1984 II

Я бросился в свою комнату, где-то должен быть рюкзак или то, в чём они носили учебники. На полу под столом я увидел спортивную сумку с ремнём, я обыскал её и нашёл в кармашке синие корочки — Строительный техникум, группа 55 Гордеев Юрий.
Так, теперь мне нужно пойти в колледж и, возможно, что-то произойдёт и я вернусь в своё время. Главное — выполнять всё, что должен выполнить мой отец в 84-ом.
Я выбежал из подъезда. Этот район в центре я приблизительно знал. Где-то неподалеку должен быть колледж, я обогнул дом и пошёл по улице. Мимо проехало такси, древняя «Волга», каких я уже не застал, на крыше были шашечки, а цвет кузова напоминал цвет осенней травы. На столбах вместо рекламы торчали красные флажки, прогудел троллейбус. Я дошел до перекрестка и свернул, через два дома должен быть колледж.
Вот он. Я взбежал по ступеням и дернул за ручку дверь — Закрыто. Я постучал. На меня начали обращать внимание. Я понял, что парадный вход закрыт, и пошёл в обход здания. Занятия уже начались, поэтому я никого не встретил. Со двора, как я и думал, был вход.
Меня встретила бабушка в халате и, посмотрев мой студенческий, записала мою фамилию в журнал.
— Гордеев! Опять опоздание, какое за неделю? — на меня смотрела строгая женщина в костюме.
— Я упал с кровати и ударился головой, до сих пор шум в голове, — ответил я.
Женщина подошла поближе.
— Гордеев, может быть к врачу?
Но я ответил, что справлюсь, только вот не помню, какой сейчас у нас предмет.
— У вас зачет кажется сегодня, знаешь куда идти? Третий этаж, — сказала женщина.
— Спасибо! — крикнул я и помчался по лестнице.
На третьем этаже было с десяток дверей. Куда мне? Я начал от окна заглядывать в каждую, ждал 5 секунд и, извинившись, шел дальше. За шестой дверью, как только я заглянул, раздалось:
— А вот и Гордеев, соизволил все-таки прийти, а мы уже и не чаяли вас увидеть, — проговорила женщина-препод.
Я извинился и повторил легенду с падением с кровати.
— Ну иди садись, завтра зачёт, попробуй не сдать, останешься без стипендии.
Куда идти? Все места были заняты, только в первом ряду сидел один очкарик на последней парте и в третьем ряду — одинокая девочка. Я двинул к девочке.
— Ты куда намылился? — услышал я грозный голос.
Девчонка удивленно на меня посмотрела, и я понял, что ошибся.
Когда я сел на место, очкарик толкнул меня локтем и произнёс:
— Ты что, правда упал с кровати?
— Да, — ответил я, стараясь говорить как можно тише.
Пространство вокруг казалось зыбким, словно сотканным из чужих воспоминаний. Время здесь текло иначе — густо, размеренно, со скрипом мела по доске и шорохом переворачиваемых страниц.
На перемене тишина разбилась. Стоило преподавательнице выйти, как мою парту окружили. Меня засыпали вопросами со всех сторон. Лица ребят казались смутными, словно старые непроявленные фотографии.
— Ребята, — начал я, поднимая ладони, — вы меня извините, но у меня серьезно пробелы в памяти. Я даже забыл, как вас всех звать.
Поначалу все думали, что я придуриваюсь — обычный студенческий розыгрыш, глупая шутка парня, который просто пытается оправдать свое опоздание. Они улыбались и переглядывались. Но потом один из парней, хмурясь, шагнул вперед и спросил:
— Юра, можешь подождать до стипендии? У меня сейчас нет денег.
Я удивленно на него посмотрел. Мир вокруг меня продолжал рассыпаться на мелкие детали, которые я не мог собрать воедино.
— Ну, я тебе за кассету не отдал пятак, — угрюмо продолжил он, истолковав мое молчание по-своему.
— Да забудь, что это пятак, ничего ты мне не должен, — весело ответил я, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает меня забавлять. В моем 2026 году пять рублей были ничем, пылью.
Шум в коридоре за дверью будто стал тише. Все присутствующие уставились на меня с неподдельным изумлением. В этот момент они начали вникать в то, что я действительно всё позабыл. Юрка Гордеев, которого они знали, никогда бы так не поступил.
Когда толпа немного рассеялась, ко мне снова повернулся мой сосед . Лицо очкарика выражало крайнюю степень недовольства.
— Ты что, Юрок, зачем ты ему простил долг? — очкарик был искренне рассержен.
— А про какую кассету он говорил? — спросил я, игнорируя его злость.
— Ну ты даёшь! — парень всплеснул руками. — Ты ему записал Scorpions, новый альбом «Love at First Sting». Ты забыл, за сколько его сам купил?
— За сколько? — мне действительно стало любопытно.
— За 75 рублей! Это новый диск этого года. Твои родаки до сих пор про него не знают, ты же деньги у них спёр, они на машину копят.
Внутри у меня всё похолодело. Вот это да! Семьдесят пять рублей за кусок пластика в 1984 году — это были огромные деньги, почти целая зарплата. И мой отец, оказывается, украл их у своих родителей, которые во всем себе отказывали ради мечты о собственном автомобиле.
Я просидел две пары, стараясь ни с кем не разговаривать. Это было самое разумное, что я мог сделать. Временами мне казалось, что стены техникума, выкрашенные унылой масляной краской, сжимаются, а время вокруг застывает, как смола. На меня смотрели как на больного — осторожно, с легкой опаской, словно у меня на лбу внезапно выросла третья рука.
В перерыве между парами все шумно, толкаясь в дверях, пошли на обед в столовую. Оттуда уже тянуло кислым запахом тушеной капусты и жареных котлет. Я интуитивно решил, что мой дом находится не очень далеко, и, наверное, Юра Гордеев на обед бегал домой. Моя догадка подтвердилась: когда я пошел к выходу из техникума, никого это не удивило. Никто не окликнул меня и не потащил в очередь за компотом.
Дома пахло старым деревом и пыльным утренним солнцем. Я разогрел суп — всё как мне наказала бабушка по телефону утром, — и съел колбасу, которая казалась странной, слишком плотной и настоящей на вкус.
Покончив с обедом, я вернулся в комнату Юрки. Она была полна вещей, назначение которых я понимал, но их суть ускользала, оставаясь деталями чужого, застывшего во времени мира. Я повнимательнее обыскал комнату и в стопке виниловых пластинок нашел тот самый диск Scorpions. На обложке был черно-белый портрет участников группы — суровые, патлатые парни из Германии, чья музыка стоила здесь целое состояние.
Проигрыватель «Вега» стоял на одной из массивных колонок. Нажав  пластиковую кнопку, я заставил диск вращаться и аккуратно опустил иглу на черную дорожку, но звука не было. Я нагнулся, разглядывая путаницу шнуров за тумбочкой, и заметил, что провода от колонок шли к катушечному магнитофону. Значит, нужно включить и его тоже, заставив работать всю эту сложную цепочку из ламп и транзисторов.
Щелкнул еще один переключатель и комната наконец наполнилась звуками. Я услышал настоящий аналоговый звук 1984 года. Он не был похож на то стерильное, цифровое звучание, к которому я привык в своем 2026-м. Мне понравилось. В этой музыке была какая-то осязаемая, шероховатая глубина. Мягкость низов была такой плотной, что я почти физически почувствовал звуковые волны, дрожащие в воздухе и проходящие сквозь меня. В этот момент, зажатый между прошлым и будущим, под чужие рок-баллады, я впервые почувствовал себя по-настоящему живым в этом теле.
После обеда я вернулся в техникум за десять минут до начала занятий. Весеннее солнце заливало крыльцо ярким, слепящим светом. Все студенты шумно толпились у нескольких деревянных скамеек у входа, ловя это мимолетное майское тепло. Какой-то парень лениво катался на велике. Такой странный велосипед я видел только однажды — в саду у старушки-соседки. Маленькие колеса, хромированный руль и металлический багажник на заднем колесе — обычная советская Кама, казавшийся мне сейчас пришельцем из палеозоя.
Парню быстро надоело крутить педали, и он прислонил велосипед к забору прямо возле меня. Я, поддавшись внезапному импульсу, тут же сел на него и начал кружить по асфальту. Ноги непривычно упирались в колени, но тело помнило баланс. Решив немного развлечься, я разогнался и попытался выполнить стоппи. Сильно перенеся вес на переднее колесо и зажав тормоз, я почувствовал, как задняя часть велика чуть приподнялась. Я проехал на переднем колесе метра два, прежде чем оно мягко опустилось обратно.
Вокруг удивленно зашумели. Разогревшись, я остановился и попробовал сделать эндо: резко поднял заднее колесо и эффектно развернулся на 180 градусов вокруг своей оси. По толпе прошел гул, и мне искренне зааплодировали. Когда я шел мимо студентов к дверям, меня провожали восторженными, ошарашенными взглядами. Юрка Гордеев явно открывался для них с новой стороны.
Отсидев третью пару, на которой я прилежно создавал видимость глубокой задумчивости, я хотел побыстрому улизнуть домой. Но стоило мне дойти до вешалок, как меня окликнули:
— Гордей, ты что, не остаёшься?
— Зачем? — удивился я, на ходу застегивая сумку.
— Ты что, забыл? Мы сегодня играем с 57-й группой.
— Во что играем?
— В футбол!
Мы поднялись в спортзал на втором этаже, пропахший кедами, мастикой и потом. Внутри меня все сжалось от нехорошего предчувствия. Мой отец, оказывается, играл в футбол! А я с самого детства кроме онлайн-игр ни во что толком не играл. Ну, правда, велосипед и байк у меня были, но футболом я никогда в жизни не увлекался.
Выяснилось, что играли пять на пять, и это было не просто пинание мяча, а первенство всего нашего курса. До финала парням нужны были всего две победы. Меня по старой памяти сразу поставили в нападение, но я, предвидя катастрофу, честно заявил, что после утреннего падения не смогу играть как раньше. Ребята переглянулись и оставили меня в защите.
Началась игра, и с первых же секунд стало отчетливо видно, что я — самое слабое звено в этой цепи. Я бегал по деревянному полу как вареный, задыхался и совершенно плохо понимал свою задачу, теряя позиции и путаясь в собственных ногах. Настоящий кожаный мяч со шнуровкой казался тяжелым, как пушечное ядро. Наконец, когда из-за моих промахов мы стали проигрывать со счетом 2:0, капитан не выдержал и меня заменили.
Я сел на скамейку, тяжело дыша. Без моего участия игра у парней пошла слаженнее. В итоге наши проявили характер, сумели отыграться, и со счетом 3:3 матч закончился. Ребята радовались ничьей, которая оставляла шансы на выход в финал, а я сидел в углу и чувствовал себя по-настоящему виноватым. Я не просто занял тело отца — я портил ему репутацию.

Время приближалось к шести, за окном сгущались длинные майские тени. Первой с работы пришла бабушка. Я встретил её прямо в дверях и перехватил тяжелую плетеную сетку-авоську, которая больно врезалась ей в пальцы.
На кухне я с огромным интересом принялся выкладывать на стол покупки. Это было похоже на музейные экспонаты: стеклянные молочные бутылки с широким горлышком, запечатанные цветной фольгой, целая синюшная курица — с лапами и даже с головой, брусок сливочного масла, небрежно завернутый в серую плотную бумагу, и отдельно — ароматная булка свежего хлеба. Вокруг не было ни единого полиэтиленового мешка, никаких шуршащих пакетов. Весь этот быт казался мне декорациями к историческому фильму. Я молчал, сосредоточенно раскладывая продукты и понимая, что любые расспросы сейчас будут выглядеть неуместно.
Вскоре пришел дед.  Он  достал две бутылки пива с блеклыми бумажными наклейками, а лично для меня —  бутылку лимонада Буратино.
Вскоре мы сели ужинать. Бабушка за это время успела пожарить картошку, и мы ели её прямо из огромной чугунной сковороды, которую она водрузила на деревянную подставку в самом центре стола. Атмосфера была уютной, домашней, я на секунду расслабился, позабыл, где нахожусь, и на автомате попросил:
— А майонез есть?
Бабушка замерла с вилкой в руке и удивленно, даже как-то ошарашенно на меня посмотрела.
— Где ты его видел? — строго спросила она.
Я мгновенно осёкся, по спине пробежал холодок. В горле застрял кусок картошки.
— Майонез он захотел... С чем ты его собрался есть? — проворчал дед.
До меня дошло: дефицит. Майонез в баночках здесь, скорее всего, доставали только к Новому году для оливье. Я окончательно понял, что в этом времени мне лучше всего держать язык за зубами и лишний раз не отсвечивать со своими привычками из двадцать первого века.
После ужина старики пошли в гостиную смотреть телевизор. Я из чистого любопытства побрел за ними, чтобы глянуть, как вообще включается этот неповоротливый деревянный ящик. Процесс оказался целым ритуалом. Вначале дед наклонился и воткнул в розетку тяжелую вилку от стабилизатора, который гудел на полу. Этот черный прибор был соединен с телевизором еще одним проводом. Затем дед  нажал  кнопку на панели самого телевизора. Экран моргнул, и только через минуту, когда внутри прогрелись лампы, он наконец загорелся, являя серую картинку новостей.
Смотреть передачу я не стал. Оставив деда с бабушкой у экрана, я тихо вернулся в свою комнату, плотно прикрыл дверь и снова включил диск Scorpions. Комната опять наполнилась той самой мягкой  волной, временно унося меня подальше от чужого и непонятного 1984 года.
Бабушка постучала в дверь и сказала:
— Юра, к телефону. Опять она звонит.
Я с легким испугом — кто же это может быть? — пошел в коридор. Я поднял трубку, и в ней сразу раздался звонкий, нетерпеливый девичий голос:
— Юра, выходи и жди у подъезда.
— Кто это? — растерянно спросил я.
— Ты что, издеваешься? — в голосе промелькнула обида. — Выходи, я скоро.
И на том конце повесили трубку. В ухо полетели короткие, механические гудки.
Я накинул куртку и начал надевать кроссовки. Из комнаты высунулась бабушка:
— Долго не гуляй. Я в десять закрою дверь.
Я кивнул и вышел на улицу. Вечерний воздух был прохладным, пахло тополиными почками и сырой землей. Но стоило мне спуститься с крыльца, как я замер в полном ступоре. У какого подъезда мне её ждать? В нашем длинном доме их было ровно десять, а рядом стоял ещё один, с шестью подъездами, да и через дорогу высились точно такие же дома.
Что делать? Логики в этом пространстве не было, и я пошел на небольшую площадку перед домом. Там, в сумерках, темнела деревянная беседка. Я  сел на скамейку. Рядом покачивала  коляску женщина. Она внимательно посмотрела на меня и улыбнулась.
— Здравствуй, Юра, — произнесла она.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я, стараясь не выдать своего замешательства.
— Ты кого-то ждешь?
— Да, — честно ответил я, глядя на пустую дорожку, — только вот знать бы, кого именно.
— Ну ты даешь! — весело засмеялась женщина. — Неужели нашел другую?
— А кто у меня был раньше? — осторожно прощупал я почву.
Женщина покачала головой, посчитав это очередной шуткой:
— Ну, это тебе лучше знать. Вон, Оксанка, смотри, идет. Злая… Раскусила, наверное, тебя.
Я повернул голову, к беседке приближалась симпатичная девушка с высокой прической. Но внутри у меня всё перевернулось. Ко мне шла девушка Оксана. Вот только мою маму зовут Людмила!
«Ох, отец... Ну ты, блин, даешь...» — пронеслось у меня в голове. Мой идеальный план «повторять всё за отцом, чтобы родиться в будущем» трещал по швам. Сколько же у шестнадцатилетнего Юрки было девчонок в этом мае восемьдесят четвертого?
Девушка резко затормозила у самой беседки, смерив меня сердитым взглядом сверху вниз.
— Пошли, — властно приказала Оксана.
Я послушно встал со скамейки и пошел вслед за ней, услышав за своей спиной тихий, понимающий смех женщины с коляской.
Я спросил несмело:
— А куда мы идём?
— В кино, — коротко ответила Оксана.
Стоило нам свернуть за угол дома, оставив беседку позади, как она тут же уверенно взяла меня под руку. От неё пахло какими-то сладкими, резкими духами. Внутри меня всё сжалось — я ведь понятия не имел, есть ли у Юрки в карманах хоть какая-то наличность. Вряд ли советские билетеры принимали переводы по СБП.
— У меня денег нет, — поспешно вставил я, пытаясь затормозить.
Оксана остановилась и удивленно посмотрела на меня:
— Ты с ума сошёл? Ты же билеты купил ещё вчера!
Я лихорадочно засунул руку в задний карман джинсов и — слава богу! — нащупал там плотные бумажные прямоугольники. Вытащил их на свет: два билета на вечерний сеанс, ровно на восемь часов.
— Мы успеем до десяти? — занервничал я, вспомнив строгий наказ на кухне. — Мама сказала, что в десять закроет дверь на ключ.
Оксана снова посмотрела на меня с недоумением, но тут же хитро прищурилась:
— Ну, пойдешь ко мне, если домой не попадешь, — весело сказала она.
— А твои родители? — у меня пересохло в горле.
— Они на дачу уехали. И Лёшку забрали.
— А Лёшка кто? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.
Оксана резко отпустила мою руку и надула губы:
— Да ну тебя! Разыгрываешь меня, — обиделась она и ускорила шаг.
Я понял, что окончательно запутался в чужих масках. Чтобы не разрушить отношения отца с этой девушкой (хоть она и не была моей мамой, но кто знает, как это повлияет на будущее?), я решил пойти ва-банк. Догнав её, я выложил всё как на духу: пересказал ей свою утреннюю историю с падением с кровати, сильный удар головой и весь этот дикий, смазанный день в техникуме, где я не узнавал друзей и путал парты.
Оксана внимательно выслушала мой монолог. Её обида медленно сменилась искренним сочувствием. Она остановилась под сенью старого тополя и покачала головой:
— И меня... меня ты тоже совсем не помнишь? — тихо спросила она, и в её глазах промелькнула настоящая тревога.
— Ну, тебя-то я не забуду никогда, — привычно соврал я, глядя в эти незнакомые девичьи глаза. — А вот Лёшку правда забыл.
— Это мой брат, — Оксана улыбнулась, и её взгляд стал совсем другим — теплым, мягким и полным какой-то новой, взрослой нежности.
Мы подошли к зданию старого кинотеатра, над входом в который висела огромная, написанная от руки красками афиша. До начала сеанса оставалось всего несколько минут.
Наконец погас свет, и начался фильм. Название было «Чучело» — дурацкая история про школьников, которые гнобили некрасивую девчонку и в конце узнали, что она прикрывала одноклассника-ушлёпка, который сдал училке весь класс. Я смотрел этот фильм так же, как и все в этом зале, в первый раз, но мне было неинтересно. Я бы мог, конечно, встать и рассказать всему залу про то, как в будущем такие, как эта Лена, принесут в школу дробовик и будут валить всех подряд, а потом приедет спецназ и, вероятнее всего, убьет девочку при задержании. Но здесь, в полумраке советского кинотеатра 1984 года, это прозвучало бы как бред сумасшедшего. Люди вокруг сопереживали экранной драме, даже не подозревая, какими жесткими станут подростки через сорок лет.
Из кинотеатра мы шли и молчали. Оксана была искренне потрясена увиденным сюжетом, а я думал совсем о другом: если мы сейчас не прибавим шагу, мне точно придется идти к ней ночевать. Время неумолимо приближалось к критической отметке.
На углу дома, прямо под раскидистым деревом, Оксана резко остановилась и притянула меня к себе за отвороты куртки.
— Юра, поцелуй меня.
Я послушно обнял её за талию и слегка коснулся губами её рта. Но Оксане этого показалось мало. Она облизнула губы и сама жадно, горячо впилась в мой рот. Пока её руки блуждали по моей спине, я лихорадочно думал о том, как бабушка сейчас ровно в десять закроет дверь на ключ. В голове крутился один-единственный вопрос: неужели в это время люди до такой степени не боялись оставлять двери незапертыми?
Мы стояли уже не менее получаса, а Оксана и не собиралась отпускать меня. Время утекало сквозь пальцы, и спасенный из искореженной «десятки» отец, кажется, прямо сейчас топил меня в пучине своих подростковых драм.
— Слушай, Ксюха, — наконец прервал я затянувшийся поцелуй, пытаясь аккуратно высвободиться из её объятий, — мне пора. Домой нужно, еще позаниматься перед завтрашним зачетом.
Оксана отстранилась и удивленно вскинула брови. В полумраке улицы её глаза блеснули.
— Как ты меня назвал? Ксюха?
Я на секунду напрягся, лихорадочно соображая, не ляпнул ли чего-то лишнего из лексикона двухтысячных.
— Ну да, — осторожно пояснил я. — Ты же Оксана. А Ксюха — это уменьшительное.
На её лице появилось выражение приятного удивления.
— А мне нравится! — вдруг весело рассмеялась она, снова прижимаясь ко мне. — Всё, с этого дня так и зови меня. Повтори!
— Ксюша, — как можно ласковее прошептал я, окончательно смирившись с тем, что стрелка часов уже давно перешагнула отметку в десять вечера и домой я сегодня, скорее всего, уже не попаду  и мы снова полетели к звёздам, растворяясь в теплой майской ночи 1984 года.
Простояв около часа, Оксана наконец отпустила меня, наказав на завтра встретиться вновь. В её глазах горел тот самый огонек, который я никак не мог соотнести с реальностью, где у моего отца совсем другая жена, а у меня — другая мама.
Я почти бегом бросился к своему подъезду. Сердце бешено колотилось в груди. Часы на руке показывали глубоко за десять. Обреченно подойдя к двери, я дрожащей рукой толкнул её. К моему огромному удивлению, она открылась с тихим, знакомым скрипом.
Я тихонько вошел в темный коридор, стараясь не шуметь. Из гостиной лился блеклый свет — по телевизору бабушка смотрела какой-то фильм. На цыпочках, быстро разувшись, я прошмыгнул мимо полуоткрытой двери и ушел к себе в комнату. Вокруг снова раскинулся привычный за этот безумный день полумрак, наполненный силуэтами катушечного магнитофона и лакированной мебели.
Прошло около пятнадцати минут. Я лежал в кровати, пытаясь переварить всё, что случилось со мной со времени той страшной аварии на трассе, как вдруг дверь моей комнаты тихо отворилась. Бабушка заглянула внутрь, окинув меня строгим, но усталым взглядом.
— Нагулялся? — негромко, но веско произнесла она. — Ну смотри, если не получишь стипендию — пеняй на себя. Я все твои пластинки выброшу!
Дверь закрылась. В тишине комнаты я перевел дыхание и посмотрел на черно-белую обложку Scorpions. Завтра Юрке Гордееву, кем бы он ни был в этой реальности, кровь из носу нужно было сдать зачет.