Глава 43

В окно бьётся январская, снежная с песком, буря. Она колючая и морозная, рвёт лучи фонарного света. Вадим смотрит в пустое тёмное окно — сорок лет, юбилей, и никакой радости, одна тоска и одиночество. Он сейчас находился в той поре, когда не ушла ещё сила молодости, но ею уже управляет мудрость прожитых лет.

Стоя у окна, он затушил сигарету, вернулся к столу, сел, безразлично глянул на бутылку коньяка и маленькую наполненную рюмочку. Пить в одиночестве не хотелось ещё и потому, что одолевали тревожные мысли. Он задумчиво взял со стола газету, перевернул страницу, опять остановился на статье Горбачёва, читая её уже не первый раз, и с недоумением задавал себе вопросы: «Какая демократия? Её, что, уже у нас нет?.. Социальные блага? Они тоже имеются, причём самые что ни на есть лучшие! Рыночные отношения? А кооперация — это что, не рыночные отношения? И что за фермерство? Оно тоже существует, а зачем колхозы, совхозы убирать? — Каша какая-то… А ракеты стратегического назначения, их зачем же уничтожать? Танки… Что за перестройка такая?! Чего перестраивать, когда всего полная чаша! Чушь собачья, что за игры?»

Окончательно запутавшись в вопросах к самому себе, досадно отложил газету. Взглянул в потолок — ещё этот странный сон, приснившийся ночью: какая-то женщина настойчиво всю ночь просила позаботиться о мальчике: «Он же один», — говорила она. «Что за женщина? Что за мальчик?» Вадим тряхнул головой, поднялся с дивана, на тумбочке с телефоном взял ученическую тетрадь, авторучку, вернулся к столу, сел и не спеша стал писать письмо Сеньке. Много ему никогда не писал, да и сам Сенька — на одно ответит, на два промолчит. Сейчас возникшие вопросы переадресовал ему. Всё-таки работает в гараже обкома и знает, возможно, больше и лучше газетных очерков.

Дописав письмо, улыбнулся озорной мысли и дописал, как писал когда-то из этих же мест: «Как там Вика?.. О ней ты совсем ничего не сообщаешь». Запечатав письмо, быстро нацарапал адрес и, отложив его в сторону, взялся за рюмку и с удовольствием опрокинул её в гортань. Затем из бутылки опять, не спеша, наполнил рюмку и опрокинул её вслед первой, и тут же закурил сигарету. Прилёг на диван, поудобнее подоткнул под голову подушку, наблюдая за сизой струйкой дыма, сказочно вьющейся к потолку.

И в этой струйке приятно всплыл образ Аллы, её фигура в светлом окне, куда он почти каждый вечер подглядывал, как мальчишка. Их дома стояли напротив, и, как в песне пелось, наши окна друг на друга смотрят вечером и днём, и это только тогда, когда не было запланированных встреч. Вадим отключал у себя свет и подходил к окну, подолгу смотрел в светящееся окно Аллы — как она ходит, что делает? А когда ложилась спать, свет не гасила, красиво раздевалась, будто чувствовала, что он за ней наблюдает. Насладившись её стриптизом, его мужская фантазия рисовала восторженные картинки, от которых на следующий день он свирепо издевался, в хорошем смысле этого слова, над её прекрасным телом. Даже сейчас, от этих воспоминаний, дерзкий вымпел готов был вспороть пуговицы собственной ширинки… И с вожделением подумал о том, что хоть немало имел женщин на своём веку, но тех, кого имел, не находил в них той сладкой изюминки, которую дарила ему Алла, и лишь единицы были способны, как Алла, одаривать его восхищением. Причём эти способные женщины, каждая по-своему, была хороша! Но Алла была той мудрой женщиной, которая чувствовала острее всех остальных желание или нежелание своего мужчины и умело подстраивалась под эти желания или нежелания. Но в одном она была права, выдвигая своё желание через чересчур любвеобильные поединки:

— Предохраняться надо… — говорила она.

— Зачем?

— Без любви дети растут сиротами.

Вадима никогда не интересовала беременность женщины, за исключением единственной Татьяны. После неё он никогда не задумывался над этим вопросом, эгоистично полагая: будут дети — хорошо! Не будут — ещё лучше! И только сейчас мысли Вадима, сладко блуждавшие в пепельном облаке кучерявого дыма, приземлились, возвращая его в реальность. Он вдруг с горечью осознал, что всё то, что было у него с Аллой, пришло к ним слишком поздно. Сорок лет, а сколько ему ещё осталось после сорока?.. Сейчас он подумал, что не разглядел, не понял всю ту потрясающую нежность к нему Аллы, и только поражался, как она быстро менялась по отношению к нему, лишь только разделив с ним постель, — становилась ласковой, нежной, не говоря о чарующей близости, где она была мягкой в движениях, с тихим, нежным воркующим голосом, как любящая мать к своему первенцу.

Его мысли прервал звонок. Вадим досадливо затушил сигарету и с раздражением пошёл открывать дверь. Распахнув её настежь, оторопел… Перед ним стояла улыбающаяся Алла.