НЕТ. Глава третья. Дневной сон

Глава третья. ДНЕВНОЙ СОН

     Голубь сделал прощальный круг и улетел к своему хозяину.
     — Ну что, Тень, пойдём работать? — пробормотал я, глядя под ноги. — Приключения, надеюсь, на сегодня закончились?

     Тень лежала неподвижно, распластавшись по асфальту, длинная и бесконечная в косых утренних лучах. Всем своим видом она демонстрировала тотальный саботаж. Она словно говорила: «Работа? Серьёзно? После того, как мы только что продавили бесконтактным импульсом бампер министерской "Камри", ты хочешь пойти инвентаризировать швабры?»
И тут в голову закралась крамольная мысль. Ох уж эти крамольные мысли! В условиях тотального контроля Искусственной Души они не приходят свыше, как те чистые, знаковые идеи, что я ловлю в синий блокнот. Они поднимаются откуда-то снизу, из не зачищенных дезинфекторами углов подсознания. Они замешаны на низких вибрациях, лени и древней,  тяге к комфорту. Они всегда уводят с утвержденного Системой маршрута, суля диван и невыполненную директиву.

     — А не прогуляться ли мне до пирсов? — шепнул я сам себе. — На наше место. Всё равно уже свернул. До моря рукой подать.

     Тень в ответ даже не шевельнулась — просто легла поперек тротуара, превратившись в черную финишную прямую.

     — Понятно. Почапали, — согласился я, и внутри сразу разлилось запретное, сладкое облегчение.

     Море встретило меня густым запахом прелых водорослей, криком чаек и той пронзительной, осязаемой тишиной, какая бывает только у большой воды. Я шёл не на общественный пляж, где сотрудники в одинаковых корпоративных плавках отрабатывали утренний норматив по загару. Мой путь лежал на «наше место» — заброшенный клочок земли у полуразрушенного пирса, скрытый за покосившимся забором портовых складов и мотками колючей проволоки. Чтобы попасть туда, нужно было знать секретную брешь в секции и пробраться сквозь завалы вековых брёвен.

     В самом центре этого песчаного пятачка росло причудливое, уродливое дерево. Когда-то, еще в Новую Эру, его молодое тело придавило рухнувшим стволом, и оно выросло скрюченным, изогнутым, но невероятно сильным. В детстве банда пацанов во главе с Лёхой Львовым считала это дерево колдовским. Мы верили, что в его искривленных волокнах застревают бродячие токи вселенной, и от коры можно подпитаться чистой, не отформатированной Системой энергией. Здесь мы когда-то ныряли со старых свай, грелись на раскаленной гальке и были... живыми. До того, как Лёха превратился в призрак, а я — в «Нета».

     Я скинул халат и сел на крупный, серый песок, прислонившись спиной к теплой коре.
— Дай мне сил, — прошептал я, закрывая глаза. Я не знал, у кого прошу — у дерева, у моря, или у Того, кто спроектировал эту реальность до того, как её акции выкупили кармические пулы.

     Я заснул мгновенно. И провалился в текстуры собственного разума.

    
...

     Мне снилась моя комната. Я сидел на подоконнике, сжимая в руках раскрытый синий блокнот. Рядом со мной, лениво щурясь на резвящихся в небе ворон, лежал Аспирин — белый как свежий снег кот. Чёрные тени птиц залетали сквозь стекло, пачкая пол.

     — ...Голубь сделал круг, улетел к своему хозяину. А водитель тем временем с недоумением разглядывал передний бампер. На идеально начищенном черном пластике красовалась глубокая вмятина, — дочитал я вслух последнюю строчку и захлопнул тетрадь. — Ну как?

     За столом, прямо напротив окна, сидел Комунадо. Он выглядел удручающе обычно, как и всегда, когда являлся в мое сознание: серый стандартизированный костюм, спокойное, лишенное примет лицо, руки послушно сложены на коленях. А в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, устроился Лёха Львов — в своем неизменном старомодном жилете. В руках Лёха держал лист бумаги формата А4, исписанный моим убористым, мелким почерком.

     — Замышлятельно, Илюха, просто замышлятельно! Но всё равно не то, понимаешь? Не то, — Лёха поднялся, подошел к подоконнику и присел справа от меня. — И я чувствую, что ты сам это осознаёшь. Начнём с этого твоего «голубя-вестника». Ну что за пошлость, старик? Про белых птичек и вестников судьбы писано-переписано, у каждого второго графомана в Системе этот инкубаторский набор.
Кот Аспирин, не открывая глаз, издал звук, похожий на утробный смешок:

     — Мур-ра... Вся эта писанина больше похожа на симптомы хронического словесного недержания. Острая фаза. Резать к чертовой матери вместе с блокнотом.
Ни я, ни Львов не обратили внимания на кошачью критику. Мы завороженно смотрели, как наши тени скользят по полу.

     — Илян, помнишь, как мы во дворе друг за друга горой стояли? — Алексей мягко положил руку мне на плечо. — Видишь, даже тень у нас сейчас одна на двоих — двухголовая. И одна голова вынуждена говорить другой горькую правду... Остановка машины силой слова — ну крутняк же! Оригинальнейшая оригинальность, креатив высшей пробы, привет фантастам прошлого века. Что ты нового-то сказал миру? Где твой собственный, уникальный шаманский взгляд? Для чего ты вообще мараешь бумагу? Что ты хочешь донести до этих отформатированных ИДой* зомби?
 
     — Да уж, критиковать вы с Аспирином мастера, — голос у меня задрожал, а ладони мгновенно вспотели. — Возьми вот сам и напиши, раз такой умный!

     — Не напишу я ничего, у меня кармического дара нет, — укоризненно вздохнул Лёха, покосившись на безмолвного Комунадо. — А тебя вот зачем-то одарили. Не знаю только, за какие заслуги перед Абсолютом.

     — Да нет у меня никакого дара! — выкрикнул я, чувствуя, как тени на полу начинают неестественно разрастаться, заползая на стены и сжирая дневной свет. — Нет... Не буду я ничего писать. И порядок в конторе наводить не буду! Не хочу! И не могу! — я повернулся к застывшему в кресле существу по имени Комунадо и сорвался на крик: — Понимаешь ты своим цифровым процессором? Не мо-гу!!

     Комунадо казался каменным изваянием. Он сидел неподвижно, но я кожей чувствовал его взгляд — пронизывающий насквозь, выжигающий все мои страхи, грейды, оправдания и должностные инструкции. В комнате повисла тяжелая, вакуумная пауза. Кот Аспирин широко зевнул, обнажив острые клыки.

     И вдруг Комунадо медленно поднял правую руку.
Все замерли. Сама реальность, казалось, превратилась в стоп-кадр. Воздух сделался твердым, как стекло.

     — Ты можешь, — негромко, но сокрушительно произнёс Комунадо.
И на этих словах свет померк — словно кто-то легким движением выдернул вилку из розетки, питавшей эту вселенную. Комната с грохотом схлопнулась, растворяясь в абсолютной черноте. Меня с бешеной скоростью затянуло в гигантскую воронку, и от парализующего, животного ужаса перед этой пустотой я закричал во всю силу своих легких:

     — Не-е-ет!..

     Я открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. На лицо падали настоящие, осязаемые капли морской воды — поднялся ветер, и штормовые брызги долетали до подножия скрюченного дерева. Тень испуганно жалась к моему правому боку.

     Я всё еще сидел на песке у заброшенного пирса. Часы на руке показывали, что я проспал всего пятнадцать минут, но внутри было ощущение, что прошла вечность. В горле пересохло. Ладонь правой руки, которой я во сне кричал «Нет», горела так, словно я держал в ней раскаленный уголь.
Комунадо прав. Бежать некуда. Придется возвращаться в контору и наводить этот чертов порядок.