Булгаков. На берегах бурного Терека

                135 лет со дня рождения М. А. Булгакова      
 
                СУДЬБА БУЛГАКОВА И ДНИ ТУРБИНЫХ


                Часть вторая. Булгаков. На берегах бурного Терека
               
                Глава первая

За что ты гонишь меня, судьба?!
Почему я не родился сто лет тому назад?
Или ещё лучше: через сто лет.
А ещё лучше, если б я совсем не родился...

Б у л г а к о в
               
      
     Эти горькие слова будто висели в воздухе той осени 1919 года, когда сама жизнь стала похожа на стремительный, неуправляемый поезд, летящий в темноту. В газетах появился приказ помощника Верховного руководителя Добровольческой армии генерала от кавалерии А. М. Драгомирова № 35 — о призыве на военную службу, в том числе медицинских чинов и врачей запаса до 50 лет. Для Михаила Булгакова, которому едва исполнилось двадцать восемь, этот приказ прозвучал как роковой отсчёт.
       Двадцать восемь лет — возраст, когда человек ещё верит, что впереди целая вереница спокойных дней, когда можно успеть всё: написать, вылечить, понять. Но судьба уже подталкивала его к порогу, за которым не спрашивали, готов ли ты. Врач, привыкший к тишине больничных палат и ровному ритму пульса, теперь был военнообязанным — и в 1919 году это слово не было канцелярской формальностью: оно означало немедленное и безжалостное втягивание в водоворот войны.
     Он помнил каждую секунду той мобилизации так отчётливо, будто время выжгло эти мгновения на его памяти:
   «Меня мобилизовали вчера. Нет, позавчера. Я сутки провел на обледеневшем мосту. Ночью 15 градусов ниже нуля (по Реомюру) с ветром. В пролетах свистело всю ночь. Город горел огнями на том берегу. Слободка на этом. Мы были посредине. Потом все побежали в город. Я никогда не видел такой давки. Конные. Пешие. И пушки ехали, и кухни. На кухне сестра милосердия. Мне сказали, что меня заберут в Галицию. Только тогда я догадался бежать. Все ставни были закрыты, все подъезды были заколочены. Я бежал у церкви с пухлыми белыми колоннами. Мне стреляли вслед. Но не попали. Я спрятался во дворе под навесом и просидел там два часа. Когда луна скрылась, вышел. По мертвым улицам бежал домой. Ни одного человека не встретил. Когда бежал, размышлял о своей судьбе. Она смеется надо мной. Я — доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел, как крыса, притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал» ( М. А. Булгаков. «Необыкновенные приключения доктора» ).
      Бежал по мёртвым улицам, мимо церкви с пухлыми белыми колоннами, под выстрелы, щёлкавшие у самого уха. Прятался во дворе под навесом, слушал, как колотится сердце, и шептал про себя: «Она смеётся надо мной, эта судьба».
     А потом всё пошло стремительно, без лишних слов: пришёл отметиться — и оказался в строю. Дали френч, шинель, и дорога повела на юг, во Владикавказ.
      Татьяна Николаевна Лаппа, его первая жена, вспоминала те дни с той странной смесью обыденности и ужаса, которая бывает только в воспоминаниях о переломных временах: «Он пошёл отмечаться, и его мобилизовали. Дали френч, шинель и отправили во Владикавказ. Я его провожала. В Киеве я жила без него недолго, меньше месяца… Потом получила от него телеграмму — из Владикавказа — и поехала. Предупредили: если в Екатеринославе махновцы — поезд разгромят. Боялась, конечно… Добралась всё-таки. Булгаков тогда жил в комнате у каких-то армян, потом в школе пустой… Он был врачом в госпитале — общим».
        Но были и другие, почти бытовые штрихи, которые делали эту катастрофу до боли реальной. Татьяна Николаевна вспоминала и о пустяках, казавшихся тогда важными:       
    «Когда он уезжал, открылось новое кафе, очень фешенебельное, и вот я обязательно хотела туда попасть. И просила кого-то из друзей меня туда сводить, а тот смеялся: „Ну и легкомысленная женщина! Муж уезжает на фронт, а она думает только о кафе!“ А я и не понимала — на фронт или нет: действительно, дура была!.. В Киеве он в это время уже мечтал печататься. Добровольцем он совсем не собирался идти никуда...»
       Она рассказывала и о той нелепой, горькой остановке в Ростове, где Булгаков, словно пытаясь удержать хоть каплю прежней, мирной жизни, пошёл играть в бильярд. Он сильно проигрался и заложил её золотую браслетку — ту самую, что мама подарила ей ещё в гимназии. Михаил всегда брал её «на счастье», когда шёл играть. А в тот раз выпросил в дорогу — и заложил. Случайно встретил в Ростове двоюродного брата Константина, инженера, далёкого от армии, и протянул ему квитанцию: «Вот тебе квитанция — выкупи Тасину браслетку!» И отправился дальше, во Владикавказ.
     Тогда Вооружённые силы Юга России (ВСЮР) под командованием Антона Ивановича Деникина разворачивали масштабное наступление на Северном Кавказе.   Главные роли сыграли здесь два молодых генерала, прославившиеся своей лихостью и склонностью к авантюризму. Андрей Шкуро взял Нальчик, в то время как Виктор Покровский после упорного боя торжественно вступил в Грозный.
     Владикавказ, центр Терской области, перешёл под контроль белых ещё в январе 1919 года.
    Через город рвётся Терек — бурный, своенравный, с порывистым течением, будто торопится унести с собой тревоги этого края. Его голос слышен повсюду: низкий, тяжёлый, неукротимый.
«Терек воет, дик и злобен,
Меж утёсистых громад,
Буре плач его подобен,
Слёзы брызгами летят».
— М. Ю. Лермонтов, «Дары Терека»
    Именно так видел эту реку поэт — и именно такой она оставалась в 1919-м: меж утёсистых громад величественных гор  бурный Терек мчался с грохотом и пеной, разбрасывая брызги, похожие на алмазные слёзы. С этой силой приходилось считаться каждому, кто решался остаться в городе: она напоминала, что природа здесь не терпит слабости.
    Терек делил Владикавказ на части, и переправы через него имели огромное стратегическое значение.  Мосты превращались в ключевые узлы: в ходе боёв они становились линиями фронта и местами наиболее интенсивных столкновений. Контроль над переправами означал возможность оперативно перебрасывать силы, снабжать войска и удерживать занятые позиции               
        В дни боёв за город мосты становились линиями фронта — местами самых ожесточённых схваток. Тот, кто владел переправами, владел и ритмом города: мог перебрасывать войска, подвозить боеприпасы, удерживать позиции. А значит, и решать, кому сегодня быть хозяином Владикавказа.
        К тому же через Владикавказ проходят важные транспортные артерии. Здесь сходятся пути, связывавшие равнину с горами, север с югом. Через город проходит железная дорога, а неподалёку начинается Военно-Грузинская дорога — древний, но по-прежнему жизненно важный маршрут. Контроль над такими узлами всегда был в приоритете, и потому Владикавказ не раз становился ареной боёв, местом, за которое цеплялись и от которого отчаянно отбивались.
       Приказ  по овладению Владикавказом был  выполнен частями генерала Владимира Ляхова.
        Город брали с трёх сторон на рассвете: ударная группа ворвалась с востока, пластуны овладели вокзалом. Андрей Шкуро наступал на левобережную часть, и противник там проявил «необыкновенное упорство». Исход боя окончательно решился, когда на помощь кавалеристам пришли бронепоезда. К 16 часам 28 января весь Владикавказ был в руках белых. Уцелевшие красноармейцы отступили в горы, советские работники скрывались в труднодоступных районах Чечни и Ингушетии.
     Во Владикавказе теперь располагалась ставка главноначальствующего и командующего войсками Северного Кавказа ВСЮР генерала Ивана Эрдели.
     Именно сюда, в этот перекрёсток дорог и судеб, и прибыл молодой военврач Булгаков.  Здесь в то время находился Штаб 3-й Терской конной дивизии генерала князя Вадбольского,  в состав  которой входил  3-й Терский казачий полк. Командовал полком полковник Матвей Павлович Бирюлькин, казак станицы Наурской, — человек прямой, резкий, привыкший к степи и ветру, к приказам и коням, а не к разговорам о боли и страхе. 
      Военным врачом этого полка и был назначен Михаил Булгаков.
      Владикавказ встречал его суровой, почти театральной красотой: город лежал у подножия Кавказских гор, и с многих точек открывались виды на горные массивы, будто застывшие в вечном дозоре. Над крышами домов и куполами церквей нависали тяжёлые очертания хребтов, и даже в городской суете чувствовалось дыхание гор — холодное, властное, не терпящее суеты.
      Путь его вскоре лежал дальше — к Грозному.
      После того как Грозный взяли войска Вооружённых сил Юга России, ситуация не стабилизировалась. Белые пытались установить контроль над округой, в том числе над плоскостной Чечнёй, но встречали ожесточённое сопротивление. В ответ на попытки наведения «порядка» вспыхивали новые восстания, и линия фронта будто пульсировала: то отступала, то вновь накатывала вперёд. В этих боях, в этой зыбкой, опасной полосе между «своими» и «чужими», между приказом и реальностью, участвовал и Михаил Булгаков.
       «И очень скоро, — продолжала Татьяна Николаевна, — Михаила отправили в Грозный — одного, без госпиталя. Я поехала с ним. Раза два-три ездила с ним в перевязочный отряд — под Грозный. Добирались до отряда на тачанке, через высокую кукурузу. Кучер, я и Михаил с винтовкой на коленях — давали с собой, винтовка всё время должна была быть наготове. Там была женщина-врач, заведующая этим перевязочным отрядом, она потом сказала: „Никаких жён!“ Он стал ездить один. Уезжал утром, на ночь приезжал домой. Однажды попал в окружение, но вырвался как-то и всё равно пришёл ночевать…»
      В составе 3-го Терского казачьего полка Булгакову довелось участвовать в боях с восставшими горцами. В ноябре 1919 года он был среди тех, кто шёл на Чечен-аул и Шали. И тогда ему казалось, что весь мир сжался до размеров ущелья, где горы нависают над дорогой, а каждый звук отдаётся в груди, как удар.
Перед его внутренним взором вставала картина, которую он уже не мог стереть:
     «Сентябрь.
   Временами мне кажется, что все это сон. Бог грозный наворотил горы. В ущельях плывут туманы. В прорезях гор грозовые тучи. И бурно плещет по камням.
… мутный вал.
   Злой чечен ползет на берег,
   Точит свой кинжал.
   Узун-Хаджи в Чечен-ауле. Аул растянулся на плоскости на фоне синеватой дымки гор. В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки. Кизляро-гребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как черти дерутся с “белыми чертями”. У речонки, на берегу которой валяется разбухший труп лошади, на двуколке треплется красно-крестный флаг. Сюда волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.
   Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильные свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят водой.
   Пулеметы гремят дружно целой стаей.
   Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трехдюймовками устоять против трех батарей кубанской пехоты…
     С гортанными воплями понесся их лихой конный полк вытоптанными, выжженными кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков. Те чуть теку не дали. Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулеметы и загнали наездников за кукурузные поля на плато, где видны в бинокль обреченные сакли.
      Ночь.
     Все тише, тише стрельба. Гуще сумрак, таинственнее тени.
    Потом бархатный полог и бескрайний звездный океан. Ручей сердито плещет. Фыркают лошади, а на правой стороне в кубанских батальонах горят, мигая, костры. Чем черней, тем страшней и тоскливей на душе. Наш костер трещит. Дымом то на меня потянет, то в сторону отнесет. Лица казаков в трепетном свете изменчивые, странные. Вырываются из тьмы, опять ныряют в темную бездну. А ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье длинное. В ночных бархатах — неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться, что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут… И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и… аминь!
<...>
   Тьфу, черт возьми!
   — Поручиться нельзя, — философски отвечает на кой-какие дилетантские мои соображения относительно непорочности и каверзности этой ночи сидящий у костра Терского 3-го конного казачок, — заскочуть с хлангу. Бывало.
    Ах, типун на язык! “С хлангу”! Господи Боже мой! Что же это такое! Навоз жуют лошади, дула винтовок в огненных отблесках. “Поручиться нельзя”! Туманы в тьме. Узун-Хаджи в роковом ауле…
    Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При чем здесь я!!
    Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцеватых листах, стены кабинета… Все полетело верхним концом вниз и к чертовой матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском ущелье...»
(«Необыкновенные приключения доктора» ).
      У речонки, на берегу которой валялся разбухший труп лошади, на двуколке трепетал красно-крестный флаг. Сюда волочили окровавленных казаков, и они умирали у него на руках, а он мог только держать их, бинтовать, шептать что-то, что уже никого не спасало.
     А позже, уже в декабре, пришёл тот самый эшелон, который запомнился не приказом, не планом наступления, а ледяным холодом и человеческой бедой.   
   «Эшелон готов. Пьяны все. Командир, казаки, кондукторская бригада и, что хуже всего, машинист. Мороз — 18 градусов. Теплушки как лёд. Печки ни одной. Выехали ночью глубокой. Задвинули двери теплушки. Закутались во что попало. Спиртом я сам поил всех санитаров. Не пропадать же, в самом деле, людям!» («Необыкновенные приключения доктора» ).
   Колыхнулась теплушка, залязгало, застучало внизу. Покатились.  Он не помнил, как заснул и как выскочил. Но ясно помнил другое: как, скатываясь под откос, запорошённый снегом, видел, что вагоны с треском раздавливало, как спичечные коробки. Они лезли друг на друга. В мутном рассвете сыпались из вагонов люди. Стон и вой. Машинист загнал, не смотря на огонь семафора, эшелон на встречный поезд…
     До утра он перевязывал раненых и осматривал убитых в станционной комнате. И в этой бесконечной, ледяной ночи, среди стонов и тишины мёртвых, судьба будто наконец перестала смеяться — она просто смотрела на него тяжёлым, безжалостным взглядом.