грибок и седые наплывы лишайника почти уничтожили следы первобытных резцов, но определённо, что именно человеческие руки поработали над камнем. Это было уродливое, приземистое существо. Не то получеловек, не то какая-то болотная жаба с асимметричными провалами вместо глаз и тяжелым, перекошенным ртом, застывшим в немом крике. У подножия идола, меж скользких корней, чернело старое, забитое торфом кострище, из которого торчали пожелтевшие мелкие кости птиц и какого-то зверья. От камня физически веяло могильным холодом.

Неждана, едва завидев этот силуэт сквозь пелену, резко остановилась, вжав голову в плечи. Её лицо перекосило от панического, суеверного страха. Она не стала чертить в воздухе свой привычный солнечный знак. Этот бог явно был не из её пантеона.

Обходя валун по широкой, опасной дуге, чуть не проваливаясь в жижу, она судорожно зашептала, оборачиваясь ко мне и указывая на гранит грязным пальцем:

— Старъ… до нас бяше… — донесся её испуганный шепот. — Старъ еси, мужу… чужье око то… хапун болотный… не зри на него, прорушит во топь….

«Старый бог, до нас тут был, — перевел мозг с трудом её скороговорку. — Чужой глаз. Болотный хозяин, не смотри на него, утянет».

Я проводил идола коротким, оценивающим взглядом. Чистая тактика. Гранитный монолит, отличный бруствер, так что стрела его не возьмет. Случись тут контакт, можно грамотно закрепиться. Но внутренний голос, который я до этого успешно глушил, тихонько звякнул на периферии ума. Туман вокруг этой каменной дуры не плыл, как везде, а медленно, лениво закручивался в правильные кольца, словно у валуна было собственное гравитационное поле. Я перехватил «Вал» поудобнее, стараясь не смотреть в пустые каменные глазницы, и прибавил шагу.

Вдруг я замер, инстинктивно вскинув левую руку вверх, универсальный знак «замри». Неждана с недоумением обернулась ко мне. Профессиональный слух, заточенный годами зачисток «зелёнки», поймал впереди чужеродные звуки. Это не были лающие, злые выкрики тех конных карателей из оврага.

До моего уха донёсся тихий плач, хриплый, надрывный кашель, который изо всех сил пытались заглушить ладонью, и быстрый, шипящий шёпот на том же непонятном наречии.

Я плавно поднял очки и придвинул монокуляр тепловизора к правому глазу. Картинка через объектив показала небольшую возвышенность, болотный остров метров тридцать в поперечнике, густо заросший мшистыми кривыми сосенками. Матрица высветила на нём кучку тепловых пятен. Человек двенадцать. Они сидели плотной группой, прижавшись друг к другу, будто пытались согреться общим теплом.

Я вновь опустил очки. Никакого оружия, никаких часовых, никакого охранения периметра. Чистые беженцы.

Неждана поднялась на цыпочки, сложила губы лодочкой и выдала короткий, свистящий птичий крик, видимо, какой-то их местный условный сигнал. Шёпот на острове мгновенно смолк. Девчонка сделала несколько быстрых шагов вперёд, раздвигая руками жёсткий камыш, и я двинулся следом за ней, удерживая «Вал» в положении готовности к стрельбе.

Когда мы вышли на открытое пространство островка, там чуть не началась повальная истерика.

Никаких землянок или шалашей у них не было. Люди сидели прямо на поваленных стволах и кучах сырого хвороста. Из двенадцати человек мужчин призывного, так сказать, возраста не наблюдалось в принципе. Три седые старухи в грязных тёмных обмотках, пять или шесть баб помоложе, старик и дети, мал мала меньше, самому старшему на вид было лет десять. Все чумазые, серые от копоти. Костров, естественно, никто не разводил, так как дым выдаст схрон на раз-два. Они сидели в холоде, окоченевшие, мокрые, пропитанные запахом гари, которая всё ещё тянулась со стороны их сожжённого селища.

При виде меня бабы судорожно сгребли детей в охапку, загораживая их своими телами. Одна из старух упала на колени, закрыла лицо руками и завыла, тихо, утробно, как раненый зверь. Для них моё появление в камуфляже «мультикам», в угловатом шлеме и с непонятной чёрной железкой в руках было пришествием палача. Они решили, что это конец.

Но тут вперёд выскочила Неждана. Она встала между мной и общиной, раскинув руки, и заговорила. Говорила быстро, взахлёб, отчаянно жестикулируя, то и дело тыча пальцем в мою сторону, а затем показывая назад, на болота.

Я замер у кромки зарослей, опустив ствол автомата к земле, и принялся внимательно вслушиваться в её речь, пытаясь сквозь дикий, лающий фонетический барьер выловить хоть какие-то знакомые корни. Мозг работал на пределе возможностей, адаптируя древний диалект.

— Мужь… мужь жьльезен! — звенел её голос.

На слух это воспринималось как «Музь… музь зьльезовитый…».

— Придоша из лесья… Громом разил! Свьейи… падоша мьртви… Не дия мя, сьпасл мя!

Постепенно до меня дошёл общий смысл её лингвистического штурма. Она объясняла своим, что этот «железный человек» вышел из чащи, убил их врагов («свеев») каким-то невидимым «громом» и спас её от бесчестья и смерти. На слове «гром» или «громом» (у неё выходило что-то вроде «грьомом»). Бабы притихли. Старуха прекратила выть и медленно подняла от земли залитое слезами, сморщенное лицо.

Они смотрели на меня с диким, суеверным ужасом, но панический страх постепенно сменялся оцепенением перед непонятным, могущественным существом. Для них я теперь был кем-то вроде лесного духа или кудесника, который почему-то решил заступиться за их угасающий род.

Я молча прошёл к самому краю островка, выбрав позицию у толстого соснового ствола. Сел на корточки спиной к дереву, положив автомат на колени. Отсюда идеально просматривалась та самая единственная скрытая тропа через топь, по которой мы только что пришли. Предчувствие заставляло меня держаться в стороне. Сочувствие сочувствием, а тактическую задачу никто не отменял. Если нас тут прижмут, то никакая сентиментальность не поможет.

Жизнь на этом острове обречённых тем временем потекла по своим законам, законам выживания беженцев, которые не менялись последние сотни лет. Люди понемногу возвращались к своим невесёлым делам, хотя на меня по-прежнему косились каждую секунду. Детишки, шмыгая носами, разглядывали мой камуфляж из-за материнских ног, как диковинного и опасного зверя.

Одна из женщин, молодая девка с багровым кровоподтёком на всю щёку, трясущимися руками рвала на узкие полосы подол своей льняной рубахи. Она пыталась перевязать руку маленькому мальчику лет пяти. Пацанёнок тихо скулил. Я присмотрелся через очки. У малого был глубокий скользящий разрез на предплечье. Видимо, зацепило сулицей или обломком щепы, когда горел дом. Тряпка, которой мать мотала рану, была серой, грязной. В наших реалиях это означало гарантированное заражение крови через пару дней.

Вторая старуха, сидевшая чуть в стороне, мерно покачивалась взад-вперёд, перебирая пальцами какие-то сушёные корешки или кости на верёвочке, и монотонно шептала под нос заговор. Её ухо улавливало какие-то свои, древние ритмы. До меня долетало только мягкое, шипящее: «Бьерегини-матушки… засьтитите хьромину… отьведите око татьево…». Настоящее, некнижное язычество. Никакого пафоса, и только животная мольба к силам природы о том, чтобы их просто не заметили и оставили в живых.

Неждана подошла к матери с раненым ребёнком, что-то тихо зашептала ей, показывая на свою ногу, замотанную белоснежным фабричным бинтом. Мать мальчика испуганно посмотрела на меня, прижала ребёнка к себе сильнее, тряся головой. Она явно боялась «колдовства» чужака больше, чем гангрены. Я не стал лезть. Навязывать помощь дикарям себе дороже, пусть сначала привыкнут.

***

Прошло около получаса. Туман над болотом стал ещё плотнее, превращаясь в какую-то сплошную, неподвижную взвесь, в которой очертания деревьев расплывались, оборачиваясь в причудливых великанов. Сырость пробивала даже под плитник, заставляя мышцы спины каменеть.

Я машинально потрогал на плече «Азарт». Да уж, смешно. Весь мой тактический обвес, все эти высокотехнологичные подсумки, кордура, влагозащитные молнии и инфракрасные маркеры на шлеме, здесь превратились в бесполезный, тяжёлый хлам. Радиостанция, кирпич. Тепляк протянет, пока не сядет встроенный аккумулятор, а зарядить его негде, так как розеток в лесу не предвидится следующие уйму веков. Единственное, что имело реальную, абсолютную ценность, так это чистая сталь автомата, порох в гильзах и бронеплиты, способные держать удар. Всё остальное было шелухой цивилизации, которая слетела в первые же полчаса в этой мещёрской глухомани.

Чтобы хоть немного отвлечься от душных мыслей и согреться, я решил провести ревизию карманов. Желудок уже сводило от голода. Как-никак, третьи сутки на учениях, на ногах. Я потянулся к боковому подсумку разгрузки и рванул клапан. Резкий, сухой стрёкот липучки велкро, «вжжжух!», прозвучал в мёртвой тишине топи как автоматная очередь. Сидящие в куче хвороста бабы испуганно вжали головы в плечи, а дед инстинктивно перехватил нож. Для них даже этот звук современной фурнитуры был чужеродной чертовщиной.

Я проигнорировал их испуг, запустил руку внутрь и выудил то, что успел рассовать по карманам при потрошении сухпайка перед выходом на марш, две плотные пачки армейских галет в герметичной целлофановой упаковке и припрятанный в штурмовом рюкзаке сникерс, заначенный как раз на случай крайнего истощения.

Шуршание плотного пластика приковало к себе все взгляды. Неждана, сидевшая ближе всех, заворожённо смотрела на мои руки. Я подцепил ножом край упаковки, вскрыл её и достал несколько галет. Это были идеально ровные, одинаковые прямоугольники сухого хлеба с аккуратной машинной перфорацией, ровными рядами дырочек. В мире, где хлеб пекли в золе из хрустящей на зубах муки грубого помола, эти фабричные крекеры выглядели как ювелирные изделия.

Я протянул пару штук Неждане. Девчонка замерла, боясь прикоснуться к подношению, но голод взял своё. Она робко взяла галету, поднесла к губам и осторожно лизнула. Видимо, не почувствовав ничего, девчонка откусила. Её глаза округлились. Это был чистый, пресный вкус настоящего сухого хлеба без пепла и крошки. Я выразительно мотнул головой в сторону притихших женщин и протянул Нежке оставшиеся в пачке галеты, сделав жест рукой: на, мол, раздай своим.

Девчонка поняла без слов, подскочила к матери раненого мальчишки и принялась делить сухари между бабами. Те принимали их со страхом, но тут же жадно впивались зубами.

Затем я достал шоколадный батончик. Снял яркую обёртку и ножом аккуратно, на ровные дольки, разрезал арахисовый нуга-нуар прямо на обгорелом бревне. Я взял одну дольку, демонстративно съел её сам, показывая, что это не яд, а оставшиеся кусочки пододвинул к Неждане. Пальцем показал сначала на неё, а потом на чумазых детишек, притаившихся за матерями.

— На, Нежка. Малым отдай. Им нужнее.

Девчонка робко взяла липкий от нуги кусочек, понюхала, а после лизнула, и на её чумазом лице отразился самый настоящий гастрономический шок. В IX веке не существовало концентрированных сахаров. Даже дикий мёд не давал такого убойного вкуса. Неждана судорожно сглотнула, но ослушаться не посмела. Она бережно взяла оставшиеся дольки грязными руками и, аккуратно передавая из рук в руки, раздала их детям. Островок на пару минут затих, оглашаясь только тихим, довольным сопением шмыгающих носами малышей, уплетавших невиданное лакомство грядущего века.

Нервное напряжение требовало выхода, и я потянулся за сигаретами. Хмурый в овраге крутил зажигалку, да нельзя было, а мне здесь, на мёртвом пятачке, скрытом пеленой, терять уже было нечего. Я достал помятую пачку, выудил сигарету и чиркнул зажигалкой. Короткий, ядовито-оранжевый язычок пламени, вспыхнувший, заставил присутствующих вытаращить глаза. Они смотрели на меня с округлившимися, полными священного трепета зрачками. Пришелец извлёк чистый огонь прямо из маленького пластикового бруска.

Я прикурил, по старой армейской привычке мгновенно спрятал тлеющий огонёк внутрь ладони, сжав кулак, и затянулся. Плотный, сизый табачный дым смешался с липкой ледяной хмарью. В таком густом тумане он был совершенно незаметен. Болото надёжно забивало резкий, непривычный для этих мест запах, а сами обитатели селища даже не шелохнулись, ведь о существовании табака они не имели ни малейшего понятия. Для них я просто вдыхал и выдыхал серый болотный дух, точно лешак, приручивший пламя.

Довершая картину, я достал из чехла лёгкую полимерную флягу. Снова резкий звук хлястика, а затем мерный, чёткий скрип винтовой резьбы, когда я откручивал крышку.

Дед, внимательно следивший за каждым моим движением, даже подался вперёд, пытаясь рассмотреть, как этот чёрный круглый сосуд открывается без кожаных завязок и деревянных пробок, и при этом не проливает ни капли. Я сделал пару глотков ледяной, отдающей хлоркой таблеток «Акватабс» воды и загнал флягу обратно в подсумок. Маленький сеанс бытовой магии XXI века был окончен.

Я сидел неподвижно, стараясь лишний раз не шевелиться, и просто слушал. Когда ты долго находишься в замкнутом пространстве с людьми, чей язык тебе не понятен, слух начинает цепляться за интонации, за ритмику речи, а мозг подсознательно достраивает картинку.

Выжившие понемногу опомнились от первого шока и теперь вели приглушённый, сбивчивый разговор. Говорили в основном старуха и одна из молодых баб, у которой всё лицо было измазано сажей. Неждана сидела рядом, изредка вставляя короткие фразы, почёсывая голову. На слух это ложилось как тягучее, шипящее причитание, но обрывки смыслов я улавливал чётко.

— Княжь… не устоя… — доносилось из их угла.

Звучало как «Кньйазь ньйе устоя. Посьечен вои…». Они явно обсуждали своего старосту или местного воеводу, который остался в селище и не смог сдержать удар.

—… а Радим, Радимка? — всхлипывала молодая, качая головой.

— Огнемь… всё огнемь… — вторила ей старуха, и её голос срывался на каркающий кашель. «Огньемь сьвьеи всьо пожьгли… ни жита, ни крова…».

Они перечисляли потери. Вспоминали тех, кто успел рвануть в чащу, и тех, кого вражеское железо настигло прямо у порогов изб. Про меня они тоже говорили. Периодически в мою сторону летели короткие, опасливые взгляды, а в шёпоте проскальзывало уже знакомое «кудесь» и «лесьний мужь». Для них я оставался уравнением со всеми неизвестными, опасным, чужеродным, но пока не проявившим агрессии.

Вдруг справа от меня, в зарослях сухого папоротника, что-то зашуршало. Я не стал резко вскидывать автомат, чтобы не напугать общину, а просто плавно перевёл взгляд.

Из-за поваленной берёзы высунулась маленькая растрёпанная головёнка. Девчушка, совсем сопливая, лет пяти на вид, в одной длинной грязной рубашонке до пяток. Из-под свалявшейся чёлки на меня смотрели огромные, круглые, как у совы, глазёнки. Она двигалась медленно, буквально на карачках, прижимаясь животом к мокрому мху. Настороженная, готовая в любую секунду дать стрекача, точь-в-точь дикий лесной зверёк, которого манит невиданный предмет. А манил её, судя по всему, мой ярко-оранжевый тактический жгут, который я незадолго до этого достал из подсумка и пристроил на колене, проверяя медикаменты.

Я замер, едва дыша. Психология детей одинакова везде. Любопытство часто глушит страх. Девчушка подобралась почти на три шага, смешно шмыгая носом и не сводя глаз с оранжевой штуковины.

Я медленно, без резких движений, повернул ладонь тыльной стороной вверх и протянул руку к ней. Перчатка с открытыми пальцами открывала кожу. Я попытался сделать самое миролюбивое лицо, на какое вообще был способен сорокалетний спецназовец после трёх суток учений в болотах.

— Привет, малая, — тихо, одними губами произнёс я. — Ты чего тут?

Этого хватило. Ребёнок уловил движение. Зрачки её расширились от ужаса. Она на секунду остолбенела, а потом, издав пронзительный, ультразвуковой визг, взметнулась на ноги, запуталась в подоле собственной рубахи, растянулась на мху, вскочила и с рёвом бросилась обратно через весь островок, забившись глубоко под материнский подол.

Бабы тут же зашикали, прижимая девчонку к себе, а старик снова схватился за нож с костяной рукоятью, дико глядя на меня.

— Всё нормально, отец, — вздохнул я, убирая руку.

Напряжение на островке опять подскочило до предела, люди снова сжались в кучу. И именно в этот момент, когда все замерли, прислушиваясь к затихающему плачу ребёнка, тишину болота прорезал чужеродный звук…

Это был пронзительный, неестественный крик какой-то болотной птицы. Он взвился над камышами и тут же как-то судорожно, неестественно оборвался на середине ноты.

Неждана мгновенно вскинула голову, её лицо стало известково-белым. Она посмотрела на меня, и её губы беззвучно зашевелились.

Я уже стоял на одном колене, вскинув «Вал» к плечу и мягким движением большого пальца снимая предохранитель. Этот крик птицы я расшифровал без всяких переводчиков. Кто-то чужой, тяжёлый и неосторожный, только что наступил на гнездо или спугнул птицу на тропе. По нашему следу на болото шёл поисковый отряд. Времени на размышления и лингвистические изыскания больше не оставалось.


   Часть 3.


Серая хмарь болотного распадка окончательно сожрала остатки утреннего света, превратив мир в бесконечную, неподвижную сырость. Туман не таял, он висел плоскими, тяжёлыми кольцами между корявых сосновых стволов, скрадывая очертания деревьев и превращая их в причудливых великанов. На крошечном пятачке твёрдой земли, окружённом бездонной трясиной, царило мёртвое оцепенение.

Чужак сидел у самой кромки топи, спиной к общине. Он пристроился на поваленном гнилом выворотине, положив на колени свою длинную чёрную палку. Люди, сбившиеся в кучу на сыром хворосте, не сводили с него испуганных, суеверных глаз. Для них этот странный муж, явившийся из туманной чащи после наговора старой Перьки, оставался неразрешимой, пугающей загадкой.

Больше всего страшил его вид. Ткань, в которую он был облачён, не походила ни на сукно, ни на холстину. Она была покрыта мелкими пятнами ржавого, зелёного и бурого цвета, отчего фигура чужака странно ломалась, местами совершенно сливаясь со мхом и сухой осокой. На груди у него топорщились угловатые, тяжёлые наросты, под которыми не было видно человеческого дыхания. Некоторое время назад, когда он поднял руки и отщёлкнул с головы свою квадратную личину, под ней оказалось обычное человеческое лицо, с седой щетиной, морщинами у глаз и уставшим взглядом. Но это не принесло общине покоя. Слишком уж чудными оказались его вещи, и тёмные глянцевые кругляши, сквозь которые он смотрел на бор до этого, и ровные, до скрипа прочные ремни, на которых держалось его железное чрево.

Нежка сидела на корточках. Её тело всё ещё била мелкая дрожь, но в глазах уже не было той дикой паники, что гнала её сквозь чащу. Она то и дело трогала пальцами свою левую икру. Нога пониже колена была обмотана белоснежной, ровной, как на подбор, тканью, какой Нежка не видела ни у греческих купцов, ни у княжеских жён. Ткань пахла едкой, щемящей нос чистотой, и из-под неё больше не текла кровь.

— Он не тать… — едва слышным шёпотом промолвила девчонка, оборачиваясь к бабам у хвороста. — Когда пегий конь меня в грязь вбил, и супостат навалился, этот из кустов вышел. Сначала один упал набок, нога в стремени застряла, и конь утащил его в серость. Потом второй… Узкие глаза у него были, грязный весь, к топору потянулся, и тоже лёг, только кровь из шеи пузырями пошла. А третий, что коней держал, закричал и утёк в туман.

Бабы судорожно переглянулись, ловя каждое слово девчонки. Недълька, сидевшая в самой гуще, бережно качала на руках младенца. Щека её, рассечённая краем варяжского щита, горела адским огнём, тёмная кровь запеклась коркой, но главное, дитя было цело. Младенец возился под холстиной, тыкался носом в её сосок, и Недълька, прикрывая его подолом, кормила малого, чувствуя, как прибывает молоко. Страх страхом, а жизнь шла своим чередом. Её взгляд был прикован к чужаку.

— Не к добру это, Перька, — тихо, со злостью выговаривал ведунье дед Волчок.

Он сидел, согнувшись в три погибели, вытирая сухим пальцем свой левый, выбитый глаз. В его мозолистой руке был зажат костяной нож, но старик понимал, что против этого лесного мужа его оружие просто щепка.

— Посмотри на него. Сидит, молчит, лика не кажет снова, опять свои тёмные кругляши на глаза нацепил. А как он огонь добывал? Чиркнул малой синей палочкой, и пламя синее, ядовитое выскочило, без кремня, без трута! А дым? Вдохнул дым из белой палочки, в кулак огонёк спрятал, и выдохнул серую струю прямо в туман. Болото-то запах забило, да только дико это всё. Зачем человеку дым внутрь себя пускать, будто он сам печь горящая? Навь это, Перька. Свеев-то в овраге он сгубил, а ну как теперь с нас виру потребует? Чем откупаться станем, когда у нас ни жита, ни скотины не осталось? Избы сожжены, амбары пущены по ветру…

Один из сопливых мальчишек, лет десяти, сидевший за спиной деда Волчка, во все глаза разглядывал огромные чёрные подошвы чужака, сбитые из диковинного материала. Парень весь исхудал, шмыгал носом от простуды. Наслушавшись страшного шёпота взрослых, он вдруг подался вперёд и испуганно, на весь островок, пискнул:

— Дедо Волчок… а этот… он нас не съест, когда свеи на гати закончатся?

Дед Волчок аж подпрыгнул от такой наглости. Он развернулся и со всего размаха отвесил малому хлёсткую, звонкую затрещину.

— Цыц, щенок! — зашипел старик, хватая парня за ухо и прижимая к мокрому хворосту. — Язык за зубами держи, не то лесной хозяин услышит, враз в зыбун утянет! Не твоего ума дело, что старшие бают! Сиди тихо, покуда цел!

Мальчишка беззвучно зашмыгал носом, уткнулся лицом в грязный подол материнской рубахи и затих, боясь даже вздохнуть.

Старая Перька, укутанная в засаленное тряпьё, сидела неподвижно, похожая сейчас на обгорелый пень. Её жёлтые глаза были устремлены на широкую спину чужака.

— Уймись, Волчок, не гневи Навь, — сухо зашамкала старуха, качая головой. — Кабы сожрать нас хотел, давно бы в трясине прикопал вместе с теми татями, что Нежку гнали. Земля лесная кровь свеев испила, камень болотный напитался, тем и откупились от скрытника. Чудной он муж, да только сердце у него человеческое. Позабыл ты, старый, как он хлебом своим чистым с нами поделился?

— Хлебом, говоришь? — проворчал Волчок, недоверчиво хмуря седые брови. — Князья вон тоже на пирах хлеб дают, а потом тиуны их последние порты сдирают за виру. Попомни мое слово, старая. За каждую тать, что он в овраге положил, нам перед лесом ответ держать. Не бывает заступников без платы. Посмотри, как он на гать поглядывает, будто чует кого.

— Угомонись, старый, — жестко оборвала его Перька. — Не твои ноги по болоту волочились, не тебе и судить. Лес его дал, лес его и слушает.

Бабы притихли, вспоминая, как чужак недавно достал из своего железного чрева ровные, одна к одной, сухие лепёшки с рядами дырочек. Хлеб тот был сладким, пресным, без золы и хрустящей на зубах крошки. Каждая из них получила по кусочку, и эта сухая лепёшка показалась им слаще княжеского мёда. А Нежке он отдал тёмную, липкую сладость, похожую на застывшую смолу, но пахнущую неведомым сладким соком. Дети до сих пор пальцы облизывали, причмокивая.

— Пацаненок мой, Малко-то, аж затих, как почуял ту смолу на языке, — тихо заговорила вторая девка, качая головой. — Гляди, сидит, палец сосет, причмокивает. Хлеб у чужака легкий, как сухой лист, а сытный, и золы на зубах нет. Наша-то рожь в амбарах погорела. Чем к зиме малых кормить станем, коли этот муж нас бросит? У них ведь, у лесных духов, нрав короткий. Повернулся и ушёл в туман, а мы тут кукуй на болоте.

— И воду он пил из чёрного круглого сосуда, — подала голос одна из молодых баб, баюкая испуганную дочку. — Откупорил, а из неё скрип пошёл, мерный такой, железный. Ни кожаных завязок тебе, ни деревянных пробок. Сделал два глотка, и обратно закрыл, и ни капли наружу не пролилось. Великий кудесник. Наш щит он теперь в этом лесу.

— Твоя правда, — вздохнула Недълька, бережно перекладывая засыпающего младенца к другой груди. — Кабы не его чёрный посох, что без звука и дыма разит, нагнали бы нас свеи на болоте и порубили… Или в колодках к Булгару вели. Щека вот горит, да ребро ноет, а дитя сыто. Бог он или мертвец из кургана, мне всё одно. Лишь бы малых уберёг от супостатов.

— Мужи-то наши воротятся с волока, а селища-то и нету, — тихо запричитала молодая баба с багровым пятном на лбу. — Одни головешки дымят. Застанут ли нас живыми? Кабы свеи кругом рыщут, они и по болоту пойдут, коней бросят, а пешком дойдут. Старая Перька вон кровь свою на камень мазала, духа кликала… Вот дух и сидит на колоде. Страшно мне, девки. Ребро вон тоже ноет, дышать тошно, а как подумаю, что варяг ко мне в сени ломился, так и вовсе помирать неохота. Лишь бы этот железный нас спас.

— Кудесник-то кудесник, да только лика своего не кажет, — испуганно прошептала девка Милява, косясь на широкую спину Николаича. — Видели, как он траву горелую в рот совал и дымом дышал? Ох, девки, у него и одежа мшистая, чудная. Не человек это, точно говорю. Навьи деды его Перьке в руку дали, чтобы татей побить. Да только как бы он теперь нас самих в свое городище под землю не увёл. У меня ноги до сих пор отнятые, как вспомню, как кони по плетню били… Горазд сердешный так в грязи и остался.

Чужак на бревне вдруг шевельнулся. Пятнистая одежда его зашуршала, а ремни на груди отозвались коротким скрипом. Он плавно поднялся на ноги, поправил лямки своего тяжёлого железного чрева и, удерживая чёрную палку наготове, медленно зашагал вдоль кромки островка, всматриваясь сквозь туманную серость туда, где лежала скрытая гать.

Община мгновенно замолчала. Бабы, дед Волчок и дети инстинктивно сжались в один плотный живой комок, провожая взглядом его тёмный, угловатый силуэт. Они не понимали его мыслей, не знали, откуда он пришёл, но в этой серой, ледяной хмари Чёрного Бора его широкая спина была единственным, что отделяло их от лютой смерти.

   Часть 4.


Я плавно перетёк с бревна в заросли пожухлого камыша у самой кромки твёрдой земли островка. Опустился на живот, раскинув ноги для устойчивости, как учили на полигонах. «Вал» лёг цевьём на поваленный моховой сук, так что получился идеальный, устойчивый упор. Локти плотно встали в податливую болотную жижу.

Сквозь серую, липкую хмарь тумана, примерно в семидесяти метрах от моей позиции, очертания узкой гати начали едва заметно меняться. Туман там шевелился, разрываемый чьими-то плотными силуэтами. Я прижал окуляр тепловизора к глазу. Матрица послушно выдала картинку. Цепочкой, след в след, по зыбкой тропе двигались люди. Я замер, не дыша, и методично пересчитал тепловые пятна.

Ровно семь. Все пешие. Коней на эту топь они брать не рискнули. Впрочем, умное животное само в трясину не пойдёт, а вытаскивать боевого скакуна из мещёрского ила занятие дохлое.

Внутренний голос, воспитанный на уставных инструкциях двадцать первого века, ещё пытался роптать:

«Серёга, тормози. Не торопись открывать огонь. Ты не знаешь здешних раскладов. Вдруг это свои? Не нападающие, а уцелевшие мужики из сожжённой деревни, местный князь или воевода со своими дружинниками прорвались сквозь заслон и идут по болоту, чтобы забрать баб и увести в безопасное место?»

Я ведь понятия не имел, как в этом лохматом веке ведутся поисково-спасательные операции и есть ли тут вообще понятие регулярной взаимовыручки.

Но стоило мне опустить прибор и оглянуться назад, через плечо, на обитателей островка, как все сомнения отпали. Окончательно и бесповоротно.

Защитников так не ждут. На острове началась настоящая, предсмертная судорога. Женщины поняли, что их нашли. Они не кричали, так как кричать им, видимо, запрещал вековой генетический страх перед набегами. Бабы буквально скулили. Глухо, утробно, как обречённые на убой овцы, забиваясь в камышовые кусты и отчаянно прижимая к себе детей. Их лица, серые от грязи и холода, перекосило такой безысходностью, какую никакой театральный актёр сыграть не сумеет.

Лишь единственный старик, тот самый тощий дед с белой бородой, молча поднялся на ноги. Его старое тело колотила крупная дрожь, но взгляд был решительным. Он намертво сжал в правой руке свой примитивный нож с потемневшей костяной рукояткой. Дед выставил его перед собой, загораживая баб. Он прекрасно понимал, что против семерых вооружённых латников у него нет ни единого шанса. Он просто приготовился умереть в бою, как мужчина своего времени, чтобы не видеть, что сделают с его дочерями и внуками.

Я скользнул мимолётным взглядом по его костяной рукоятке, и внутри меня что-то дёрнулось.

«Уважуха тебе, дед, конечно, — подумал я, возвращаясь к прицелу автомата. — Но толку от твоего перочинного ножика сейчас ноль».

Бежать с острова было некуда. Позади глухая, бездонная трясина, где женщины и дети утонут за три минуты. Значит, рубеж обороны удерживать здесь. И подпускать эту семёрку ближе я не планировал. Накоротке, в ближнем бою, семеро обозлённых дикарей с топорами могут доставить массу неприятностей даже спецназовцу в броне. Мой единственный козырь, дистанция и технологическое превосходство. Будем работать по экономному тарифу.

Переводчик огня «Вала» стоял в положении одиночных выстрелов. В магазине оставалось восемнадцать патронов СП-6. Более чем достаточно, если не мазать.

Дистанция около шестидесяти метров. Для дозвуковой тяжёлой пули девятого калибра расстояние детское. Прицельная марка легла точно в центр массы первого силуэта в цепочке. Судя по островерхому кожаному шлему и широким плечам, это был их дозорный или вожак. Он шёл осторожно, прощупывая гать длинным копьём-сулицей.

Я плавно, на полувыдохе, потянул спусковой крючок. Щёлк. Интегральный глушитель сухо щёлкнул, гася звук расширяющихся газов. Автомат едва заметно толкнул меня в плечо. На таком расстоянии пуля СП-6 долетела до цели мгновенно. Весомый кусок свинца со стальным бронебойным сердечником с хрустом пробил кожаный доспех вожака прямо по центру груди, разнеся в хлам лёгкие и аорту.

Мужчина даже не понял, откуда пришла смерть. Он резко споткнулся, выронил копьё и мешком завалился на левый бок, бесшумно соскользнув с гати прямо в чёрную болотную жижу.

Цепочка свеев сзади замерла. Звука выстрела в плотном осеннем тумане они не разобрали, так как хлопок «Вала» рассеялся в камышах, не долетев до них. Вспышки тоже не было. На их глазах идущий первым опытный воин просто упал и утоп в болоте без видимых причин.

Второй в цепочке, приземистый, широкий дикарь в грязном шерстяном плаще, наклонился над местом, где только что скрылся его командир, пытаясь рассмотреть, обо что тот споткнулся. Напрасно.

Я чуть довернул ствол. Марка легла ему на боковую часть шеи. Щёлк. Пуля вошла под затылок, разрывая шейные позвонки. Второго воина буквально сдуло с тропы. Он рухнул ничком на мох, дёрнулся один раз, засучив ногами, и затих, окрашивая ржавую болотную воду тёмной, дымящейся на холоде кровью.

Вот тут среди оставшихся пяти карателей началась настоящая неразбериха. Нападающие, кем бы они ни были, впали в абсолютный, дикий ступор. Это была сшибка восприятия реальности. Одно дело идти на штурм бревенчатого частокола, под стрелы и топоры, которые ты видишь и понимаешь. Другое стоять на узкой гати среди тумана, пока твои товарищи один за другим падают замертво от невидимого, бесшумного оружия. Ни свиста тебе тетивы, ни криков врага. Абсолютная, мистическая чертовщина.

Они начали метаться по узкой тропе, натыкаясь друг на друга. Третий, огромный варяг, или кем он там являлся, с тяжёлым боевым топором, дико, гортанно заорал, крутя головой и вскидывая круглый деревянный щит, окованный железом. Он пытался закрыться от невидимого духа.

В наставлениях по стрелковому делу такой маневр называется «созданием видимости групповой цели при полном отсутствии оперативно-тактического мышления». Говоря проще, мужик подставился как на параде. Он всерьёз думал, что круглая доска, обтянутая кожей, спасет его от пули с закаленным сердечником, летящей со скоростью под триста метров в секунду. В учебниках двадцать первого века про это написано скучно, а здесь наглядный урок физики стоил дураку жизни.

Я поймал в прицел край его плеча, не прикрытый щитом. Щёлк. Тяжёлая пуля пробила предплечье, раздробив кость, и ушла вглубь грудной клетки. Варяг выронил топор. Его ор сорвался на булькающий хрип. Он покачнулся, потерял равновесие на скользкой жерди и с тяжёлым плеском ухнул в трясину. Круглый щит остался плавать на поверхности, как огромная деревянная тарелка.

Оставшиеся четверо окончательно потеряли человеческий облик от ужаса. Один из них, молодой парень с безумными глазами, со страху оступился сам и ушёл в зыбун по самую грудь. Он дико завизжал, пытаясь ухватиться за кусты осоки, но его медленно затягивало вниз. Напарники даже не посмотрели в его сторону. Они бросили оружие и, толкая друг друга, ломанувшись назад по гати, надеясь укрыться в спасительном тумане.

Я работал хладнокровно, как на стрельбище в дивизии. В автономке паникующих преследователей оставлять в живых нельзя. Добегут до своих, приведут всю орду. Поэтому ловил спины в прицел, методично нажимая на спуск.

Щёлк. Пятый споткнулся, ловя пулю между лопаток, и растянулся на мху.

Щёлк. Шестой упал чуть дальше, прошив его насквозь через поясницу. Пуля СП-6 легко дырявила их примитивные доспехи.

Последний выживший, самый прыткий, успел отбежать метров на восемьдесят и уже почти растворился в пелене. Его силуэт в прицеле казался размытым серым пятном. Пришлось сделать поправку на дистанцию и плотность тумана. Палец плавно выжал спуск в последний раз.

Щёлк. Тяжёлый девятимиллиметровый свинец настиг беглеца на самом пороге видимости. Мужчина как-то нелепо взмахнул руками, как будто пытался взлететь, и плашмя рухнул вперёд, лицом в болотную жижу. Затих поганец.

Всё было кончено. На всю операцию по ликвидации штурмовой группы противника у меня ушло от силы полторы минуты. Чистая тактическая работа на дистанции. Потрачено ровно шесть патронов, стопроцентная эффективность. В магазине оставалось ещё двенадцать штук.

В лесу воцарилась звенящая, мёртвая, противоестественная тишина. Только тот парень, что провалился в зыбун, уже не кричал, а лишь тихо, обречённо хлюпал носом, уходя в трясину по самый подбородок. Через полминуты болотный ил сомкнулся и над его головой, выпустив напоследок несколько крупных пузырей метана.

Я плавно поднялся с живота, отряхнул колени от мокрого мха. Автомат оставался на предохранителе, ствол смотрел вниз. Я обернулся к обитателям острова.

Реакция находящихся на островке была такой, что мне на секунду показалось, будто они все разом превратились в каменные изваяния. Шок был абсолютным. Бабы перестали скулить. Даже та сопливая девчушка, что минуту назад ревела на весь лес, затихла, зажав рот ладошкой и глядя на меня круглыми от ужаса глазами.

Они видели всё сами. Их злейшие враги, непобедимые, беспощадные воины, которые только что вырезали их родной дом, сожгли избы и угнали скот, были уничтожены за секунды. При этом «железный муж» даже не сдвинулся с места. Он не махал мечом, не пускал стрелы, не призывал гром и молнии. Он просто лежал в камышах, издавал странные, негромкие механические щелчки, похожие на треск сухой ветки, и люди на тропе падали мёртвыми. Для менталитета девятого века это, наверное, не было воинским искусством. Это была чистая, концентрированная магия. Возможно, в их понимании я сейчас совершил нечто такое, что ставило меня в один ряд с их самыми грозными богами.

«Вот так живешь себе, платишь ипотеку в Мытищах, ругаешься со снабженцами из-за берцев, а потом раз, и ты уже божественный назначенец с правом бессудного расстрела, — подумал я, глядя на этот филиал палеолита. — Знал бы Воронов, кому он учения доверил, точно бы рапорт на повышение накатал. Интересно, за статус лесного божества мне сухпаек повышенный положен или придется на подножный корм переходить?»

Старик медленно, как в полусне, разжал пальцы. Его примитивный нож с костяной рукояткой глухо упал во влажный мох. Руки деда больше не держали оружие, они тряслись, как в лихорадке. Старик тяжело опустился на колени прямо в грязь, склонил седую голову и замер в позе глубокого, суеверного поклона. Следом за ним на колени начали опускаться и женщины, прижимая детей к земле.

«Картина маслом: Явление Христа народу».

Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы передо мной ломали колени грязные, перепуганные люди, которым я пять минут назад просто спас шкуру по ходу выполнения служебных обязанностей. В спецназе за такие поклоны комбат быстро бы выписал десять нарядов вне очереди для просветления мозгов. Но у этих бедолаг в табеле о рангах ничего, кроме духов и князей, предусмотрено не было. Пришлось принимать правила игры, пока не поменялись декорации.

Только Неждана осталась стоять. Она смотрела на меня с каким-то диким, религиозным экстазом, пополам с животным страхом. Её губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово:

— Перун… Перунов мужь…

Я хмуро вздохнул, отстегнул полупустой магазин от «Вала» и сунул его в разгрузку. Достал из кармана свежий, полный, с тихим щелчком загнал его в приёмник и нажал на рычаг затворной задержки. Металл лязгнул в тишине болота особенно отчётливо.

— Ладно, — негромко произнёс я, глядя на стоящую передо мной на коленях общину. — Первая волна отбита. Теперь надо посмотреть, что мы там нащёлкали.

В конце концов, если судьба подкинула тебе командировку в раннее Средневековье, глупо изображать из себя благородного рыцаря без страха и упрека. У убитых наверняка найдутся нормальные кованые ножи, огнива или хотя бы сушеное мясо в торбах. Боекомплект «Вала» надо беречь, а вот здешний холодный арсенал лишним в автономке точно не будет. Век девятнадцатый, век десятый, правила мародёрки на поле боя не меняются со времен постройки первых пирамид.

Я поправил очки и двинулся по направлению к гати, оставляя за спиной безмолвный, парализованный ужасом остров.

Двигаться по скользким, покрытым липкой грязью жердям гати приходилось с предельной осторожностью. Ствол «Вала» смотрел чётко перед собой, палец вытянут вдоль спусковой скобы. Три силуэта из семи ухнули в чёрную болотную жижу окончательно. Трясина шутить не любила, засасывала плотно и следов не оставляла. А вот четверо лежали прямо на гати или на плотных кочках мха у её края.

Я подошёл к тому самому здоровяку в кожаном шлеме, которого снял первым выстрелом. Или вторым, признаться, уже толком и не помнил. Он лежал навзничь, уставившись мёртвыми, подёрнутыми серой плёнкой глазами в низкое небо. Из дыры в центре груди всё ещё лениво вытекала густая, почти чёрная кровь, пропитывая мох.

Присев на корточки, я положил автомат на правое бедро и приступил к досмотру. Внутренний циник, выращенный годами командировок, работал на автомате. На войне труп врага — это не объект для сочувствия, а источник информации и ресурсов.

Первым делом я выдернул из его окоченевших пальцев оружие. Это оказался тяжёлый прямой меч, который в исторических фильмах любят называть каролингским. Для меня же это была просто полоса серого, неровного железа со следами грубой ковки, без всякого хромирования и фабричной шлифовки. Тяжёлое полукруглое яблоко противовеса, короткая крестовина. Лезвие, впрочем, было заточено до бритвенной остроты и хранило глубокие зазубрины. Этот парень явно не в серванте его держал.

Кожаная куртка-доспех, окованная грубыми железными бляхами, пахла просто отвратительно, застарелым кислым потом, дёгтем, конской мочой и прогорклым салом. Понятное дело, никаких бирок. Никаких пластиковых пуговиц или застёжек-молний. Всё держалось на кожаных ремешках и кованых пряжках.

Я запустил руку в кожаный кошель, висевший у него на поясе, отчего-то до последнего ожидая увидеть там… ну, не знаю, хотя бы пачку сигарет, ключи от машины или зажигалку, если бы это были современные бандиты или заигравшиеся реконструкторы-миллионеры. Я не знаю почему возникла именно такая мысль. Надежда на чудо, наверное.

Мои пальцы нащупали горсть мелких металлических предметов. Я вытащил их на ладонь.

Это были монеты. Но понятное дело, не рубли, не доллары и не сувенирные жетоны, а тонкие, неровно обрубленные кругляши из тусклого серебра, покрытые непонятной, вяжущей арабской куфической вязью. Настоящие дирхемы. Куски рубленого серебра, обрезки монет, выполнявшие роль валюты в те времена, когда Европы как таковой ещё не существовало.

Холодный пот, который до этого просто зудел под плитником, теперь потёк по спине ощутимой струйкой. Все теории про РЭБ, секретные учения министерства обороны или пьяных браконьеров рассыпались прахом. Металл не врёт. Зубы не врут. Дирхемы не врут. Меня действительно закинуло в такое глубокое, первобытное прошлое, от которого в моём двадцать первом веке остались только строчки в учебниках и черепки в музеях.

«И что мне теперь с этим кладом делать? — мрачно подумал я, перекатывая на ладони холодные серебряные обрубки. — В Сбербанк его не отнесешь, в такси вместо мелочи не подсунешь. На эти кругляши сейчас можно купить либо мешок невнятного проса, либо кобылу, которая подохнет на первом же переходе, либо право пару недель не быть проданным в рабство на рынках Булгара. Карьерный рост, ничего не скажешь. Был старшим офицером группы спецназа с окладом и выслугой, а стал мародёром при семи трупах на мещерском болоте».

Я пошевелил пальцами, перекатывая эти скудные богатства, отчего-то подумав о гильзах. Вот удивятся археологи, когда найдут здесь их, и потом будут гадать откуда те взялись.

«Ладно, капитан, — приказал я себе, загоняя серебро обратно в кошель. — Хватит рефлексировать. Прошлым ты сыт не будешь, а кучка патронов в магазине это весь твой хайтек на эту жизнь».

Я трезво оценил свои перспективы. Рано или поздно БК закончится. Батарея тепловизора сядет. Без нормального холодного оружия я здесь никто.

Перевернув второго покойника, того, что поймал пулю в шею, я обнаружил у него на поясной портупее длинный, тяжёлый нож, больше похожий на короткий мачете. Скрамасакс, если память мне не изменяет. Односторонняя заточка, толстый обух миллиметров в шесть, удобная рукоять из тёмного, просмолённого дерева, обмотанная кожаным шнуром. Инструмент ультимативный. Им можно и человека перерезать, и ветки для шалаша нарубить. Я вынул его из грубых кожаных ножен и с усилием засунул за левую сторону своего разгрузочного жилета, прямо под руку. Встал как родной.

У третьего мертвеца я срезал с пояса небольшой кожаный мешочек. Внутри оказались пара кусков кремня, кусок кресала и сухой трут. Мои зажигалки в карманах вещь хорошая, но не вечная. Спички промокнут, газ выйдет, а кремень будет давать искру всегда. Это была экономика выживания в чистом виде.

Напоследок я сорвал с плеч двоих убитых их тяжёлые шерстяные плащи. Ткань оказалась грубой, колючей, вонючей, но очень плотной. Впереди была холодная осенняя ночь, а на островке сидели полуголые бабы и дети, которые уже посинели от болотной сырости. Оставлять хорошую одежду гнить в болоте было бы преступлением. Мечи и тяжёлые круглые щиты я трогать не стал, так как для спецназовца это бесполезный, тяжёлый хлам, который только свяжет руки и сломает мобильность.

Нагруженный трофеями, как заправский мародёр, я двинулся обратно к островку.

Когда моя фигура снова вынырнула из тумана, община даже не пошевелилась. Они всё так же сидели и стояли на коленях во мху, вжав головы в плечи. Старик-дед так и замер в позе глубокого поклона, упершись лбом в грязь. Рядом с его ладонью тускло поблёскивал брошенный нож с костяной рукояткой.

Меня этот религиозный театр начал откровенно раздражать. На войне мне не нужны были рабы, молящиеся фанатики или культ моей личности. Мне нужны были дееспособные, вменяемые спутники, которые соображают, что делать, и могут двигаться без пинков. Лишний балласт в лесу это смерть.

Я подошёл к деду, бесцеремонно ухватил его за шиворот грязной рубахи и с силой потянул вверх, заставляя встать на ноги.

— Кончай цирк, дед, встать, — жёстко, по-командирски оборвал я его беззвучные молитвы.

Старик закачался, преданно и испуганно глядя на меня снизу вверх. Его губы дрожали. Я нагнулся, поднял из грязи его нож с костяной рукояткой, обтёр о штанину старика и силой вложил обратно в сухую, мозолистую ладонь.

— Держи перо. И больше не бросай. Работать надо, а не лбом землю бить. Понял?

Дед судорожно сжал костяную рукоять, кивая так часто, будто у него сломался шейный позвонок. В его глазах дикий ужас начал понемногу разбавляться пониманием, что грозный дух не собирается его убивать, а возвращает оружие.

Я повернулся к женщинам и швырнул им под ноги трофейные шерстяные плащи:

— Нате. Одевайтесь. Мелких укутайте, а то помёрзнут на хрен.

Бабы со страхом, но с явной жадностью потянулись к тёплой шерсти. Неждана первая схватила один из плащей, быстро накинула его на плечи сопливой девчушке, которая только что ревела от страха, а второй плащ принялась рвать по шву. Она сообразила без слов. Подошла ко мне, опустилась на корточки у моих ног и начала ловко обматывать свои изрезанные осокой ступни кусками плотного сукна, закрепляя их остатками верёвок.

Я отошёл к дальнему краю островка, снова опустился на поваленный ствол и замер, контролируя тропу.

Сумерки в лесу начали сгущаться с пугающей скоростью. Осенний день короток, особенно в тумане. До темноты оставалось от силы часа полтора. Время, отпущенное мне этой чёртовой аномалией, таяло. Рация в ухе выдавала всё тот же глухой, ровный треск. Запах гари от селища почти рассеялся, прибитый сыростью, но туман и не думал расходиться.

В голове плотным фоном крутились мысли о доме. О Марине, которая сейчас, наверное, готовит ужин в нашей московской квартире. О сыне, сдающем сессию в Бауманке. О дочке. Они жили там, в сытом, безопасном, освещённом неоновыми огнями двадцать первом веке. А я сидел на гнилом бревне посреди глухого средневекового болота, окружённый напуганными дикарями.

«Да ничего они не готовят! Они даже ещё не родились».

Я понимал, что если я не найду ту самую точку, где туман отрезал меня от группы Воронова, то мне придётся остаться здесь навсегда. Зимовать в IX веке в камуфляже, без запасов зерна, без тёплого дома и среди враждующих племён, это гарантированный смертный приговор, который не отменит ни один бесшумный автомат.

«А не дай бог подцеплю здесь какую-нибудь дрянь. Местную болезнь?»

Перспективы вырисовывались краше некуда. Ну, допустим, не найду я дорогу назад. Что дальше? Пойти наниматься в дружину к какому-нибудь местному князьку? Сказать: «Здравствуйте, я капитан спецназа из будущего, возьмите меня на довольствие за красивые глаза и камуфляж»? Местные воеводы, ребята простые, сантиментами не страдающие. Они быстро сообразят, что одинокий чужак с чудо-оружием, которое стреляет без лука и тетивы — это либо опасный колдун, которого надежнее прирезать в тихой заводи, либо слишком ценный приз, который нужно отобрать вместе с головой. А когда в «Вале» закончатся патроны, а они закончатся очень быстро,, то я превращусь в обычного мужика, который даже не умеет правильно махать их тяжелым кованым железом. В этой реальности уцелеть можно было только одним способом, держаться зубами за эти болота, не отсвечивать и изображать из себя то самое Перуново чудище, пока окончательно не иссякнет технологический ресурс.

Неждана закончила с обмотками и вновь подошла ко мне. Она не решилась сесть на моё бревно, а просто опустилась на корточки в паре метров, кутаясь в обрывки плаща, почёсывая рёбра. Её взгляд изменился. Животный страх ушёл, уступив место преданности собаки, которая нашла нового, сильного вожака стаи. Она смотрела на меня и ждала приказов. Девчонка понимала, что их жизнь теперь висит на одном волоске, и этот волосок зовётся Сергей.

Да уж, смотрела девка на меня так, словно я лично сотворил это болото, а заодно и солнце над ним. Такая преданность, конечно, льстила самолюбию, но опыт напоминал, что собака, которая нашла вожака, ждет, что вожак ее накормит, согреет и выведет к жилью. А у вожака из всех ресурсов, пустой желудок, мокрое термобелье и дикое желание оказаться подальше от этого заповедника мертвой истории. Командировка затягивалась, суточные никто платить не обещал, а впереди была долгая, глухая ночь, в которой нам предстояло как-то не перемерзнуть на этом пятачке мха.

Я стоял у кромки болотного островка, контролируя гать. Внутри всё ещё вибрировало недоумение. Логика кадрового военного, привыкшего к чётким приказам и понятным вводным, давала глубокую, сквозную трещину. Серебряные монеты в кожаном кошеле убитого, грубая ковка оружия, этот паскудный туман, сожравший цифровую связь вместе со временем, всё складывалось в картинку, от которой веяло безумием.

Вдруг мимо меня бесшумно проскользнул старик. В его руке снова был зажат нож с костяной рукояткой, но теперь в движениях деда не было прежней обречённости. Появилась какая-то суетливая, сугубо крестьянская деловитость. Он зашагал по скользким жердям туда, где на мху остались лежать трупы.

Я не стал его останавливать, а просто наблюдал с любопытством, что тот станет делать дальше.

Дед работал споро, без брезгливости человека двадцать первого века. Для него мёртвый враг был не объектом для судебно-медицинской экспертизы, а грудой ценного имущества, которое глупо оставлять болоту, когда твой собственный дом сожжён дотла. Два плаща я уже снял, но старик не побрезговал остальным. Он методично, одного за другим, обобрал убитых. Стягивал кожаные безрукавки с металлическими бляхами, снимать которые мне в голову даже не пришло, срезал портупеи, забирал кованые ножи и топоры.

На войне это называется рациональным распределением трофейного имущества первого эшелона, а проще говоря, обычным, здоровым мародерством, без которого на подножном корму не выживают. Если бы интенданты в дивизии увидели, с какой скоростью дед раздевает трупы, они бы его без конкурса взяли старшиной вещевого склада. У покойников не пропало ничего, ни одна ржавая пряжка, ни один засаленный шнурок. Век на дворе стоял такой, что лишний кусок дубленой кожи отделял человека от воспаления легких надежнее любых заклинаний.

Окончив мародёрку, старик с натугой, кряхтя от напряжения, поочерёдно спихнул обнажённые, бледные тела покойников в глубокие болотные «окна». Трясина чавкнула, принимая падаль, и сомкнулась, оставив на поверхности лишь бурую пену. Всё. Ни улик, ни могил. Чистая зачистка по-средневековому.

Вернувшись на остров, дед сгрузил охапку трофеев перед бабами. Те сразу, без лишних слов, принялись разбирать вещи, прятать ножи в складки обносков, делить кожаные ремни. В хозяйстве всё пригодится, когда от самого дома ничего не осталось.

— Эй… мужу… — раздался сбоку слабый, дребезжащий голос.

Я повернул голову, не опуская автомата. На меня смотрела старуха. Самая старая в этой общине, сморщенная, как печёное яблоко, с жёлтыми, слезящимися глазами под серым платком. Она сидела на куче хвороста, поджав под себя сухие ноги, и манила меня суховатым, похожим на птичью лапу пальцем.

Бабы тут же затихли, испуганно поглядывая то на неё, то на меня. Я хмуро вздохнул, но подходить близко не стал, остался стоять в полный рост в трёх шагах от неё, удерживая «Вал» на ремне. Сверху вниз её фигура казалась совсем крошечной, почти невесомой, но взгляд жёлтых глаз был странно притягательным.

— Чего тебе, мать? — спросил я, не снимая шлема. — Говори, только покороче.

Старуха долго всматривалась в тёмный пластик моих очков. Потом зашамкала, тяжело выговаривая звуки, активно помогая себе жестами. Её сухая ладонь чертила в воздухе ровные линии, ложилась на мох, взмывала к небу. Речь её была сплошным шипящим потоком, из которого я с трудом, продираясь сквозь дебри веков, выхватывал отдельные гортанные звуки. Разность миров ощущалась физически. Мы стояли на одной земле, но нас разделяла толстая стена времени.

— Цюжь еси… — донеслось до меня.

Звучало это примерно как «Цюжь еси ты, мужу.

— Придоша отуду, идеже града жьлезна…«.

Она долго тыкала пальцем куда-то в пространство перед собой, словно описывая огромные сооружения, которых здесь не было и быть не могло. Мой мозг лихорадочно переводил:

«Чужой ты муж… пришёл оттуда, где железные города стоят».

— Я из Москвы, мать, — хмуро перебил я её, выделив интонацией слово. — Москва. Понимаешь? Учения у нас тут. Военные мы.

Старуха мою реплику словно проигнорировала. Она качнула головой, её жёлтые зрачки сузились, и она выдала новую порцию лающих, свистящих звуков, указывая рукой сначала на меня, а потом на болото.

—… несть городища… — шамкала она. «Ньйесьть городисья такова… Ты от вьйеця грядусьего… Силы древни… бози лесьнии… заступником…».

«Нет городища такого, — в который раз перевёл я про себя её бормотание. — Ты от века грядущего… Силы древние… боги лесные… заступником».

Внутри меня начала закипать злая досада. Какие, к чёрту, боги? Какой заступник? У меня в Москве Марина, Денис в институт только поступил, Лика отца ждёт. Мне, кровь из носу, надо на точку сбора выйти, к группе Воронова!

Я жёстко прервал её, указав рукой на туманную просеку:

— Кончай трепаться, бабка. По делу говори. Назад как дорогу найти? Где проход? Знаешь?

Старуха выслушала мой резкий тон спокойно, даже с какой-то пугающей жалостью. Она снова сделала медленный жест рукой, очертила круг вокруг нашего островка, а затем резко, рубящим движением указала на гать, где только что исчезли свеи. Из её беззубого рта вылетел целый каскад шипящих, из которых я с трудом склеил обрывки смысла.

— Путя ньйесьть… — дребезжала она. «Покуда тати лесьнии землю топцють… кровь пьють… ньйе пусьтить тебя лесь… Поможесь… побьйесь ворогов… тагды и кудесь обратна… А инако — сьде косьти слозись…».

«Пути назад нет, — расшифровал мозг её гортанную скороговорку. — Покуда враги лесные землю топчут… кровь пьют… не пустит тебя лес. Поможешь… побьёшь ворогов… тогда и магия обратная случится. А иначе здесь кости сложишь».

Я остался стоять неподвижно, сильнее сжав пистолетную рукоять «Вала». Ощущение было паршивое. Скепсис двадцатого века трещал по швам. Эта старая ведунья, пахнущая дерьмом, выдала мне правила игры, которые не снились никаким штабным посредникам. «Пока не поможешь, пути назад нет».

«Местный филиал небесной канцелярии, твою мать, — мысленно сплюнул я, чувствуя, как под бронежилетом зудит полоса сырого термобелья. — Выставили, значит, счет за транзит. Топорная схема, чисто по-нашему».

Хочешь домой, тогда отработай контракт на местных ликвидаторов. И плевать этим их лешим богам, что у меня БК всего на пару коротких контактов осталось, а сухпаек в разгрузке не резиновый. Договариваться с этой языческой мафией через глухую старуху было делом дохлым. У нее своя правда, замешанная на прелой траве, а у меня своя, подбитая уставом караульной службы.

Я посмотрел на общину. Бабы и дети смотрели на меня теперь не просто с ужасом, а с удивлением и робкой, суеверной надеждой. Старуха закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Трудности общения были не только в словах. Мы мыслили разными категориями. Для меня это была пространственная аномалия и тупик, а для неё естественная воля её грозных, требующих крови лесных богов. И самое паскудное было в том, что в этих реалиях её логика пока побеждала мою.

Ладно. С богами или со сдвигом времени разберемся по ходу пьесы. В конце концов, боевую задачу никто не отменял, просто масштаб зоны ответственности слегка расширился до средних веков. Если этому глухому лесу обязательно нужна была свежая кровь залетных скандинавов, чтобы провернуть шестеренки обратно, то я готов был отгрузить ее по первому классу. Главное, чтобы ствола хватило и глушитель от влаги не забился. По крайней мере, цели теперь были обозначены четко, без штабных реверансов и учебных условностей.

Я стянул с головы шлем, спустил очки, тяжело вздыхая, поднимая взгляд к небесам. Звёзд из-за тумана видно не было.

***

Ночь навалилась на болото слишком быстро. Вместе с темнотой пришёл настоящий, пронизывающий до костей холод. Осенний туман уплотнился до такой степени, что превратился в липкую, ледяную взвесь. Она оседала на бронежилете, забивалась под воротник камуфляжа и тонким слоем покрывала металл «Вала».

Костёр разводить не рискнули. Дед и бабы понимали это без моих команд, сидя тихо, как мыши под веником, сбившись в одну живую, дрожащую кучу посреди островка. Женщины укрыли детей трофейными шерстяными плащами, которые притащил старик, и прижимали их к себе, пытаясь согреть остатками собственного тепла.

Я сидел на своём бревне у кромки топи, положив автомат на колени. Спать было нельзя. Мысли, свободные от мистической лапши, выдавали чёткий расклад. Вожак того отряда, местный воевода или как его там звали у этих свеев, потерю семерых опытных бойцов без внимания не оставит. Искать их будут. Ночью в незнакомое, гиблое болото даже самые отбитые головорезы не полезут. Дураков нет тонуть впотьмах. А вот утром, как только чуть развиднеется, нужно ждать гостей. В душе я, конечно, надеялся на чудо. На то, что враги не придут, а поисковый отряд варягов просто повернёт назад. Но надежда на войне плохой союзник. Подстраховаться следовало по полной программе.

Чтобы не околеть в этой сырости, мне приходилось каждые полчаса вставать и ходить. Небольшими шагами, взад-вперёд по пятачку твёрдой земли, разминая затёкшую поясницу и гоняя кровь по конечностям. Движения выходили бесшумными. Камуфляж «мультикам» в темноте делал меня невидимым, но я кожей чувствовал чужой взгляд. Каждый раз, проходя мимо кучи хвороста, я замечал краем глаза жёлтый, тусклый отблеск. Проклятая старая ведьма не спала. Она сидела неподвижно, укутавшись в тряпьё, и следила за каждым моим шагом своими немигающими глазами. Смотрела так, будто знала обо мне больше, чем я сам. От этого взгляда по спине пробегал неприятный холодок.

Рядом со мной на бревне пристроилась Неждана. Девчонка дремала, свернувшись калачиком у моих ног, периодически вздрагивая во сне. Плащ, изорванный на обмотки, плохо защищал её от холода, но она упорно держалась поближе ко мне, явно инстинктивно ища защиты у лесного духа.

Около трёх часов ночи туман за холмами сотворил нечто совсем жуткое. Болото жило своей, пугающей ночной жизнью. До моего уха донеслись странные, тревожные звуки. Сначала это был резкий, пронзительный крик ночной птицы, который внезапно перерос в тонкий, надрывный плач грудного младенца. Звук шёл откуда-то из самой глубины непроглядной топи, рикошетил от невидимых деревьев, то приближаясь, то удаляясь.

Неждана мгновенно проснулась. Она резко вскинула голову. Её зубы мелко застучали от страха. Девчонка судорожно схватила меня за штанину камуфляжа и испуганно зашептала, указывая пальцем в белую пустоту:

— Льйешак… — сорвался её голос на шипящий хрип. «Льйесьак то… гьньевится, мужу… Цюжьего цюеть в борью…».

«Леший это, — понял я её без переводчика. — Гневается. Чужого чует в бору».

Я замер, вслушиваясь в далёкий плач. В голове на секунду шевельнулась шальная, душная мысль о таинственном. А вдруг бабка и эта девка правы? Вдруг здесь, в девятом веке, все эти сказки про леших, русалок и кудесников вовсе не сказки, а вполне осязаемая, физическая реальность, с которой мне пришлось столкнуться? Но я быстро отмёл эту мысль. Боевой офицер спецназа не имеет права верить в чертовщину. Мало ли какие газы есть в торфяниках, какие птицы кричат на исходе осени. Акустический обман, болотный метан, галлюцинации от усталости, назвать можно как угодно. Бред это всё. Психоз.

— Спи давай, леший тебя задери, — негромко буркнул я, слегка отстраняя её руку от своей штанины. — Нет там никого.

Но спать уже никто не мог. Мысли окончательно ушли в крутое пике. Я сидел, глядя на тёмные силуэты баб и детей, жмущихся друг к другу в темноте, и меня накрыло странное, тяжёлое чувство. Ведь если подумать трезво, для меня, человека из двадцать первого века, все они уже мертвы. Прах. Тысячу лет назад они ходили по этой земле, любили, боялись, рожали детей, а теперь от них не осталось даже имён в летописях. Никаких следов в истории. Обычная безвестная горстка дикарей, стёртая временем под ноль. И я сам… Если не выберусь отсюда, если не найду обратную дорогу, через тысячу лет обо мне тоже никто не вспомнит в будущем. Моя Марина, Денис, Лика, они останутся там, за непреодолимой стеной веков, а моя броня и «Вал» сгниют в этом мещёрском торфе, превратившись в непонятную ржавчину, которую не найдёт ни один археолог. От этой мысли внутри похолодело сильнее, чем от болотного тумана.

Около полуночи, когда холод стал пробирать до самых костей, на острове внезапно раздался звук, от которого у меня перехватило дыхание.

Одна из молодых девок, сидевшая в самой гуще хвороста и качавшая на руках завернутого в тряпки младенца, который присосался к налитой молоком груди, запела. Пела она почти беззвучно, едва слышно, уткнувшись лицом в подол грязной рубахи, чтобы звук не разлетелся по сырой топи.

Это была не песня в привычном мне понимании. Никакой рифмы, никакого эстрадного мотива. Это был древний, первобытный языческий плач, голосьба по убитым мужчинам. Она тянула гласные, гортанно причитала, и её голос то и дело срывался на надсадный, сухой всхлип.

Мой слух ловил эти непривычные, шипящие архаичные слова, и мозг, продираясь сквозь дебри веков, складывал их в жуткий речитатив:

— Уж как вы гой еси, наши ладушки… — тихо, на распев выла она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Уж камо вы ушли, вои славнии… Землица черна кровушку испила, свеи лукавые мечами посекли… Полегли наши соколы в сыром бору, не подняти им ручушек, не обняти чад… Ветры буйные, унесите их душеньки к дедам-навьям, за леса дремучие… Ой, лешак-отче, не губи нас во топи, укрой под лапами…

Слушать это впотьмах было невыносимо. От этой заунывной, первобытной тоски веяло такой силой и таким подлинным человеческим горем, что все проблемы мира казались мелочью. В этой голосьбе была вся правда их жестокого века. Беззащитность перед набегом, покорность судьбе и страшная обида на богов, которые не защитили родной дом.

Неждана рядом со мной замерла, уставившись в землю. Она тихо вторила поющей, беззвучно шевеля губами. Старая ведьма на куче хвороста прикрыла глаза, мерно покачивая головой в такт этому жуткому речитативу.

Когда девчонка затихла, издав напоследок тяжелый, прерывистый вздох, тишина вернулась на островок мгновенно.

Я думал о жизни, о прошлом, или теперь уже о будущем, вспоминая то, что для меня прошло, а для остальных только наступит. И настроение от этого не улучшилось.

***

Рассвет пришёл неохотно. Небо над болотом просто сменило цвет с угольно-чёрного на грязно-серый. Туман не сошёл, а стал ещё более плотным, плоским, прижав видимость метров до пятнадцати. Самое удобное время для засады.

«Ну что же. В путь дорогу».

Я поднялся, проверил оружие. В магазине пока достаточное количество патронов, за поясом трофейный скрамасакс, две светошумовые «Зари» в подсумках. Мой скромный арсенал для финального акта.

Неждана поднялась следом.

— Веди меня обратно.

Девчонка моргала, шмыгая носом, глядя, как я проверяю оружие.

— Ну чего вылупилась? Путь покажи обратно. Дорогу. Тропинку. Понимаешь?

Я закурил перед уходом, разглядывая людей на островке. Многие уже не спали. Ночная певица теперь сидела, поглаживая у себя на коленях ребёнка. Девка круглолицая, пышная, несмотря на то, что крестьянка. Таких, как мне помнилось из истории, любили и предпочитали, а не тощих. Они могли дать потомство.

— Ну чего ты стоишь, нежка? — показал я рукой с зажатой сигаретой. — Дорогу показывай, чёрт тебя возьми, из болота.

Она поняла, что я ухожу. Девчонка молча побрела впереди, выводя меня потайными, едва заметными жердями обратно с болотного острова на твёрдую лесную почву. Ноги в мокрых кусках сукна у неё скользили, но она упорно вела меня к кромке коренного леса.

Когда мы наконец вышли на сухой мох под сень вековых дубрав, я остановился. Дальше ей идти было нельзя. Начиналась зона чистой боевой работы.

Я повернулся к девчонке и жёстко, выразительно махнул рукой назад, в сторону болота.

— Всё, Нежка. Свободна. Уходи обратно на остров. Брысь.

Она замерла, глядя на меня своими огромными испуганными глазами. Пыталась что-то сказать, сделала шаг ко мне, но я перехватил «Вал» поудобнее и повысил голос, добавив в него чистого армейского металла:

— Убирайся, говорю! Не мелькай здесь! Назад топай, к деду! Зашибут же случайно!

Языковой барьер сработал как надо, интонации приказа понятны на любом наречии. Неждана попятилась. Она смотрела на меня с тоской и опаской, кутаясь в свой рваный шерстяной плащ, но перечить «железному человеку» не решилась. Повернулась и медленно, то и дело оглядываясь, растворилась в серой хмари болотного тумана.

Я остался один. Лес стоял мёртвый, тихий и холодный. Я глубоко вздохнул, поправил сползающие лямки разгрузки и пошел обустраивать лежку. По всем правилам военной науки позицию следовало выбирать с умом, чтобы и сектор обстрела как на ладони, и за спиной надежный вековой дуб, способный перехватить шальную стрелу, если у кого-то из этих лесных гостей окажется хороший лук.

«Ну что, товарищ капитан, — мысленно усмехнулся я, устраиваясь за толстым поваленным стволом и пристраивая цевье »Вала« на кучу сухой хвои. — На лекциях под кураторством полковника Колесникова мы часами отрабатывали блокирование диверсионных групп со всеми их наворотами, ночными прицелами и тепловизионными накидками. Все эти схемы теперь можно свернуть в трубочку и выбросить в болото. Мой сегодняшний »вероятный противник« считает вершиной инженерной мысли кованый топор, а из средств связи использует исключительно зычный ор в тумане. Расклад вроде в мою пользу, но шапкозакидательство на войне карается быстро и без права пересдачи. Посмотрим, чему их там учили в их шведских фьордах».

Холод от сырого мха быстро пропитал колени брюк, но я не обращал на это внимания. Вся лишняя чувствительность отключилась, уступив место сухому, математическому расчёту траекторий и секторов обстрела. Позицию я выбрал грамотно, за комлем упавшего векового дуба. Древесина у него была каменной, так что выдержала бы и выстрел из крупнокалиберного пулемёта, не то что примитивные стрелы или сулицы. Справа позицию прикрывал глубокий, заваленный буреломом овраг, слева непроходимая стена молодого ельника. Единственный проход к болоту шёл по узкой сухой гриве прямо передо мной. Туман висел плотный, как слоёный пирог, скрадывая видимость до каких-то жалких пятнадцати метров. Для моего «Вала» это была нормальная дистанция.

Я прижал к глазу монокуляр тепловизора. Матрица моргнула полосой цифрового шума, но выдала чёткую картинку.

Они шли. И шли, сука, правильно. Не толпой, не карикатурным цыганским табором с песнями и танцами. Цепочка тепловых силуэтов двигалась с интервалами метра в три-четыре, контролируя фланги. Эти люди явно умели ходить по лесу и знали, что такое засады. Я методично, затаив дыхание, пересчитал врагов.

Девятнадцать. Девятнадцать профессиональных убийц своего века. Против моего полного магазина на двадцать патронов, одного в стволе и ещё запасных в разгрузке. Право на промах отсутствовало как класс.

Впереди отряда, чуть сбоку от головного дозорного, двигалась странная фигура. Это был невысокий, сутулый старик в тёмном, почти чёрном плаще из грубой шерсти. Поверх плаща на ремне через плечо висели амулеты, костяные пластины, звериные зубы, какие-то поблёскивающие металлические подвески. В руке он держал длинный железный посох, чуть ниже его роста, с массивным навершием. В отличие от остальных, он не смотрел по сторонам, а взгляд его был направлен в землю, губы же беззвучно шевелились. Время от времени он останавливался, наклонял голову, будто прислушивался к чему-то, и затем указывал посохом направление, точно в сторону болотной тропы.

«Ах ты пердун старый».

Сейдмен. Или, по-здешнему, ведун, кудесник. Тот, кто «видит» следы не глазами, а чем-то другим. И, судя по тому, как уверенно он вёл отряд, жрал свой хлеб не зря.

В наших реалиях, конечно, такого деда с его блестящими погремушками и посохом расстреляли бы ещё на подходе за злостное нарушение правил маскировки и демаскировку вверенного подразделения. Навешал на себя железного хлама, как новогодняя ёлка, шуршит плащом, костями гремит на весь лес. Наверняка этот «навигатор» просто умел читать едва заметные заломы на осоке или примятый торф, выдавая это тёмным соплеменникам за прямой провод с какими-нибудь подземными духами. Провод, дедушка, штука хорошая, но против девяти миллиметров на дозвуке, абсолютно бесполезная.

«Ну уж нет, старый, — зло подумал я, ловя его тёмную фигуру в прицел. — Твой театр одного актёра кончился».

Переводчик огня на одиночных. Палец плавно выбрал свободный ход спуска.

Щёлк. Бесшумный выстрел выдал привычный механический хлопок. Пуля с бронебойным сердечником вошла ведуну точно в лоб, пониже обода железного навершия, которое он, видимо, использовал как опору при ходьбе. Затылок старика буквально взорвался брызгами кости и серого вещества, и он без единого звука рухнул лицом в жухлую папоротниковую подстилку.

Щёлк. Второй выстрел я сделал почти мгновенно, не дав им опомниться. Пуля догнала головного дозорного, прошив его стёганую куртку с нашитыми железными бляхами насквозь через грудину. Мужчина глухо хрюкнул и повалился набок, цепляя ветки лещины.

Начало боя вышло классическим. В отряде свеев произошло секундное замешательство. Звуков выстрелов они не слышали, туман и мох сожрали всё, а двое впереди идущих просто упали замертво без видимых причин. Задние ряды цепочки инстинктивно присели, закрываясь круглыми деревянными щитами.

Щиты — это они, конечно, здорово придумали. Против кремнёвых наконечников или лёгких славянских стрел липовая доска толщиной в палец, обтянутая кожей, работала железно. Но для бронебойного сердечника СП-6, разработанного для дырявления кевлара и стальных армейских касок, эта древняя инженерная мысль была не плотнее мокрой туалетной бумаги. Пуля шила дерево навылет, даже не меняя траектории, превращая укрытие в дополнительный источник щепок, летящих в физиономию владельцу.

Но вот эти воины действительно были не лыком шиты. Шок первого столкновения прошёл у них за долей секунды. Из глубины тумана раздался яростный, зычный ор их командира, рослого варяга в железном шлеме с полумаской. Он что-то прокричал, указывая мечом в сторону моего дуба, и оставшиеся семнадцать человек, издав дикий, дружный рёв, рванули вперёд. Они каким-то образом поняли направление атаки.

«Твою же мать!»

Бойцы двигались перебежками, прикрываясь щитами и прячась за толстыми стволами сосен. В воздухе резко, со зловещим свистом пронеслись несколько стрел, пущенных из коротких луков. Свеи стреляли прямой наводкой по кустам вокруг моего укрытия. Одна из стрел с сухим треском вонзилась в кору дуба прямо в десяти сантиметрах от моего уха, обдав лицо жёсткой щепой. Луки в таком тумане были опасны, так как били они вслепую, но плотно.

— Ах вы твари… — прошипел я, меняя позицию.

Тактика засады в одиночку требует постоянного движения. Останешься на месте, обойдут и забросают сулицами. Я перекатился левее, уходя в небольшую складку местности за выворотень берёзы.

Щёлк. Один из бегущих свеев, молодой парень с топором, на секунду открылся из-за щита. Моя пуля поймала его в полёте, ударив в колено. Он с криком покатился по мху.

Щёлк. Следующий выстрел в шею второму, который пытался его оттащить.

«Вот так».

Но дистанция сокращалась стремительно. Они перли буром, понимая, что их больше. На тридцати метрах я выдернул из подсумка первую светошумовую гранату «Заря-2». На учениях нам дали всего две штуки для отработки штурма зданий. Сейчас они должны были отработать за всю тактическую науку. Я рванул чеку и с силой забросил оранжевый цилиндр в туман, прямо под ноги нападающим.

Через две секунды сырой лесной воздух разорвало. Грохот в сто семьдесят децибел и ослепительная вспышка в замкнутом пространстве лесной низины произвели эффект разорвавшейся атомной бомбы. В девятом веке таких физических эффектов просто не существовало. Туман на секунду окрасился мертвенно-белым светом. Лошадей у них не было, но сами воины повалились на землю как подкошенные. Те, кто был ближе к эпицентру, катались по мху, зажав уши руками, из которых текла кровь. Свои щиты воины побросали в грязь. Это была абсолютная дезориентация.

Я поднялся в полный рост и начал хладнокровно расстреливать оглушённых врагов. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Никакой жалости. Или ты, или они.

Пули СП-6 методично находили цели. Один за другим воины свеев затихали впотьмах. БК в первом магазине подошёл к концу. Затвор «Вала» со щелчком замер в заднем положении. Сухая задержка.

Я рванул фиксатор магазина, сбрасывая пустой пластик в грязь, и потянулся к разгрузке за вторым. Внутри аж перекосило от жадности. Бросать пустой магазин в болотный мох было почти физически больно. Это в дивизии на стрельбище пластиковый короб, расходник, за утерю которого старшина максимум поорёт матом. Здесь же каждая такая чёрная коробка с подавателем была на вес золота. Сдохнет пружина, треснет губка, и «Вал» превратится в однозарядный штуцер. Придётся потом ползать по грязи на коленях и выковыривать его из торфа, если, конечно, доживу до этого светлого момента, так как в этот самый миг туман прямо передо мной разорвался.

Из серой хмари, совершенно бесшумно, на одних рефлексах и дикой ярости, вылетел тот самый рослый командир в железном шлеме. Граната его, видимо, зацепила лишь краем, и он, ополоумев от страха и злобы, бросился напролом. Его глаза были налиты кровью, изо рта шла пена. В руках он держал тяжёлый, широкий каролингский меч.

Он среагировал быстрее, чем я успел вогнать свежий магазин в приёмник автомата. Это был настоящий лесной волк, прошедший десятки сеч.

Короткий, страшный замах. Тяжёлая полоса кованого железа со свистом опустилась мне точно в левую часть груди.

Удар был такой силы, что меня буквально отбросило назад. Я сильно приложился спиной о ствол сосны, так что в глазах на секунду потемнело, а из лёгких со свистом выбило весь воздух. Будь я в обычном армейском камуфляже или лёгком жилете, этот меч рассек бы меня до позвоночника вместе с рёбрами и сердцем. Но современные технологии XXI века рулят даже в прошлом. Мой тяжёлый плитник класса Бр5 принял удар на себя. Металлическая полоса свея с диким скрежетом скользнула по высокомолекулярному полиэтилену и керамике, оставив глубокий рваный след на чехле из кордуры, но сама плита даже не треснула. Под бронежилетом, правда, точно треснули пара рёбер, а грудину обожгло острой, невыносимой болью.

Варяг опешил. Он ждал, что разрубит врага пополам, но его меч встретил сопротивление камня. Отдачи от удара едва не выбила оружие из его собственных рук.

Этого замешательства мне хватило. Досылать магазин времени не было. Я левой рукой перехватил ствол бесполезного автомата, а правой резко выдернул из-за разгрузки трофейный скрамасакс, тот самый тяжёлый нож, который снял с убитого вчера.

Шаг вперёд, уходя с линии возможного второго удара. Короткий, хирургический выпад снизу вверх, под срез железной полумаски, точно в грязное заросшее горло варяжского воеводы.

Дубовая рукоять ножа ощутимо толкнула в ладонь, когда шестимиллиметровый обух с хрустом вошёл в плоть до самого ограничителя. Командир свеев хрипнул, его глаза уставились на меня с глупым, детским удивлением. Меч выпал из ослабевших пальцев. Он медленно повалился на колени, а затем рухнул плашмя, заливая мне берцы густой кровью.

Я тяжело дышал, держась левой рукой за рёбра. Каждый вдох отзывался острой болью, но останавливаться было нельзя. Первым делом магазин. Я выдернул из разгрузки второй, с тихим щелчком загнал его в приёмник и нажал на рычаг затворной задержки. Затвор с лязгом дослал патрон. Теперь можно было работать.

Вокруг, в тумане, ещё шевелились раненые. Двое или трое уцелевших после светошумовой гранаты свеев, шатаясь как пьяные и держась за окровавленные уши, пытались ползти прочь, в сторону леса. Они истошно, гортанно орали от боли и ужаса, полностью потеряв боевой дух после гибели командира.

Я пошёл делать зачистку, добивая раненых хладнокровно, без злобы и без жалости, одиночными, в упор, чтобы никто не вернулся. Кончать надо было со всеми, до последнего человека. На войне недобитый враг в тылу — это пуля в спину через час.

Оставлять здесь раненых, чтобы потом играть в благородного доктора Красного Креста, было бы верхом идиотизма. Гуманизм вообще изобрели люди с хорошим центральным отоплением и полными холодильниками, а в девственном лесу девятого века эта штука выветривается из башки вместе с первым утренним заморозком. Ползущий в тумане калека через пару часов оклемается, доползёт до ближайшего дозора, и тогда за мной по болотам будет бегать уже не пара десятков карателей, а вся княжеская рать со всеми вытекающими. Так что, строго по инструкции, без злобы, чисто в целях обеспечения личной безопасности периметра.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

«На, держи фашист гранату».

Когда последний силуэт на мху затих, я остановился. Ствол «Вала» был горячим. От него тонкой струйкой поднимался сизый дымок, смешиваясь с болотным туманом. Вокруг меня, в радиусе двадцати метров, лежали девятнадцать тел. Весь поисковый отряд варягов перестал существовать.

Я стоял, тяжело и прерывисто дыша через силу, чувствуя, как наваливается дикая усталость. Потрачено больше половины дефицитного БК. Но рубеж был удержан.

Вдруг за моей спиной, со стороны болотной тропы, раздалось тихое, осторожное шуршание камыша. Я резко, преодолевая боль в рёбрах, крутанулся на пятках, вскидывая автомат и ловя пальцем спуск.

Из серой пелены тумана вышла Неждана. Девчонка приближалась медленно, мелкими шажками. Лицо её было абсолютно белым, а рот приоткрыт от немого шока. Она смотрела на меня, потом на лежащие вокруг тела девятнадцати лучших воинов вражеского племени, и в её глазах плескалась такая смесь суеверного ужаса и религиозного восхищения, какую невозможно описать словами. Один единственный воин, без щита и кольчуги, за несколько минут уничтожил целую маленькую армию, которая до этого стёрла с лица земли её родной дом.

Она остановилась в трёх шагах, упала на колени прямо перед окровавленным телом варяжского командира, подняла на меня свои огромные глаза и тихо, с придыханием, вымолвила:

—… божь… Перунов вои… ты еси божь…

Звучало это как благоговейный, дрожащий шёпот: «Божь… Перунов вои… ты еси божь…».

«Ага, Бог, — мысленно сплюнул я под ноги кровавую слюну, держась за горящий адским огнем бок. — Перунов зам по тылу. С разбитыми ребрами, пустым желудком и перспективой сдохнуть от заражения крови, если эти дикари прямо сейчас не покажут мне сухой схрон. Слишком уж накладно обходится этот культ личности, суточные за божественность никто на карточку не переведет».

Я не нашёлся что ответить. Просто опустил ствол автомата вниз и тяжело привалился спиной к обгорелому сосновому пню, переводя дыхание и слушая, как из тумана позади Нежданы доносятся новые, тяжёлые шаги. На этот раз это были выжившие с острова.

Вслед за Нежданой из плотной туманной стены начали выползать остальные обитатели болотного островка. Впереди, тяжело опираясь на суковатый берёзовый посох, шёл дед. В его левой руке по-прежнему был зажат костяной нож, но теперь старик держал его остриём вниз. За ним испуганной, притихающей стайкой тянулись бабы, прижимая к себе притихших детей.

Их первая реакция на увиденное была лишена всякого киношного пафоса. Никто не упал на колени перед горой трупов, никто не запричитал и не бросился целовать мои грязные берцы. Потрясение в их глазах за секунды сменилось сугубо практическим, холодным крестьянским расчётом. Набег свеев уничтожил их селище под ноль. Избы сожжены, амбары с житом пущены по ветру, скот угнан. Впереди маячила лютая, голодная зима, а в девятом веке выживание общины зависело от каждой крупицы осязаемого тепла и металла. Железо в этот период стоило дороже золота.

Бабы и дед, точно стая голодных лесных птиц, деловито набросились на лежащие тела девятнадцати карателей. Работали споро, слаженно, без брезгливости. Старухи тощими, цепкими пальцами расстёгивали кованые пряжки портупей, бабы помоложе стаскивали с окоченевших трупов шерстяные кафтаны и тяжёлые кожаные куртки с нашитыми железными бляхами. Дед методично собирал разбросанные топоры, широкие мечи и короткие сулицы, увязывая их обрывками кожаных ремней в одну тяжёлую, звенящую охапку. Снимали всё, вплоть до обувных завязок и бронзовых фибул. Мертвецам одежда больше не нужна, а живым на этом пепелище без чужого сукна не перезимовать.

Я молча наблюдал за этой мародёркой, привалившись спиной к обгорелому сосновому стволу. Внутреннее я внутри полностью одобряло их действия. Всё правильно. На войне сопли не жуют, забирай трофеи, пока другие не забрали.

Каждое дыхание по-прежнему отзывалось острой, режущей болью в левой части груди. Возможно сломанные варяжским мечом рёбра под бронёй горели огнём, но я держался, не позволяя себе расслабиться. Пальцы крепко сжимали пистолетную рукоять «Вала». БК в магазине таял, как весенний снег, автономный ресурс моего маленького технологического чуда подходил к концу, и я снова превращался в обычного смертного.

Минут через пятнадцать, когда трупы свеев остались лежать во мху абсолютно нагими, белыми и жалкими, дед взвалил на плечо тяжёлую охапку кованого железа. Неждана подошла ко мне, робко коснулась пальцами рукава моего пятнистого камуфляжа и указала рукой вглубь чащи. Пора было уходить. Поисковый отряд уничтожен, но за холмами могли оставаться другие. Поэтому, как я понимал, следовало отыскать городище, где можно найти защиту.

— Ну что, в путь, товарищи?

Мне, понятное дело, никто не ответил. Бабы тихо переговаривались между собой, старик молча ждал.

— Идём.

Я слегка подтолкнул в спину ночную певунью. Та дёрнулась, отшатнувшись, но пошла впереди.

Мы двинулись в обратный путь неспешно, проторёнными болотными тропами. Навьюченная трофеями община шла молча, и лишь только дети изредка всхлипывали, укутанные в огромные, пахнущие чужими телами варяжские плащи. Я шёл замыкающим, постоянно контролируя тыл и держа сектор обстрела сквозь плотный слоёный туман. Каждый шаг давался с трудом. Берцы глубоко увязали в сыром мху, но адреналин пока держал на ногах.

Переход до опушки родного селища занял около сорока минут. Когда деревья начали редеть, туман впереди слегка рассеялся, смешиваясь с плотным, сизым дымом пепелища. Сама деревня уже не горела. Чёрные, обугленные остовы бревенчатых изб стояли мёртвыми памятниками среди вытоптанной грязи.

И вдруг из этой серой хмари, прямо навстречу нам, бесшумно выплыли конные силуэты.

Я среагировал мгновенно. Мышечная память сработала быстрее мыслей, «Вал» сам прыгнул к плечу, прицельная марка легла на грудь головного всадника, палец выбрал свободный ход спуска. В магазине оставались считаные патроны, и я уже внутренне приготовился принять свой последний, суицидальный бой на этой опушке.

— Назад! — дико рявкнул я бабам, добавляя в голос максимум армейского металла. — Назад в зелёнку, дуры! Ложись!

Но община меня не послушала. Вместо паники со стороны старух и женщин раздался странный, ни на что не похожий вой, дикий, надрывный плач, который мгновенно перерос в радостные, захлёбывающиеся крики. Бабы, побросав трофейные узлы, сломя голову бросились вперёд, прямо по грязи, навстречу конному отряду.

Я медленно опустил ствол автомата, переводя дыхание. Конных было около десяти человек. И это были свои. Уцелевшая мужская дружина селища, те, кто в момент набега, может быть, находился в дальнем дозоре, в объезде, и вернулся на пепелище только сейчас, когда свеи уже ушли.

Всадники выглядели внушительно. Полный реализм, начисто лишённый лубочной сказочности. Никаких золочёных шлемов и чистых рубах. Это были рослые, невероятно плечистые, мощные мужики, те самые дохристианские русы, чья тяжёлая, широкая кость и через тысячу лет будет удивлять археологов в курганах вятичей. Литой мускул от вечной работы топором и тяжёлым веслом, обветренные, дублёные лица, заросшие густыми бородами. На них были кольчуги, серые от въевшейся грязи, круглые щиты за спинами и тяжёлые боевые топоры у сёдел. Лошади под ними приземистые, мохнатые, нервные, тяжело храпели, раздувая ноздри.

Один из молодых всадников, широкоплечий парень, на ходу осадил коня, соскочил с седла прямо в грязь и подхватил подбежавшую Неждану на руки. Прижал к своей кольчуге, что-то гортанно и яростно шепча ей в растрёпанные волосы. Жених. Или брат.

Я остался стоять в стороне, на самой кромке леса, привалившись плечом к стволу молодой берёзы. Для этого мира я выполнил свою задачу. Я был чужаком, опасным железным духом, который появился ниоткуда и сделал за них их самую грязную, кровавую работу. Конные воины, слушая сбивчивый, эмоциональный рассказ деда и Нежданы, периодически косились в мою сторону. В их глазах не было враждебности, и лишь только глубокое, суеверное почтение и опаска. Подходить ближе ко мне они пока не решались.

Мимо меня, тяжело опираясь на суковатую палку, медленно прошла та самая старая ведунья. Она остановилась, повернула ко мне своё сморщенную, как печёное яблоко, физиономию и пристально посмотрела своими жёлтыми, слезящимися глазами. Затем она неспешно подняла сухую ладонь и сделала в воздухе странный, ломаный знак, сакральное благословение своего сурового века. Её беззубый рот зашамкал, выдавая гортанное, шипящее:

—… благо дарю, мужу железен… иди в свой град… — послышалось мне в её шёпоте.

«Благо дарю ти, лесьний вои… иди с миром во свой вьйек…»

Я молча кивнул ей, не сделав попытку объяснить старой, что я бы и рад, да не могу. В голове шевельнулась практическая мысль: надо бы подойти, заговорить с этими дружинниками, попробовать как-то объясниться жестами, ведь дороги назад всё равно нет, а выживать как-то надо. Может, возьмут к себе в отряд каким-нибудь телохранителем…

Я по привычке опустил взгляд на левое запястье и замер. Секундная стрелка старых механических часов больше не дёргалась на месте. Она мерно, ровно и привычно щёлкала по кругу, отсчитывая секунды. Одиннадцать часов сорок шесть минут.

В ту же секунду рация «Азарт» на моём плече, до этого бывшая мёртвым куском чёрного пластика, вдруг моргнула экраном. Зелёная подсветка резанула по глазам, и в наушнике гарнитуры оглушительно, с коротким цифровым скрежетом, взорвался будничный, спокойный голос майора Воронова:

— Второй, я Первый. Как слышишь? Приём. Ты чего замолчал? Проверь настройки гарнитуры, помехи ушли. Доложи обстановку в распадке. Приём.

Я судорожно выдохнул, срывая тангенту с разгрузки, чтобы ответить командиру, резко вскидывая голову, чтобы бросить последний взгляд на конную дружину и Неждану… Но опушка была пуста.

Вокруг меня не было ни всадников, ни сожжённого селища, ни парней в кольчугах. Изменился даже воздух. Пропал первобытный запах чистой сырости, уступив место едва уловимому, далёкому гулу подмосковного шоссе и запаху выхлопных газов с полигона. Вокруг стоял всё тот же поредевший, загаженный туристами лес Мещёры. Передо мной лежала тракторная просека, усыпанная пластиковыми бутылками. Люди растворились в серой хмари тумана в ту же секунду, будто их и не было вовсе.

Сзади с сухим треском хрустнула ветка. Я резко, на чистых рефлексах, крутанулся на пятках, вскидывая «Вал» и ловя пальцем спуск. Грудь под плитником отозвалась такой острой болью, что у меня потемнело в глазах.

Из-за кустов лещины спокойно, вразвалочку вышел Пашка по прозвищу Длинный, наш радист. Его автомат висел на плече стволом вниз, а на лице не было ни капли удивления или тревоги. Он встретил мой дикий, безумный взгляд абсолютно равнодушно.

— Николаич, ты чего застрял? — сплюнул сквозь зубы и поправил лямку рюкзака Пашка. — Связь проверил? Командир на опушке ждёт, посредники новую вводную дают по диверсантам. Погнали, а то майор опять пилюлю выпишет.

Я медленно опустил автомат, чувствуя, как колени начинают крупно дрожать.

— Паш… — хрипло выдавил я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Я… сколько меня не было?

Пашка тупо уставился на меня, как на придурка:

— В смысле, сколько? Ты в распадок шагнул полминуты назад, рация затрещала, командир тебя вызывать начал. Ты чего, Николаич, перегрелся в своей «горке»? Ночь вроде холодная была. Пошли давай.

До меня не сразу дошло. Я отсутствовал ровно нисколько. Временная петля закрылась в то же самое мгновение, когда и открылась. Моё исчезновение, мой тяжёлый марш-бросок сквозь болота, две жестокие бесшумные бойни, всё это для XXI века уложилось в одну короткую статическую помеху в эфире «Азарта».

Я мог бы списать всё на галлюцинацию. На тактический психоз от переутомления, на выброс болотного метана, на тяжёлое сотрясение мозга от удара обо что-то в тумане. Мозг цивилизованного человека изо всех сил цеплялся за эти спасительные, рациональные объяснения. Если бы не три жёстких, осязаемых материальных факта.

Во-первых, магазины моего «Вала» были практически пусты. Боекомплект СП-6 я потратил почти вчистую, и это списание мне потом стоило кучи рапортов об «утере при марш-броске в условиях болотистой местности».

Особист полка потом три дня возил меня мордой по столу, требуя объяснить, в каких таких мещёрских карасях я умудрился утопить столько дефицитных бесшумных патронов повышенной пробиваемости, да ещё и умудрился при этом не потерять сам автомат. Писать в объяснительной, что БК ушёл на демилитаризацию разведывательно-диверсионной группы свеев под командованием покойного варяжского воеводы, я, понятное дело, не стал, а иначе дурдом на тридцать коек в окружном госпитале мне светил ярче любой ведомственной медали. Так что пришлось плести унылую чушь про прогнивший подсумок и падение в болото.

Во-вторых, под камуфляжем на левой стороне груди наливался огромный, чёрно-синий кровоподтёк. Два ребра, как оказалось, были сломаны, и полмиллиона стоимости бронеплиты Бр5 отработали каждую копейку. И в-третьих, за моим разгрузочным жилетом, холодя кожу сквозь футболку, торчал тяжёлый, кривой трофейный скрамасакс, на котором осталась засохшая, бурая кровь варяжского воеводы.

***

Прошёл месяц. Я сижу на кухне своей московской квартиры. Царит глубокая ночь, за окном привычно шумит улица, неоновые вывески супермаркетов окрашивают шторы в фиолетовый цвет. Марина тихо спит в соседней комнате, Денис готовится к весенней сессии в Бауманке, Лика сопит в своей постели, обняв плюшевого медведя. Всё возвращается на круги своя. Обычная, мирная, технологичная жизнь XXI века.

На моём столе, прямо поверх коврика для мыши, лежит тот самый нож. Тяжёлое, тёмное железо со следами грубой ковки, с рукоятью потемневшая от времени и пота. Я легонько проверяю пальцем лезвие. Оно по-прежнему острое, как бритва.

Экран ноутбука светится открытой вкладкой поисковика. За этот месяц я перерыл весь интернет, перечитал сотни исторических форумов, научных статей и оцифрованных летописей. Я ищу любые, самые крошечные упоминания о набегах свеев или варяжских наёмников на земли вятичей и кривичей в районе Мещёры в конце девятого века.

Но история нема. Летописи того времени слишком скудны, фрагментарны. Они фиксируют лишь походы великих князей, крещение Руси и смерть правителей. Обычная, маленькая трагедия сожжённого лесного селища и горстки спасшихся беженцев для большой истории не значит ничего. Она просто растворяется в веках, не оставляя после себя ни единой строчки на пергаменте.

Да и глупо было ждать, что какой-нибудь заезжий летописец зафиксирует засаду, устроенную непонятным мужиком в пятнистых штанах. Историки вообще любят масштабные полотна, чтобы тысячи коней, золочёные стяги, великие князья и геополитические разделы сфер влияния. А реальная история всегда пахнет гораздо приземлённее, в основном болотной жижей, запекшейся кровью на кованом железе и звериным страхом тех, кому просто не повезло оказаться на пути у сильного.

Я откидываюсь на спинку стула, глядя на рукоятку ножа, и в сотый раз задаюсь одними и теми же вопросами, на которые у меня никогда не будет ответов. Ради чего всё это было? Почему именно меня, сорокалетнего спецназовца, эти древние лесные силы выдернули из временного потока и швырнули на ту болотную гать?

Может, среди тех пяти испуганных детей, которых матеря укрывали трофейными плащами на острове, был кто-то, кому суждено было выжить? Спастись, вырасти, дать потомство, передать свою кровь дальше сквозь пласты столетий. Чтобы спустя тысячу лет их далёкие потомки родились здесь, в будущем, и сотворили что-то важное, построив эти железные города, изобрели новые технологии или просто стали кем-то, без кого этот мир дал бы трещину. Генетическое эхо той далёкой болотной засады.

Впрочем, всё это могло быть и обычным самообманом, уловкой ума, пытающегося найти хоть какую-то высшую целесообразность в бессмысленной и яростной мясорубке на болотной гати. Может, никакого «великого будущего» у тех спасённых детей и не было. Может, они все перемёрли от банальной дизентерии или простуды следующей же зимой, а кровь их ушла в землю, так никуда и не передавшись. На войне вообще редко выживают по какому-то библейскому плану, а чаще, по слепой прихоти случая.

Я, увы, этого никогда не узнаю. Земля под моими ногами умеет хранить свои сакральные тайны.

Я аккуратно беру нож, убираю его в самый дальний ящик стола, под стопку старых армейских документов, и закрываю ноутбук. За окном мерно шумит Москва, а мне всё кажется, что сквозь гул автомобильных моторов я слышу далёкий, едва уловимый плач болотной выпи и тихий, шипящий шёпот девчонки по имени Неждана, зовущей своего железного заступника из грядущего века.