Мини рассказы 1
Объявление у нас в подъезде висит строго. Написано: «Уважаемые жильцы! С пятнадцатого июля будет произведено отключение горячей воды». А ниже — от руки, карандашом, приписано: «ориентировочно». И это слово, граждане, с душком. Потому что «ориентировочно» означает: включат тогда, когда захотят, а захотят — как кончится у последнего жильца терпение. Я к воде отношусь философски, но кот мой — нет. Кот смотрит на таз, на ковш, на меня и выражает мордой мысль, что в прежние времена за такое в храмах не служили. Сосед с четвёртого, Сан Саныч, говорит: скипидар должен греться в душе у себя, а не по расписанию кому-то в управе. А управа, между тем, держится молодцом: отвечает на звонки гудками и на письма тишиной — метода, между прочим, экономная. На двадцать пятый день вода пришла. Ржавая, сердитая, будто её тут же поставили в известность, что ничего не было. Вся семья мылась с восторгом, как на празднике. А я, признаться, даже соскучился. Потом взял карандаш и приписал на объявлении, снизу: «Включат — тоже ориентировочно».
2.«Очередное собрание»
Собрание в нашем доме начинается не в семь, как объявлено, а в семь сорок, потому что кворум — понятие растяжимое: сначала его нет, потом его завозят по одному. Председатель ТСЖ, товарищ Козлов, открыл заседание фразой, которая потом три года цитировалась в доме: «Дорогие соседи, сегодня мы должны решить два вопроса: шлагбаум и взносы. Взносы — простым большинством, шлагбаум — большинством, платившим взносы». Первой выступила Пелагея Фоминична. Она пришла с табуреткой, поставила её в проходе и сказала, что шлагбаум, если поставить, то по-человечески, а не как в прошлом году, когда он простоял три дня и закрыл подъезд самой себе. Второй выступил гражданин Пивоваров, который «просто задал вопрос». Вопрос длился сорок минут и закончился на втором месяце правления, которое было четыре года назад. Вопрос повестки «Разное» тянулся дольше всех, потому что в разделе «Разное» жили все нерешённые вопросы дома, как бездомные коты во дворе. Решение было принято единогласно — если не считать шести против, одиннадцати воздержавшихся и одного, демонстративно вышедшего на фразе «тут всё давно решено без меня». Протокол подписали три жильца. Двое из них в тот же вечер уехали на дачу. Шлагбаум поставили в сентябре. Консьержа не наняли: ею оказалась тётя Клава с первого этажа, которая сидела у окна и так героически пускала всех подряд, что шлагбаум вскоре отменили за ненадобностью.
3.«Табуретка»
У меня сверху третий месяц сверлят. Сначала я стучал по батарее, потом по батарее стал стучать сосед, потом мы оба перестали — так родилась, вероятно, солидарность. В пятницу я поднялся. Дверь открыл мужчина лет пятидесяти, в фартуке, в стружке. — Это вы сверлите? — спросил я. — Я, — сказал он. — А что? — Да так. Просто... третий месяц. — Ага, — сказал он и посмотрел куда-то мимо меня. — Знаете, я ведь на нервах уволился. Вот и столярничаю. Табуретки делаю. Продаю. Нервы, знаете, это дело... наживное, а табуретка — вот она, стоит. Я кивнул с пониманием человека, у которого тоже есть сосед. На прощание он сказал, что если что — он не со зла. — Да кто со зла, — сказал я. — Все по нужде. Через неделю я купил у него табуретку. Хорошая табуретка, крепкая, на четырёх ножках — не то что некоторые соседи. Стоит у меня на кухне, и когда я сажусь на неё вечером, мне кажется, что мы с ней знакомы по общим обстоятельствам. Нервничать, в сущности, всё равно — так лучше вместе.
4.«Статус: курьер в пути»
В моём телефоне курьер жил жизнью более насыщенной, чем я сам. В 12:03 он принял заказ. В 12:15 собрал его. В 12:40 — уже был рядом. В 13:02 — подошёл. В 13:03 — передал заказ. Человек двигался по Москве с точностью швейцарских часов, и часы эти шли куда-то в параллельной вселенной, потому что у меня в 13:10 пельменей по-прежнему не было. Я открыл карту. Точка курьера стояла в моём дворе и не шевелилась, как кот на подоконнике. Я написал в чат: «Здравствуйте, а где заказ?» Курьер ответил: «Уже передал». Кому — не уточнил, и это придало ситуации загадочности, достойной детектива. В 13:40 я вышел во двор искать пельмени самостоятельно, как в древности выходили искать пропавшую скотину. Пельмени нашлись у соседки с третьего — Ларисы Павловны, женщины бодрой и начитанной в области чужих заказов. — А я уж думала, милый, — сказала она, отдавая пакет. — Курьер такой вежливый, рукой махал. Мы расстались хорошо. Дома я поставил курьеру пять звёзд с комментарием: «Быстро и таинственно». Курьер, говорят, после этого три дня жил в подъезде напротив. Но это уже другая история — другой квартиры.
5.«Дачная арифметика»
Весной мой муж объявил, что в этом году мы будем жить с земли. Земля, как выяснилось к осени, жила своей жизнью, а мы — общипанной. Он считал так: семена — триста рублей, удобрение — семьсот, поездки на электричке — сама по себе любовь. Урожай — два ведра картошки. «Итого, — сказал он, голосом, каким подводят итоги года, — килограмм наш обходится примерно в четыре раза дороже магазинного». — Зато свой! — сказал он через паузу, тем убеждением, каким люди спасают самоуважение. — Зато свой, — согласилась я. — Свой, родной, по четыреста рублей за кило. Сосед дядя Гриша, у которого картошки уродилось шесть вёдер, заявил, что у нас просто руки не туда. Муж ответил, что у него руки, может, и не туда, но зато голова — как раз туда, и на следующий год он возьмёт сорт «Синеглазка», о котором дядя Гриша слышал только в белом стихе. Зиму мы ели магазинную картошку и вспоминали лето, как вспоминают сложные отношения: дёшево не вышло, зато с приключениями. А в марте муж уже купил семена. Дорогие. Какой-то голландской селекции. Я спросила зачем. Он сказал: «Для эксперимента». Эксперимент, судя по всему, будет стоить как небольшой отпуск. Но зато — свой.
6.«Лифт»
Однажды я вошёл в лифт на первом этаже, а вышел на девятом. Так и не понял, куда я нажал. Вот человек Петров тридцать лет жил на девятом и однажды решил спуститься на первый. Спустился. Стоит. Ему нечего там делать, и он поднялся обратно. В этом и есть вся жизнь, если её слегка покрутить.
7.«Бригада»
У нас ремонт делала бригада. Состав бригады менялся, но романтика — никогда. Бригадира звали Толя. Толя был человек честный и слова своего не держал. «Через неделю закончим», — говорил он. Я записывал. Через год у меня была тетрадь с тридцатью «через неделю» и одной расчёткой. Ребята работали с душой. С душой работали в основном после обеда. До обеда у них была душа в покое. Смета была на триста тысяч. Сколько вышло на самом деле — не знает никто, включая бухгалтерию вселенной. Плиточник Миша утверждал, что плитка дорожает в момент, когда её видишь. Я проверил: действительно, дорожает. Однажды я застал бригаду за теоретическим спором — где в ванной должна быть розетка. Спор шёл о сути электричества и о сути жизни. Розетку так и не поставили. Но состояние вопроса прояснилось окончательно. Через месяц я позвонил Толе. Толя сказал: «Дружище, настоящий ремонт не заканчивается. Есть лишь промежуточные восторги». Мы до сих пор не прощаемся. Мы говорим: до скорого.
8.«Чат»
Домовой чат «Дом 5, подъезд 2» пробуждался в 3:40 ночи. Не буду утверждать, что в это время в нём писали люди. Впрочем, сначала всё было мирно: Аннушка с шестого разлила масло в лифте. Потом объявился участник с ником «Профессор» и написал: «Обещаю, что к утру подъезд преобразится». Наутро подъезд преобразился: пропал шлагбаум, появилось объявление, что шлагбаум есть. Главный вопрос чата звучал всегда одинаково: «Кто оставил машину?» Ответ был тоже всегда одинаков: «Она стояла правильно». Машину при этом находили на палисаднике, и палисадник с тех пор считается зоной безусловной парковки. Я как-то спросил у администратора чата — кто он такой. Администратор ответил: «Ничем не могу быть полезен, кроме управления оповещениями». И действительно — ничего полезного от него я не получал, кроме оповещений. Рукописи не горят — в этом я убедился лично. Я спросил об этом у Профессора. Профессор ответил, что не горит вообще ничего, кроме роутера в шестой квартире, а это, извините, уже вопрос не мистики, а Ростелекома. С тех пор я чат отключил на беззвучный. Но чат от этого не стал тише. Такие истории не заканчиваются — они просто на время засыпают в чужом телефоне.
9.«Талон»
Талон был выдан на десятое число, но десятое число наступало долго и с препятствиями, потому что в поликлинике тоже жил чей-то смысл, и он не торопился. В коридоре сидело много народу, и у всех была одна мысль на всех: что жизнь проходит, а очередь идёт. Женщина напротив меня держала направление, как партизаны держат мост, — можно сдаться, но нельзя не прийти. На табло горел номер двенадцать. Двенадцать горело уже час, и все отвыкли верить, но продолжали сидеть, потому что отвыкнуть от очереди — значит отвыкнуть от Родины. Я держал номер семьдесят. Семьдесят — это значит, что ты живёшь в будущем и это будущее ещё не наступило и, возможно, никогда не наступит, но на него всё-таки рассчитывают, как на пенсию. Женщина с направлением сказала: «Вот пойдёт двенадцать — и сразу зайду». Табло мигнуло и зажгло четырнадцать. Мы с ней посмотрели друг на друга с тем чувством, с каким смотрят на историю: она идёт, но не так и не туда. Через два часа меня всё-таки вызвали. Врач был добрый и сказал: «Ну что у нас?» Я хотел ответить, что у нас двенадцать при семидесяти, но промолчал — лечение от этого не назначают.
10.«Повесть о том, как мужик по списку ходил»
В некотором семействе жил себе мужик, и не простой, а семейный, то есть отпущенный в магазин со списком. Список был писан рукою жены и потому имел силу закона, однако закон этот мужик толковал по-своему, по-мужицки. Идёт он по лавкам и рассуждает: списку положено быть, но и запас положен человеку, ибо хранение — не разорение, а хозяйство. Купил он по списку десяток яиц — да и ещё десяток, про запас. По списку — батон, да и плюхнул в корзинку булку с маком, ибо запасливость — качество повальное, а маки ныне на здоровье идут. Приходит домой. Жена глядит в пакет и ахает: где же там список-то? — А список, — говорит мужик, — так списком и остался. А вот пакет — это уже хозяйство! Так и повелось у них с тех пор: она пишет список — он пишет хозяйство. И живёт семья, как живёт весь наш великий отечественный уклад: с прекрасным планом и без всякого соответствия. Мораль же тут проста: список — вещь хорошая, но жизнь, батюшка, тоже списком писана, только чужой рукой да без графика поставок.
11.«Ковры»
Если вы думаете, что выбивание ковра — дело чисто хозяйское, то вы глубоко ошибаетесь. Выбивание ковра — событие общественное, историческое и даже отчасти географическое, ибо оно возвещает себя звоном палки, вздохами балкона и оседанием пыли на всей справедливости двора. О ковёр-выбивалка, ты глядишь на весь наш дом сверху вниз, и весь дом глядит на тебя снизу вверх! В дне твоём — начало всех соседских знакомств, ибо только в час ковра человек девятого этажа и человек второго узнают друг друга по имени, хотя бы и с прибавлением: «Да неужели ж нельзя после обеда!» Наш ковёр выбивали по субботам, с чувством, с расстановкой и с третьим перерывом на обсуждение соседа Сидорова. Пыль от этого дела ходила по двору торжественно, как официальный гость, и садилась не где попало, а преимущественно на бельё Петровых, потому что истина у нас вообще любит оседать не на тех. Я много раз думал: зачем ковёр выбивают, если пыль всё равно возвращается? И отвечал себе: так ведь и жизнь наша примерно того же устройства, только выбивают её реже, а надо бы — по субботам.
12.«Короткие мысли о быте»
• Соседи сверху делают не ремонт, а мой характер.
• Список покупок муж читает, но не принимает.
• Дачный урожай дороже магазинного, но дешевле терапии.
• Горячая вода летом — как отпуск: обещана, отложена и в итоге за свой счёт.
• Стремянку из прихожей убирают не после ремонта, а когда перестают замечать.
• Пульт от телевизора дома — как второй ключ: всегда у кого-то другого.
13.«Собеседование»
Я долго искал работу, где платят не за талант, а за твердость характера. И нашёл: управляющая компания искала «специалиста по связям с жильцами». Собеседование принимал сам директор — мужчина с лицом человека, у которого уже всё есть, включая непоправимое. Он спросил: — Как вы отнесётесь к тому, что лифт заработает с понедельника? — С какого года? — уточнил я. — Приняты, — сказал директор. Дальше был тест. Мне включили запись телефонного звонка. Голос из трубки кричал: «У нас четвёртый день топит сосед сверху!» Требовалось дать ответ. Я ответил: «А у нас принимает, откачивает». Меня поправили: «Правильный ответ: "Ваш звонок очень важен для нас"». Я записал в блокнот, что это, видимо, и есть связь с жильцами. Про зарплату сказали: «По результатам». Про результаты: «По зарплате». Про карьеру — лестница от инженера по объявлениям до начальника всех объявлений, включая те, что от руки, карандашом: «ориентировочно». Я согласен. На следующий день я уже висел на двери в качестве специалиста. Так началась моя карьера — с уведомления об отключении горячей воды.
14.«Записки дачника»
Апрель в тот год выдался мягкий, и воздух в деревне стоял такой, какой бывает только в средней полосе, — воздух, уже обязанный стать маем, но ещё колеблющийся, как перед первым поцелуем. Сосед Митрич открыл сезон торжественно: вынес на крыльцо раскладной стул, сел и полчаса смотрел на свою теплицу. Теплица ржавела красиво и осмысленно, как памятник лучшим помидорным годам, которых не было. Я тоже смотрел долго. Странное дело: стоит человеку в апреле на земле — и уже кажется, что всё у него получится: и рассада, и огурцы, и жизнь. Стоит тому же человеку в августе — и кажется, что главным урожаем были сорняки, зато какие! Из-за реки доносился первый голос сезона: «Ну вот, открыли, что ли!» — и хлопанье раскладушки, и скрип провода, по которому мы годы тянем к дальнему дому электричество и надежду. Природа не спрашивала нас ни о чём. Она уже цвела — спокойно, без списка и сметы. А Митрич сказал, глядя на теплицу: — В этом году всё будет по-новому. И я ему поверил. Мы всегда верим в апреле — это лучшее свойство русского дачника и единственный урожай, который снимается досрочно.
15.«Верховный орган»
В нашем дворе власть делилась на три ветви, и все три сидели на скамейке у второго подъезда. Татьяна Сергеевна была властью законодательной: она постановляла, как надо. Нина Петровна — судебной: она выносила, кто виноват. А дядя Витя с семечками исполнял обязанности прокуратуры, потому что наблюдал и при случае делал выводы. Скамейка знала всё. Кто приехал в час ночи, кто вынес диван, кто взял чужую посылку «на сохранность» навсегда. Я однажды вышел в пижаме за хлебом, и с тех пор в глазах скамейки я — человек в пижаме, даже когда прихожу в костюме. Власть имеет память. Решения скамейки не подписывались и не обжаловались. Обжаловать можно было только себе, дома, в зеркале — и то с оглядкой: вдруг увидит Нина Петровна. Но была у этой власти и милость. Когда у меня случилась беда и я ходил понурый, скамейка не спросила ни о чём, просто Татьяна Сергеевна сказала: «Посиди с нами, чаю дам». И я просидел час, и мне стало легче. Власть уходит, переизбирается, объявляет себя реформенной. А скамейка стоит. Она не переизбирается — она переживает. И в этом, если подумать, самая честная форма власти, до которой додумался наш двор.
16.«Скидка»
Вера Николаевна любила скидку так, как не всякая женщина любит жениха, — тайно, нежно и с грузинским размахом чувств. Она была ничем не обязана этим жёлтым ценникам, но они сходили на неё безмолвно и нагло, как чужая любовь. — семидесятый процент, купринский героизм третьего чайника, — всё это жило в её сердце. Муж Веры Николаевны, Толя, вёл себя с достоинством обречённого. Он спросил однажды, глядя на шестую сковороду: — Вера, а он нам разве нужен? Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, не знавшего настоящего чувства, и ответила тихо и прочно: — Толя, дела не спрашивают, нужны ли они. Дела — покупают по акции. Вечером она поставила сковороду в шкаф, где уже стояли её прошлые привязанности, и погасила свет. И в темноте шкафа они жили, как живут лучшие чувства: нереализованные, но не отменённые. Когда муж понял, что третьим в этом браке всегда будет купон, он смирился. Да святится имя твоё, жёлтое, кричащее, с процентом! Ты здесь единственное, что мы покупаем дважды — телом и душою.
17.«Умный дом»
В нашем доме образовался научный институт, и я понемногу сделался в нём старшим научным сотрудником кухни. Коллеги были способные. Колонка Алиса понимала меня с полуслова, но отвечала на полутора: я просил выключить свет — она включала музыку. Пылесос-робот вёл самостоятельные исследования и раз в неделю приносил мне доклад в виде чулка, набитого пылевой массой научного значения. Стиральная машина пела четырьмя голосами и требовала грант на порошок. Я вёл журнал наблюдений. Записи были короткие: «Понедельник. Пылесос изучил под диваном, открыл три конфеты и обиделся на уборку. Вторник. Алиса доложила, что включила чайник. Чайник не включён. Чайник она включит в среду, дважды и громко». Самое трудное было с этикой. Когда робот врезался в третью ножку стула, я уж не знал, кого извиняться — перед ним или перед стулом. Человек в нашем институте остался для тяжёлых профессий: открывать пылесосу двери и верить, что завтра разберёмся с музыкой. Понедельник, как известно, начинается в субботу. В нашем доме он начинался с «Алиса, слушает» — и до пятницы мы все были на что-то годны.
18.«На балконе»
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: Лыжи, старая и честная. Велосипед, нытик. Чемодан, философ. Лодка надувная, мечтательница. Гриль, новосёл, куплен в пятницу.
Гриль. Меня купили в пятницу! Мне обещали шашлык! Лыжи. Обещают все. Я тридцать лет жду вторую половину пары, а второй живёт у Сидоровых. Велосипед. А меня позвали на дачу… и забыли. Я здесь с прошлой вехи истории. Чемодан. Был человек — и нет человека. А чемодан остался. В нём всё то же, что было: надежда и плавки. Лодка. Человек — это звучит гордо… Но море, брат, море! Оно в сорока километрах. Я слышу его отсюда. Лыжи. Не слышишь ты никакого моря. Это Петров снизу лук с балкона поливает. Гриль. Но вера же есть? Скажите, что вера есть! Чемодан. Вера есть. Она как электричество на балконе: провод протянули, а розетки так и не завели.
Голос из комнаты: «Сейчас всё реорганизуем!» Все замирают.
Чемодан. Вот. Реорганизация. Единственное, что здесь случается регулярно.
Занавес. Со стороны двора доносится шум моря, которое ещё ближе, чем кажется жильцам.
19.«Видеособрание»
Ссылку на собрание ТСЖ прислали в чат, и я, как человек деревенский по воспитанию, толкнул в эту ссылку плечом — и попал в зал. В зале было четырнадцать квадратиков. Кворум определили по квадратикам, хотя по крайней мере восемь из них были не люди, а лампочки, потолок и один кот, который сидел у соседки на клавиатуре и потому имел право голоса. Председатель сказал: «Уважаемые товарищи, прошу включить микрофоны». Все включили микрофоны. И все заговорили. Слышно было, как у кого-то кипит чайник, у кого-то — судьба. Я хотел сказать «за шлагбаум», но на экране вспыхнуло: «Ваш микрофон выключен». Я ткнул в кнопочку «включить» — вспыхнуло: «Вы участник-наблюдатель». Я поразился: сначала в меня попадает вода с потолка, а теперь и микрофон, — но промолчал, потому что модератор просил соблюдать тишину, которую и так никто не нарушал, кроме чая. Голосовали в чате словом «за». Сосед Пивоваров написал «за» два раза. Председатель записал это как два мнения одного человека и как кворум. Решили покрасить подъезд в цвет, «как у всех». Какой у всех цвет — не выяснили, у всех по-разному. Протокол разослали файлом под названием «финал_окончательный_2.docx». Я посмотрел на кота в квадратике. Кот смотрел на меня с полным пониманием. Он был здесь самым осведомлённым участником и, кажется, единственным, кто знал пароль от тишины.
20.«Гаражный университет»
Над воротами кооператива «Восход» висел девиз, утверждённый на общем собрании в незапамятные годы: «Бороться и искать, найти и перепрятать». Меня, новичка, принял в экспедицию дядя Саша — капитан четырнадцатого бокса. Бокс его назывался «кораблём», крыша — «мостиком», а полуразобранные «Жигули» — «восстановленным заданием». Каждую субботу шла научная работа. Дядя Саша преподавал прикладные науки: как отличить ключ от похожего ключа, как понять по звуку, что машина просит не ремонта, а уважения, и как заваривать чай на двигателе, если двигатель уже остыл, а разговор ещё нет. Весной началась великая экспедиция — за ключом от шестого бокса, потерянным в девяносто седьмом. Были составлены карты, опрошены свидетели, поднят ранний снег. Ключ нашли. Он не подошёл. Нашли подходящий — не открыл. Открыли шестой бокс ломом, с почтением, как вскрывают века. Внутри лежал другой ключ, помеченный: «от шестого». Никто не удивился. В гаражах не удивляются — в гаражах живут. — Бороться и искать, — сказал дядя Саша, вешая ключ на гвоздь, — а нашли — так повесить. Пригодится. Всё здесь когда-нибудь пригодится. Я долго потом думал: так это и есть настоящий университет. Один и тот же предмет — жизнь — изучают в нём двадцать лет, сдавать не надо, потому что всё зачтено заранее: человеку, который умеет ждать.
21.«До двадцать пятого»
В городе, где я жил, существовало обыкновенное чудо: показания счётчиков принимались до двадцать пятого числа. Все знали об этом чуде. И никто не верил в него заранее. Я, например, жил спокойно весь месяц, как живут перед дальней дорогой: с легкомыслием человека, у которого ещё есть запас. Но наступало двадцать четвёртое, и в доме появлялась Тень — моя жена, которая проходила по квартире беззвучно и с предметом, похожим на приговор: блокнотом. — Ты передал показания? — спрашивала Тень. — Ещё не волшебник, — отвечал я. — Только учусь. Тогда мы шли к счётчику, как идут к старому мудрецу, который видел всё, но не говорил ничего, только тикал. Цифры его были длинные, как столетие. Я переписывал их в блокнот, блокнот — в телефон, телефон — на сайт, и на этом пути каждый раз терялась одна цифра. Не важно какая. Важно, что не та. Двадцать пятого числа всегда случалось «потом». А двадцать шестого счётчик округлялся сам, по своей совести, и приходил счёт — вежливый, но с наценкой, как у таксиста ночью. Кот наблюдал за этим ритуалом с видом министра без портфеля. Он единственный никогда не опаздывал: у него не было ни показаний, ни сроков, ни совести на подъём. — Скажи честно, — спросил я его однажды, — когда надо передавать? Кот зевнул. А зевок был ответом: до двадцать пятого, дружок. До двадцать пятого.
22.«Мужик и Плита»
Мужик, чтобы жить по-учёному, Купил плиту — с экраном, с судом: «Сама решит, сам сварит, поведует, И в доме будет ум!»
Плита пришла, сияя, как девица, Меню листает, требует Wi-Fi. «А суп?» — «Обновленье. Подождите, браться, Часа на три, не меньше, — вот и жизнь».
Мужик тыкал в кнопки, как в чужие двери, Плита молчала умно, как с потолка. Он звал соседа, звал жену — с неровною Надеждой дожать режим «Кулебяка».
Сварили в конце на старой газовой, Которую по-простому не сожгли, — А новая умна и всячуя-разная Умела только: «Повторите. Ждите. Мы».
Мораль для тех, кто в технику влюблён: Ум в ней не тот, что у людей, — охота! Она обновится — и весь её закон Скажет: «Отключено. Не найдено. Что-то».
23.«Как мы с папой плиту собирали»
Когда мне было шесть лет или сколько-то около, папа купил новую плиту, и она пришла в коробке, из которой вылезала вся наша будущая жизнь. Папа сказал: «Соберём за полчаса». И мы собирали её четыре часа, и это было самое счастливое время, потому что я держал дверцу, а папа держал в руках ключик, которого не было. — Пап, а она умная? — Очень, — сказал папа. — Умнее нас с тобой. — А почему она тогда молчит? Папа задумался так сильно, что стал похож на дядю Витю из гаражей, и ответил: — Потому что мы ещё не подключили ей интернет. Это меня совсем порадовало. Значит, она была как я в первом классе: умная, но пока молчит, потому что ничего не знает про наш дом. Когда всё было собрано, папа нажал на кнопку, и плита запела, как в театре, и мама сказала: «Ну вот, теперь хоть борщ». А я погладил плиту и попросил её, тихонько, чтобы не услышала мама: «Пожалуйста, не выключайся, когда мы начнём». Плита не ответила. Но я видел, что она всё поняла. Взрослые просто не умеют смотреть на такие вещи, а я умею: у нас с ней был уговор.
Свидетельство о публикации №226110300830