Глава 21 Анна

Оценщика Анна нашла в середине августа. В старой части города ей попалась небольшая антикварная лавка: над дверью тихо позвякивал колокольчик, а за запылённым стеклом витрины теснились старинные самовары, разрозненные чайные пары и вещицы, давно пережившие своих владельцев. Казалось, здесь само время задержалось среди потемневшего дерева, старого фарфора и запаха пыли. За прилавком сидел седой человек в очках-половинках и, не поднимая головы, внимательно разглядывал что-то в лупу.
— Присаживайтесь, — сказал он. — Я скоро.
Анна осторожно опустилась на хрупкий венский стул, который едва слышно скрипнул под ней, и вдруг почувствовала себя неловко и даже немного виновато: беременная женщина, пришедшая в чужую лавку с платком в кармане, чтобы продать вещь, о настоящей ценности которой она сама почти ничего не знала. Но стоило Анне развернуть перед ним льняной свёрток, как оценщик замер. Он снял очки, ещё раз взглянул на брошь и надолго умолк, словно увиденное настолько поразило его, что все привычные слова, которыми он встречал посетителей, вдруг разом вылетели из головы.
— Откуда у вас эта вещь? — спросил он наконец, не отрывая взгляда от броши.
— По наследству досталась. Нашла на чердаке, в старом сундуке.
Оценщик медленно кивнул, продолжая рассматривать украшение.
— Понятно, — произнёс он после небольшой паузы, но в его голосе прозвучало такое сомнение, что Анна сразу поняла: за этим коротким словом скрывается нечто гораздо большее, чем простое любопытство.
Он взял брошь двумя пальцами, как берут бабочку, и долго рассматривал, поворачивая под лампой, прикладывая лупу то к гранатам, то к жемчужине, то к оборотной стороне, где пряталась гравировка.
— Золото пятьдесят шестой пробы, дореволюционное. Гранаты — пироп, чешский, очень хорошего качества. Жемчуг, судя по всему, речной, но отборный. Работа штучная, не фабричная. Присмотритесь: каждый листочек выполнен по-своему. Ни одного одинакового, ни малейшего повтора. Видите, с какой тщательностью проработана каждая деталь? Так делали на заказ, для конкретного человека.
— А дата? — спросила Анна. — На обороте.
— Четырнадцатое сентября тысяча восемьсот девяносто девятого. — Он провёл ногтем по краю гравировки. — Свадебный подарок, скорее всего. Такие даты в то время выбивали на подарках к венчанию.
Анна молчала. Девяносто девятый. Вера родилась в девятисотом.
— И ещё, — оценщик перевернул брошь. — Видите застёжку? Её чинили. Давно, лет девяносто назад, примерно. Аккуратно, но другой рукой, не мастера. И следы на металле: её носили, снимали, торопились. Кто-то прятал её не один раз.
— Сколько она стоит?
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё поверх очков.
— Если продавать частному покупателю — года на два спокойной жизни. Коллекционеру, при правильной подаче, значительно больше. Я мог бы свести вас с одним человеком из Москвы.
Анна почувствовала, как внутри что-то сжалось от облегчения и тут же от странного протеста.
— Но я бы вам не советовал, — добавил оценщик неожиданно мягко. — Не сейчас. Такие вещи не просто стоят денег. У них есть история, и она иногда дороже самой вещи. Вы её знаете?
— Пока нет.
— Тогда узнайте. А потом решите. Продать всегда успеете, а вернуть — нет.
Он снова завернул брошь в платок, осторожно, почти благоговейно, словно укрывал от чужих глаз что-то живое и хрупкое, а затем протянул свёрток Анне.
— Берегите её. И себя тоже, — он посмотрел на её живот и впервые за всё время улыбнулся. — Теперь вас двое. И всё, что вы несёте в себе, нужно беречь вдвойне.
На улице Анна остановилась, держа свёрток обеими руками. Было жарко, по тротуару шли люди, и никто из них не знал, что у неё в ладонях — год чьей-то свадьбы, чьё-то спрятанное благополучие, чья-то надежда.
Кто прятал её не один раз?
Она думала об этом всю дорогу домой, в тряской маршрутке, прижавшись лбом к тёплому стеклу.
В доме было тихо и душно. Анна поднялась на чердак, чтобы положить платок обратно в сундук, и уже у двери остановилась.
Дневник лежал на столе.
Она точно помнила, что закрыла его и убрала под платье, прежде чем уехать. Окно было закрыто, сквозняка быть не могло. А дневник лежал на столе раскрытым, в самом конце, на чистых листах, словно кто-то только что листал его и вышел за мгновение до её прихода.
Анна медленно подошла. Страница была пуста, как и раньше, но в углу, почти не заметная, виднелась круглая, едва различимая отметина — будто на бумагу капнула вода. Или слеза.
Она протянула руку и осторожно коснулась этого места. Бумага была тёплой.
— Я не боюсь, — сказала Анна, и на этот раз голос у неё не дрожал. — Слышишь? Я тебя не боюсь.