Как Пармён в среду помереть решил. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


По осени скучно стало жить Пармён Савеличу. И решил в среду Пармён Савелич помереть. Не натурально, конечно же, а просто стало интересно ему посмотреть – как село реагировать будет? Соберутся ли к пятнице хоронить, приедет ли батюшко Филимон, да накроют чего на стол поминальный, акромя кутьи. Втайне, конечно, надеялся, что накроют, а он потом как выпрыгнет да обрадует всех! И как посмеются-покушают, посидят, на радостях все вместе… Так представлял себе Пармён. И решился.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Для оповещения о своей безвременной кончине, у магазина на стенде пришпилил объявление, написанное фломастером: «Не проходите мимо! Пармён Савелич — всё! Царствие ему небесное, отмучился, касатик. В пятницу схороните, пожалуйста!» – и крестик православный внизу подрисовал.

От магазина шел огородами, озирался, под воротником прятал физию, глазами постреливал по кустам, чтоб пацанва да челядь местная не приметила его.

Желтела природа вокруг. Перекрашивалась, умирая, листва под тучами, унесли ветры грачей в теплые страны, и печаль с осенней тоской на пару молотили в оконца да по крышам домов холодными каплями. Пармён Савелич давил черноземные комья огорода кирзой, пробираясь к дому. Нырнул прытким вором в сенцы, дверь прикрыл не хлопая. Затаился в тишине спальни, под тиканье часов. Остаток дня провел поедая запас баранок, стараясь громко не хрустеть. К вечеру, сидя без света, оголодал, конечно. В сгущающихся тенях вскрыл консерву мясную, наскоро наварил картошек нечищеных. Темнело.
От скуки Пармён Савелич с котом играть пытался, что делал редко. Шельмовал кот по обыкновению – ходил с козырей, а ферзя сразу под платяной шкап лапой загнал. В пряталки играли, но надоело быстро - кот Пармёна нашёл сразу, а сам так спрятался, что Пармён его, беса, найти не смог совсем. Поужинал в потёмках картошкой с солью, в полном одиночестве, молча пялясь в кухонную стену. Холодало. В доме ощутимо стыли стены и пол. Печь Пармён Савелич решил не топить до пятницы, чтоб не прознали, что в доме есть кто-то живой. Ночевал в тулупе, под ватными одеялами свернувшись беззащитным эмбрионом.

ВТОРОЙ ДЕНЬ

Проснувшись поутру, Пармён долго мыл голодные глаза ледяной водой. На завтрак доел весь хлеб с картошкой и выпил последние сырые яйца. Сидя за столом и скучно глядя в окно, слушал голодный рык собственного брюха.
В небе, как прибитые, висели черные тучи, воробьи молча перелетали с бузины на березу и обратно, а потом, вдруг, с гомоном улетели куда-то в сторону реки. Пармён позавидовал их свободе. Внезапно по большаку мимо Пармёнова  дома прошелся краевед Осипов. Пармён плюхнулся на пол и сердце его застучало – не прознал бы! Через минуту краевед прошел в обратную сторону. Было заметно, как он пытается подсмотреть через шторку в дом. Воистину говорят, что даже слепая собака найдет дорогу к кормежке по запаху. «Шиш тебе, а не подкрепление, виносос! Не сегодня…», – мысленно произнес Пармён и пополз от греха подальше в залу. Чтобы перед окнами больше не маячить, решил всегда передвигаться под дому только на четвереньках.

В светлой комнате он достал из серванта бархатный фотоальбомчик с серыми картонными страницами. Там вперемежку друг на друге лежали родственники. Холодными пальцами стал раскладывать их друг относительно друга по степени родства, вспоминая дни их рождения и смерти да фамилии с отчествами. Улыбался некоторым, некоторых ругал, многих так и не вспомнил. Все свои фотопортреты он разложил в хронологическом порядке и долго любовался становлением своей натуры, отмечая мужественность и состоятельность лика своего.

К обеду Пармён догрыз баранки и молоко скисшее допил. В полдниках, не найдя ничего из продуктов, съел полбанки горчицы с сухарем и слезами вперемежку. Ближе к ужину, ползая по комнате в поисках вторых шерстяных носков, он, скрипя душой, посматривал на кота. Кот, поймав Пармёнов взгляд, остановил мурлыканье, подозрительно распушил хвост и сиганул с трюмо на шкап, уронив вазочку с сушеным рогозом, черт веревочный!

Вторая ночь была еще более холодной и дождливой. Пахло отсыревшей пылью и волглой периной. Подвывал ветер в помощь соседскому собаке Борису, создавая ощущения тревоги и безысходности. Пармён Савелич, стоял локтями на подоконнике, против собственных правил курил в доме и смотрел в ночную темноту. В соседских оконцах вдоль большака тепло горели огоньки и мерцали телеэкраны. Их свет причудливо размывался по стеклам дождем, бликуя в расфокусе калейдоскопом красок и будто бы стекая сверху вниз. Пармён Савелич беззвучно плакал, пряча сигаретный огонек в ковшик ладони. Смотрел как гнутся ветки орешника под тяжестью дождя.

Спал он той ночью плохо. От шерстяных носков чесались ноги, его кидало то в жар, то в холод, а природа за окном бесновалась грозой. С раскатами грома у Пармёна сами собой открывались глаза, и с молниями из сада заходили и зависали на потолке узловатые чудища. Пармён поскуливал, сморкаясь в ветошку.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ

Еще до первых петухов начал ползать Пармён Савелич по дому, "кис-кискать" в углы, ища кота-аспида в полумраке комнат. Тот исчез бесследно, а Пармен всего-то руки хотел об него погреть. От отчаяния на завтрак доел горчицу, ледяной водой запивая. Сел на пол у часов, стал отсчитывать время до очередной кукушки, складывая фотографии назад в альбом.

Ровно в 9:59 в дверь постучались аккуратно, в 10:00 постучались настойчивей. Екнуло сердце Пармёна. «Хоронить пришли!», – подумалось сразу. «И как же… теперича лечь надо как-то, чтобы веночек красиво поставили… что ж я не подумал раньше как всё должно быть… и что делать нужно!». В панике сбил самопрялку, зазвенел хрусталь с чайными парами в сервантике, лбом пребольно тюкнулся о сундук, проползая ко входной двери.

«Ты чаво не топишь, Пармён! Живой там?», – это брат пришел, братишка Савелий Савелич! Пармён затаился в раздумьях, а в дверь все стучат, да настойчиво. И так, вдруг, внезапно потеплело как-то на душе – как будто весь лед грусти и скуки из нее в одночасье растаял!  И покатились слезы отрадные по обветренным щекам прямо в бороду и дальше, круг родинки устремились куда-то под воротник. Заулыбался Пармён Савелич входной двери, подскочил с пола, распахнул ее и кинулся брата обнимать синюшными холодными руками! Тут же и кот явился откуда-то из анонимности, в ноги стал бодаться головой, шельма! Савелий Савелич сумку поставил, тоже обнял брата. Постояли так молча, бородами спутавшись. Тишину кот нарушил: в сумку полез, зашуршал бумагой упаковочной. Оттуда показался с коляской краковской колбасы… Хищно блеснули голодные глаза Пармёна Савелича. Не говоря ни слова подцепил он сумку своей синюшной клешней, второй благодарственно хлопнул брата по плечу, и молча попятился в дом, прикрыв за собой дверь.

Перво-наперво затопил печь. Свет везде позажигал и ходил не стесняясь по дому, приплясывая бесновато, согреваясь. Кусковым сахарком хрустел, насвистывая похоронный марш. Уж потом и колбасы, и хлеба нарезал толстыми ломтями, банку хамсы в томате вскрыл, а из зеленого лука и укропа косичку сплел, пока картошки варились. И теплело в доме! Захрустел венок зелени во рту, за ним провалилась горячая картофелина, в крупной соли обкатанная одним бочком, а черный хлебушек, мягким пластилином все это припечатал хорошенько! А за ним и хамса в томате нырнула, прямо между усами и бородой…
Налил граненый стакан "Зубровки". Выдохнул. Помянул свою душу грешную, братцу пожелав долгих лет, да еще налил...
Ну и что, что осень! Жить-то, оказывается – хорошо!