Монолог Немой

Герой сидит на стуле, глядя прямо перед собой, он делает короткий, сухой клик ногтем большого пальца по стеклу лежащего смартфона: тук-тук-тук. Звук бьёт по ушам в наступившей тишине, герой переводит взгляд на зрителя). Слышишь этот звук? Тук-тук-тук, короткий, двойной стук ногтем по экрану, это мой главный жест привлечения внимания в вашем мире. Слышащие люди, когда хотят начать говорить, делают глубокий вдох, прочищают горло или мычат своё вечное «э-э-м». Я в мире слышащих делаю так: тук-тук-тук по стеклу или по дереву стола, негромко, но очень прицельно. Мне сорок три года, ровно сорок три, и все эти годы мой слух работает как швейцарский хронометр, а горло... горло молчит, мои связки это тугие, мёртвые струны инструмента, на котором никто и никогда не играл. Мой диагноз из медицинской карты звучит сухо, но реальность куда острее: я идеальный радиоприёмник, у которого наглухо, ещё на заводе-изготовителе, срезали передатчик. Знаешь, какой самый частый кошмар снится тем, кто никогда не говорил? Ты стоишь на рельсах, спиной к повороту, ты слышишь гудок, чувствуешь дрожь земли подошвами, оборачиваешься на тебя летит эта огромная, ослепляющая фарами стена металла. А в паре метров стоит человек, он смотрит в свой смартфон, ему нужно просто сделать шаг, схватить тебя за руку, толкнуть. Ты открываешь рот, чтобы закричать, ты вкладываешь в этот крик всю свою жизнь, всю любовь к маме, весь страх, все свои сорок три года неисполненных надежд и мечтаний. Ты толкаешь этот воздух из легких наружу... и ничего, только свист, сухой, тихий свист в пустоту, и поезд сбивает тебя. Ты просыпаешься в холодном поту, пытаешься судорожно вздохнуть, хочешь крикнуть от ужаса реального мира но комната встречает тебя абсолютной, звенящей тишиной. Только свист воздуха через зубы, хриплый, сухой сип, похожий на звук сдувающегося мяча. Смертельный страх в моём исполнении звучит как сломанный автомобильный насос, и ты понимаешь, что кошмар не кончился, он просто стал твоим днём. Самое странное в моей истории это то, что я не заперт в безъязыковом пространстве, меня с самого детства научили жестовому языку. Для меня РЖЯ это не просто набор знаков, это невероятно красивый, объёмный, трёхмерный язык поэзии, на котором я думаю. Мои мысли в голове это не звуки и не буквы, это образы движений, траектории рук, вспышки мимики. Но вот в чём парадокс: я слышу ваш мир до малейшего шороха, я понимаю каждое ваше слово, а мой родной язык для вас это китайская грамота. Я знаю язык, на котором со мной почти никто в этой стране не может поговорить. Поэтому в быту мне сорок три года приходится быть гением адаптации. С глухими я общаюсь макро-жестами размашисто, задействуя всё пространство, потому что они не слышат объёма и считывают визуальный контур. Но со слышащими людьми я использую свою личную, годами отточенную микро-хореографию, экономную, как движения хирурга. Вот, например, как я прошу счёт в кафе, обычный человек крутит в воздухе воображаемую ручку, подписывая невидимый чек, шаблонно и глупо. Я просто ловлю взгляд официанта а слышащего человека я вычисляю по микро-повороту головы, на полградуса чуть приподнимаю подбородок и делаю короткое, едва заметное движение указательным и средним пальцами правой руки, будто складываю купюры в нагрудный карман. Два пальца вниз, лёгкий щелчок, всё, он всё понял, он уже несёт терминал. Если меня о чем-то спрашивают, а я не согласен, я не мотаю головой, как китайский болванчик. Я просто прижимаю ладонь к груди в районе ключицы и мягко, но жестко опускаю пальцы вниз, фиксируя руку. Это значит: «Стоп. Мимо. Перезагрузи вопрос». Если я согласен я не киваю со свистом, я просто коротко, в один клик, опускаю верхние веки, глаза закрылись - глаза открылись, это мой аналог твоего «да». Люди почему-то подсознательно приравнивают отсутствие речи к отсутствию ума, когда я сижу в компании, обо мне начинают говорить в третьем лице, «А он будет чай? Спроси у него». На меня смотрят как на сломанную мебель, у которой внезапно появились живые глаза. Знаешь, каково это сидеть в компании коллег или старых друзей, когда тебе сорок три, слушать их взрослые, жаркие споры о политике, ипотеках или бизнесе, понимать, что у тебя есть идеальный, остроумный аргумент, который уложит всех на лопатки... У меня руки так и чешутся выдать его на жестовом быстро, хлёстко, красиво! Но я вспоминаю, что они увидят лишь «какие-то странные взмахи». И я беру смартфон, начинаю судорожно набивать пальцами в заметках, Т9, как назло, тупит, я исправляю ошибку, проходит секунд сорок. Ты поднимаешь голову, чтобы показать экран, а они уже обсуждают совсем другое. Твой опыт, твоя зрелая мысль это всегда опоздавший поезд, ты вечно стоишь на перроне и смотришь вслед уходящим чужим словам. Из-за этого на совещаниях в ИТ-компании, где я руковожу отделом, часто думают: «Он вечно молчит, только кивает». Да потому что кнопка «включить микрофон» для меня это пустой звук! За сорок с лишним лет просто устаешь пытаться, становишься тем самым «загадочным молчуном» в углу. Но вся эта выверенная годами система ломается, когда мои жесты разбиваются о чужую глупость. Прошлый вторник, супермаркет у дома, на кассе сидит новая девочка, я беру пачку кофе, кладу на ленту. Ловлю её взгляд, приподнимаю подбородок и делаю своё привычное движение пальцами вниз: посчитайте, мол, я плачу картой. (Герой резко замирает. Локти прижимаются к бокам, пальцы левой руки намертво, до белизны в суставах, сжимают запястье правой). Вот так выглядит моя ярость, абсолютная статика, физический замок, чтобы сдержать лавину внутри, и я начинаю дышать глубоко, через нос, шумно, этот свист воздуха в ноздрях мой самый страшный крик. Мои друзья знают: если я замер и задышал как загнанный конь всё, чувак, ты перешел черту, лучше замолчи сам. Так вот, эта кассирша... она пугается. Моя статика, мое молчание и этот обычный жест кажутся ей угрозой, она откидывается на спинку стула, округляет глаза и начинает орать на весь магазин: «Мужчина! Мужчина, я вас не понимаю! Что вы мне тычете?! Вы глухой?! Чо вы молчите?!». Они всегда начинают кричать и артикулировать так, будто я инопланетянин, или говорить со мной как с двухлетним ребёнком: «О-о-о, ты хо-чешь во-дич-ки?». Мне сорок три года, а со мной сюсюкают, мне хочется выть в такие моменты, внутри меня в эту секунду взрывается сверхновая. Мой внутренний голос орёт ей в лицо: «Дура! Я слышу, как у тебя касса пикает! Я слышу, как у тебя жвачка за щекой шуршит! Опусти глаза на терминал, просто нажми кнопку оплаты!». Мой слух идеален, я слышу, как шуршит листва за окном, как тикают часы на руке у врача, как бьётся моё собственное сердце в этой бесконечной тишине. Я всё понимаю! Но наружу не выходит ничего, только этот проклятый, сиплый свист воздуха через зубы. Очередь сзади начинает роптать: «Слышь, мужик, не задерживай людей, а? Чё ты застыл?». Они смотрят на меня как на сломанную вещь., на меня, взрослого, состоявшегося сорокатрехлетнего мужика, смотрят как на умственно отсталого. Самое острое чувство это одиночество среди толпы, ты можешь стоять на площади, вокруг будут тысячи голосов, смех, крики зазывал, обрывки чужих ссор, Ты понимаешь, что ты отрезан от этого океана жизни невидимым, непробиваемым стеклом, ты смотришь на мир как на немое кино, только музыка в нём это шум твоего собственного дыхания. (Герой лезет в карман, достаёт маркер и зубами выдёргивает колпачок, слышен резкий пластиковый клик). Клик, мой экзоскелет, мой удлинитель гортани, я вырываю из коробки с хлопьями на прилавке кусок картона и прямо перед её носом крупно, жирно пишу три слова: «Я ВСЁ СЛЫШУ. КАРТА». Она бледнеет, очередь затыкается, наступает та самая тишина, в которой я живу всю жизнь, но это злая тишина, напряженная. Вы, говорящие, вообще невероятно беспечны со своими голосами, вы так боитесь пауз, что забиваете их любым мусором сплетнями, междометиями, фальшивым смехом, криками. Вы разбрасываетесь словами-ножами, а потом удивляетесь, почему всё сломалось. А я сижу и слушаю. Но знаете, чему меня научила эта тишина? Она научила меня видеть, когда ты перестаёшь говорить, ты начинаешь замечать то, на что говорящие закрывают глаза. Я вижу ложь по первому движению губ, по микроскопическому спазму в горле собеседника за секунду до того, как он договорит фразу. Я слышу, как дрожит связка у моего директора, когда он врёт на совете директоров, хотя на лице у него маска уверенности. Я научился читать чужую боль, чужую растерянность, чужую любовь без единого звука,  слышу скрытую нежность в обычном «кофе будешь?». Мир для меня невероятно рельефный, плотный, акустический. Я не хочу, чтобы меня жалели, жалость это самое дешёвое и бесполезное из чувств, мне не нужна жалость. У меня есть руки, у меня есть глаза, у меня есть чуткий, идеальный слух, который связывает меня с этой планетой. Я полностью автономен, заказываю продукты через приложения, такси через клик, даже с курьерами научился изъясняться тремя жестами. Но иногда, раз в несколько лет, накатывает так, что сводит рёбра. Когда видишь, как отец учит сына ловить рыбу и что-то тихо, тепло шепчет ему на ухо, или когда женщина, которую ты любишь, плачет, уткнувшись тебе в плечо, а ты физически не можешь выдавить этот дурацкий, банальный, но такой нужный сейчас звук: «Ш-ш-ш, маленькая, я рядом. Всё хорошо». Вот это бьёт наотмашь. Знаешь, что я делаю тогда? Я подхожу со спины, кладу ладонь ей на затылок мягко, всей пятерней, чувствуя пальцами корни её волос, и чуть-чуть, буквально на пару миллиметров, пригибаю ене голову к своей груди. Моя ладонь на её затылке это глушитель для её тревоги. Я транслирую ей через кожу своего тела: «Я здесь. Я всё слышу. Я держу контроль». Ей не нужно слышать моих слов, она чувствует пульс в моих пальцах. Это мой способ сказать «я люблю тебя» без единого звука. Я больше не трачу воздух на пустые слова, если бы мне дали возможность вернуть голос всего на одну минуту, на шестьдесят секунд, я бы не стал тратить их на манифесты, проклятия или жалобы. Я бы не стал рассказывать, как мне было тяжело эти сорок три года в моей беззвучной коробке. Я бы подошёл к маме, которая с самого детства учила со мной первые жесты, но всегда в глубине души мечтала услышать мой настоящий голос. Я бы посмотрел ей в глаза и просто сказал две фразы, членораздельно, громко, чтобы она наконец услышала, как звучит её сын, и этот звук был бы самым чистым и громким во всей вселенной. (Герой медленно, аккуратно надевает колпачок на маркер, слышен финальный пластиковый клик. Он кладёт маркер на стол, убирает руки на колени и фиксирует взгляд на зрителе).А пока... пока я просто пишу. И надеюсь, что вы сможете прочесть не просто буквы, а мой настоящий, живой голос, который звучит между этих строк. Я закончил. Слышал этот клик? Теперь твой ход, говори, у тебя есть этот великий дар тебя могут услышать. Только, пожалуйста... не надо орать.