Дикий туризм кому закон не писан

1
Лобби-бар отеля «Вершина» сиял стерильной роскошью. Панорамные окна упирались в заснеженный массив Чеген-Тау, но внутри горы казались декорацией. В воздухе чувствовался легкий запах арабики, дорогого парфюма и воска для паркета. Лаунж из скрытых динамиков заглушал любые звуки снаружи.

На большой плазме над стойкой бара шёл региональный новостной блок. Диктор с ровным лицом сообщал: «...за неделю - три вылета. Все - незарегистрированные туристы. Спасатели напоминают: выход на закрытые маршруты без подготовки может стоить жизни». Эдуард не поднял глаз.

Он сидел в кожаном кресле, листая телефон. На нём были белоснежные беговые кроссовки из лимитированной коллекции, треккинговые брюки, которые ни разу не видели грязи, и тонкая ветровка цвета неонового лайма. Он только что закрыл крупную сделку в Москве, взял неделю отпуска и прилетел на Кавказ «перезагрузить матрицу».

- Молодой человек, вы меня слышите?

Эдуард поднял глаза. Перед ним стоял Хасан - штатный гид, приземистый, жилистый, лет шестидесяти, с лицом, похожим на высушенный урюк. Его выцветшая куртка с эмблемой МЧС контрастировала с глянцем бара.

- Слышу, Хасан. И я уже сказал: мне не нужен групповой тур. Я иду на перевал Терск-Кулак. Один.

- Терск-Кулак закрыт, - Хасан положил ладони на стол. Чашка с эспрессо звякнула. - Вчера на соседнем кулуаре сошло. Спасатели нашли рюкзак. Человека не нашли. Туда нельзя.

Эдуард вздохнул, положил телефон.

- Я посмотрел прогноз. Три дня окна. Я не идиот.

- Прогноз на высоте не работает. Ты это поймёшь, когда начнёшь проваливаться.

- Хасан, я плачу за номер, а не за лекции. Если мне понадобится гид, я найму. А пока - сам решу, куда идти.

Старик выпрямился. Посмотрел на пятитысячную, которую Эдуард небрежно положил на стол. Взял её двумя пальцами, подошёл к бармену и молча вернул. Бармен положил купюру в кассу, не поднимая глаз.

- Как хочешь, - сказал Хасан, оборачиваясь. - Только записку оставь. Кому звонить, если что.

- Не понадобится.

Хасан вышел. Дверь закрылась бесшумно. Эдуард сделал глоток кофе и открыл навигатор. Три километра по асфальту. Лёгкая прогулка.

2
Утро встретило звенящим воздухом и солнцем, от которого резало глаза. Небо было синим, без облачка. Эдуард затянул шнурки на кроссовках. В рюкзаке - бутылка изотоника, протеиновый батончик, пауэрбанк. Ни флиса, ни термобелья.

«Я не турист, - думал он, шагая по асфальту. - Я спортсмен. Туристы - это те, кто с палками и в панамках. А я контролирую себя».

Дорога до ущелья Терск заняла полчаса. Асфальт сменился грунтовкой. Эдуард шёл легко, почти бежал.

Через километр тропа уперлась в развилку. Посреди дороги стояли деревянные козлы, на них - фанерный щит. Буквы расползлись от дождя: «СТОП. ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН. СЕЛЕВАЯ УГРОЗА». Ниже провис шнур с пластиковыми флажками.

Эдуард остановился. Посмотрел на часы. Восемь сорок. Прогноз обещал три дня солнца. Если бы было опасно, здесь стоял бы человек.

- Для галочки, - сказал он вслух. - Чтобы потом отчитаться.

Он сделал фото. Щит, флажки, ледник. Улыбнулся. Перешагнул.

Тропа за шнуром сразу стала другой - узкой, каменистой, с осыпью. Кроссовки скользили. Эдуард подвернул ногу, выругался, но не остановился. Включил навигатор. Зелёная точка стояла на тропе. Он выключил экран, чтобы не тратить батарею. Дорога была очевидна.

3
К двум часам тропа растворилась в хаосе кулуара - каменного желоба, заваленного обломками и грязным снегом. Луга остались внизу. Здесь царил мёртвый пейзаж.

Солнце ушло. Не зашло за тучу - именно ушло. Небо налилось свинцом. Ветер ворвался в ущелье, температура упала. Эдуард шагнул из лета в морозильник.

Ветровка промёрзла. Пальцы окоченели.

- Ладно, - сказал он. - Похоже, пора возвращаться.

С неба полетела крупа. Не снег - ледяные шарики, которые секли лицо. Эдуард полез за телефоном. Пальцы не слушались. Молния на кармане не поддавалась, он рвал её ногтями.

Экран был чёрным. Он нажал кнопку. Ничего. Нажал ещё раз, держал. Телефон мигнул белым значком пустой батареи и умер.

- Да ладно. Это просто мороз.

Он дышал на телефон. Тёр его о ветровку. Нажимал кнопку снова и снова. Экран не загорался.

В рюкзаке был пауэрбанк. Он вытащил его, воткнул кабель. Ничего. Нажал на кнопку - четыре диода, ещё утром синие, не мигнули. Замёрз.

- Да вы издеваетесь.

Он стоял, держа в руках два бесполезных куска пластика. Ветер бил в спину. Крупа секла щёки. Он поднял голову: склоны, ещё час назад такие понятные, расплывались в серой хмари. Горы исчезали.

4
Туман стал плотным, осязаемым. Видимость - три метра. Мир сузился до пятачка под ногами. Снизу доносился рёв ручья.

Эдуард рванул вниз. Ему казалось, что вниз - к отелю. Но склон уходил в сторону, и он бежал не туда.

Подошва скользила по мокрому камню, покрытому глиной. На третьем шаге нога поехала. Он взмахнул руками, но рюкзак перевесил. Падение было коротким - и очень быстрым.

Он катился спиной вперёд, собирая телом острые грани. Ветровка лопнула на плече. Камень распорол колено - он увидел кровь раньше, чем почувствовал боль. Потом вписался в валун. Звук был глухим, тошнотворным.

Боль пришла позже. Сначала - шок.

Он упал в ручей. Вода была ледяной, обжигала ноги. Он попытался встать. Нога подогнулась. Он попробовал снова - и снова упал. Крикнул в туман:

- Эй! Кто-нибудь!

Туман не отвечал. Только ветер и вода.

Он встал на четвереньки, хватая ртом воздух. И тогда услышал стук. Тихий, металлический. Телефон выскользнул из разорванного кармана, блеснул мёртвым стеклом и ушёл под воду. Его унесло за секунду.

Эдуард стоял на четвереньках в ледяной воде. Колени горели. Кровь сочилась сквозь прореху в брюках и замерзала на ветру. Он был мокрым, раненым, без связи. Вокруг темнело.

5
Ночь пришла сразу. Без сумерек.

Он лежал под скальным козырьком, свернувшись калачиком. Все было сырым, мерзким. Снаружи выл ветер, где-то выше срывались камни - глухо, тяжело. Каждый раз он вздрагивал.

Его колотил озноб. Мокрая одежда стала ледяной. Колени распухли. Он не чувствовал пальцев.

Здесь не было ничего. Только холод.

Желудок сводило. Батончик остался в рюкзаке. Он сорвал у входа горсть прошлогодней брусники, запихал в рот вместе с грязью. Рот свело. Его вырвало.

Он зарылся лицом в ладони. Заплакал. Тихо, по-детски. Шептал в темноту: «Отпусти. Я всё понял. Пожалуйста».

И вдруг - звук. Далеко, но отчётливо. Голоса. Он поднял голову. Прислушался. Сердце забилось чаще. Он выполз из-под козырька, крикнул:

- Здесь! Я здесь!

Ветер ударил в лицо. Голоса стихли. Он подождал. Ничего. Только камнепад где-то выше - глухо, далеко. Ему показалось.

Он вернулся под козырёк. Свернулся. Закрыл глаза.

Шторм не отвечал.

6
Утро пришло в тумане. Серое, сырое.

Мошкара поднялась из зарослей. Мелкая, злая. Облепила лицо, лезла в глаза, в уши, под воротник. Он не мог отмахнуться. Веки и губы опухли.

Он больше не думал. Просто хотел вниз.

Вывалился из-под козырька. Колени не гнулись. Он опустился на четвереньки и пополз. Ладони обдирались о сланец, локти утопали в грязи. Кроссовки стали ошмётками.

Потом увидел след копыта. В нём стояла бурая вода. Он опустил лицо и стал пить. Глотал песок, глину, прелую траву. Отплёвывался. Пил снова.

Поднял голову. Увидел ледник. Тот стоял высоко, в небе, и был просто льдом.

7
Рокот лопастей разорвал тишину ближе к полудню. Туман разогнало ветром. В горло кулуара зашёл оранжево-синий Ми-8. Снег и камни полетели в стороны.

Эдуард лежал на животе в жидкой колее. Сквозь заплывшие веки он видел, как от вертолёта бегут трое в ярких куртках. Движения быстрые, без суеты.

Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала - рокот. Он не поверил. Думал, что это ветер. Потом увидел тень. И попытался встать. Нога подогнулась. Он махнул рукой - единственное, что мог.

- Живой! - крикнул один, падая на колено. - Обморожение, раны, истощение. Носилки, живо!

Эдуарда перевернули. Он узнал лицо под каской. Хасан. Тот самый гид. И отвернулся. Не хотел, чтобы Хасан видел его таким. Но Хасан уже видел. Он посмотрел на разорванную ветровку, на серые лохмотья кроссовок. Покачал головой.

- Я же говорил тебе, парень, - тихо сказал Хасан, помогая фиксировать носилки. - Горы шуток не любят.

Через минуту Эдуарда затаскивали в грохочущее чрево вертолёта. Его завернули в серебристое термоодеяло. Зубы выбивали дробь. Командир отряда не повернулся - заполнял журнал, наговаривая координаты. В рации прошипело: «Журналисты на базе. Предупредите». Командир коротко кивнул.

Когда вертолёт сел на базе, дверь распахнулась. Эдуарда понесли к скорой. Навстречу бежала съёмочная группа. Корреспондентка с микрофоном, оператор с камерой. Она говорила быстро, глядя в объектив:

- ...завершение спасательной операции. Турист из Москвы проигнорировал предупреждения, ушёл на закрытый маршрут в кроссовках. На его поиски бросили авиацию...

Камера нависла над носилками. Эдуард закрылся ладонью. Ладонь дрожала. Он не мог её убрать. Не потому, что не хотел - потому что не получалось.

Оператор не отводил объектив.

8
Лобби-бар «Вершины» сиял так же. Окна открывали вид на Чеген-Тау. Лаунж играл. Пахло арабикой.

Изменился только Эдуард.

Он сидел в том же кресле, в углу. На нём были серые брюки и худи. Синтетика теперь вызывала зуд. Не на коже - в памяти.

Лицо опухло, покрылось багровыми пятнами от укусов. Правая нога в повязке. Пальцы левой едва держали чашку. Кофе он не пил. От горького вкуса сводило желудок.

На столике лежали две бумаги. Постановление о штрафе. И счёт на 740 тысяч. За вертолёт, керосин, бригаду.

В баре шли новости. Его лицо на носилках. Он не смотрел. Знал наизусть.

Вошёл Хасан. Взял термос. Посмотрел на Эдуарда. Долго. Потом ушёл.

Бармен подошёл к столику. Положил на край пятитысячную - ту самую, помятую. Сказал тихо: «Ваше. Мы не берём». И отошёл.

Эдуард повернулся к окну. Ледники стояли в сумерках. Белые. Далёкие.

Он отпил чай и тяжело вздохнул.