Глава 22 Анна

Игорь приехал в последнюю субботу августа и не с пустыми руками. Анна увидела в окно, как он вытаскивает из багажника длинную картонную коробку, и несколько секунд просто стояла, не понимая, что это.
— Кроватка, — сказал он, внося коробку на крыльцо и не глядя на неё. — Я подумал, ты не станешь покупать сама. Потому что упрямая.
— Я не упрямая.
— Ань.
Она промолчала. Он заметно похудел и словно повзрослел за это лето — так взрослеют люди, которым за короткое время приходится многое пережить и многое понять. Ещё он постригся, коротко, почти по-мальчишески, и теперь в нём проступало что-то давно забытое: тот самый парень, каким он был лет в двадцать пять. Кроватку Игорь собирал в комнате на первом этаже, той, что Анна выбрала для будущей детской, потому что окно выходило на сад. Она сидела на краю стула и смотрела, как он, стоя на коленях, возится с шурупами, высунув кончик языка от усердия, — точь-в-точь как делал когда-то, собирая шкаф в их первой квартире.
— С Леной всё закончилось, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — В июле. Я не хочу, чтобы ты думала, что это как-то связано.
— Я не думаю.
— И не потому, что ты… ну, не потому, что мне теперь нужно куда-то вернуться. Просто выяснилось, что то, за чем я туда шёл, — оно там не живёт. Оно вообще нигде отдельно не живёт.
Анна слушала и вдруг поймала себя на странном, непривычном спокойствии. Она ждала боли или злости, а пришло лишь тихое, почти ласковое сочувствие, как к человеку, который слишком поздно понял простую вещь.
— Мне жаль, — сказала она.
— Не надо. Я сам во всём виноват. И получил то, что заслужил.
Он закрутил последний шуруп, поднялся, отряхнул колени и отошёл на шаг, внимательно оглядывая собранную кроватку, словно хотел убедиться, что всё получилось именно так, как было задумано. На окне рядом стояла шкатулка, которую Анна перенесла сюда с кухни — ей казалось, что ребёнку полагается слышать музыку. Игорь подошёл, взял её, повертел в пальцах.
— Та самая. С чердака?
— Та самая.
Он нашёл ключик, завёл. Шкатулка заиграла, и в то же мгновение Игорь замер. Он стоял, держа её на ладони, и лицо его медленно менялось — не пугалось, а как будто вспоминало.
— Подожди, — сказал он тихо. — Это же… Твоя мама так напевала.
Анна подняла голову.
— Ты помнишь?
— Она всё время так делала, когда готовила или мыла посуду. Без слов. Я один раз спросил, что это за песня. Она засмеялась и сказала: «Это наша песня».
 Он помолчал.
— Я тогда подумал: какая она загадочная, твоя мама. У вас вообще вся семья какая-то… закрытая.
— Я её только в июле вспомнила, — сказала Анна. — Саму мелодию. Представляешь? Я столько раз её слышала и ни разу не задумалась.
— Бывает, — сказал Игорь. — Иногда нужно потерять человека, чтобы услышать, что он пел.
Он поставил шкатулку обратно, осторожно, не трогая рычажка, и мелодия доиграла до конца.
Потом они пили чай на кухне. Говорили недолго, обо всём понемногу: о работе, о том, что в городе дожди, о том, что знакомая родила на неделю раньше срока и теперь все ходят с красными глазами от счастья. Анна смотрела на Игоря через стол и думала о том, что Вера не имела даже этого — человека, который привёз кроватку и просто сидел рядом, не требуя ничего взамен.
Мысль эта пришла и ушла, не оставив ни горечи, ни благодарности — только тихую ясность.
На пороге он остановился.
— Ань, — сказал Игорь. — Я не прошу ни о чём. Но если нужна помощь — любая, в любое время суток. Хоть ночью. Просто позвони.
— Хорошо, — сказала она.
— И ещё… Я хотел бы быть рядом, когда он родится. Или она. Не обязательно в палате, если ты не захочешь. Чтобы ты знала, что я где-то поблизости, что могу разделить с тобой этот момент.
Анна долго всматривалась в его лицо. Семь лет он был её мужем, потом стал чужим, а после и вовсе превратился в человека, которому она уже не знала, какое место отвести в своей жизни. И вот теперь он стоял на пороге её дома — с отросшей щетиной, осунувшийся, с виноватым выражением лица и какой-то непривычной ясностью во взгляде.
— Я подумаю, — сказала она. — Правда, подумаю.
Это было больше, чем она рассчитывала сказать, и меньше, чем он надеялся услышать.
Когда машина уехала, Анна вернулась в детскую. Кроватка стояла у окна, белая, пахнущая новым деревом, и рядом на подоконнике молчала шкатулка. Анна положила ладонь на живот, где уже ясно слышалось, как кто-то упрямый и маленький толкается изнутри, настойчиво, как стучат в закрытую дверь.
— Подожди, — сказала она тихо. — Ещё не время.