Принц Семи Сияний Звезды

#Мистерия
I. Звезда над септой
+18

...Молодой Мейгон Таргариен вновь стоял на коленях на холодном каменном полу старого храма септы в духовных поисках, когда звезда упала.
Он... ждал. Восемь лет прошло с тех пор, как он снял с себя корону, которую никогда не носил, и передал её брату Эйрису — не из слабости, не из страха, но из того странного, холодного убеждения, которое приходит к некоторым людям слишком рано: власть разъедает душу быстрее, чем огонь — плоть. Эйрис взял корону с жадностью голодного, и его брат наблюдал, как тот медленно растворяется в собственном пламени — но это была другая история, ещё не написанная.
А здесь, в тихой септе на утёсе Драконьего Камня, Мейгон ...был жрецом. Септоном без прихода, без паствы, без имени. Он носил грубую шерсть и семь хрустальных граней на цепочке у сердца, и его почти белые волосы — фамильные, таргариеновские, оттеняющие прекрасно тёмные брови и светло-фиолетовые глаза, — отросли до плеч и часто были влажны от морской соли.
В ту ночь небо было чистым. Слишком чистым.
Звезда появилась из ниоткуда — не комета с хвостом, не падающий камень, но разлом. Свет разлился по небу, как кровь по воде, и Мейгон увидел, как семь лучей расходятся от центра, каждый — в своё направление, каждый — живой.
Он не успел вскрикнуть.
Свет вошёл в него, и септа исчезла.

II. Семь ступеней

Он стоял на вершине лестницы из чёрного камня. Ступеней было семь. Внизу, в лунном сиянии, расходились в разные стороны семь дорог, и по каждой шла фигура.
Мейгон знал их имена. Он знал их с детства, с тех пор как впервые прочёл «Семиконечную Звезду» и запомнил, что Семеро — не боги, но лики. Но здесь, сейчас, они были словно людьми.
Первой шла Старица.
Она двигалась медленно, степенно, каждый шаг был обдуман и тяжел, как приговор. Но лицо её было лицом АлЭйи Аррен — высокой, светловолосой, голубоглазой, с осанкой королевы, которая никогда не была королевой. На её запястье сидел сокол, и птица смотрела на Мейгона недобрым, завистливым взглядом — взглядом, который знает цену каждой вещи и ненавидит того, у кого эта вещь есть.
— Прошлое, — сказал сокол человеческим голосом, и голос был скрипучим, как несмазанное колесо. — Высоко как честь.
Старица улыбнулась. Улыбка была язвительной и прилипчивой, и от неё по спине Мейгона пополз холод.
Второй шла Дева.
Она летела, а не шла — быстро, робко, почти спотыкаясь, но каждое движение было исполнено того особого изящества, которое бывает только у тех, кто знает, что за ними наблюдают. Это была как будто ТАния Ланнистер — рыжеволосая, с золотисто-огненным отливом, зеленоглазая, с кожей оттенка меди. На ней было платье из полупрозрачного шёлка, и глубокие вырезы открывали больше, чем скрывали. В руках она держала золотого малыша льва, который стоял на задних лапах и тянулся к её груди.
— Услышь зовущий рев Будущего, — прошептала она жеманно, и львенок зарычал, и звук был сладким, как вино с мёдом.
Третьей шла Матерь.
Важно, величаво, с той скрытой хитростью, что прячется за материнской заботой. Точно ВирсЕйра Мартелл — смуглая, черноволосая, с тёмно-зелёными глазами, в которых не было ни капли тепла. В руке она держала золотое копьё и пронзала им закатное солнце, и оно истекало светом на груды золота, яств и мехов, что лежали у её ног.
— Не двинемся ничего отдавать, — изрекла она, и голос был грозным, как прибой о скалы.
Мейгон смотрел, как они занимают свои ступени, и чувствовал, как что-то в нём сжимается.
Потом пришли остальные.
Отец сел на ступень, усыпанную масками печали. Маски были повсюду — на камне, на его одежде, в его руках. Из-под них сочился плач, тихий, бесконечный, как дождь. Лик Отца был Брандоном Старком — серые глаза, тёмно-каштановые волосы, бледная кожа, и в этом лице не было ничего, кроме усталости.
— Зима Печалей близко, — сказал он, и рядом с ним улёгся огромный серый лютоволк, и он смотрел на Мейгона глазами, в которых отражалось слишком много зим.
Кузнец разбил свою ступень.
Осколки полетели в стороны, и в облаке каменной пыли Мейгон увидел, как ему показалось, Лео Тирелла — вьющиеся каштановые волосы, карие глаза, нежные и бледные черты лица. В руках он держал золотую розу, и роза была гордой, идеальной, и он смотрел на неё с тоской.
— Во всей этой реальности, что сейчас, — прошептал он, — ранящая красота.
Воин ехал мимо верхом на чёрном олене. Как если б это был Реймонт Баратеон — чёрные волосы, голубые глаза, крепкое тело, — и олень под ним чертил копытом узоры из звёзд, что падали и превращались в сладости, ягоды, пирожные. Воин улыбался, и в улыбке была жадность.
— Не поймаешь, не преклонишь, — сказал он, и олень фыркнул, и звёзды рассыпались под копытами.
Все семь ступеней вели к трону.
Мейгон не сразу заметил его — Железный Трон, сотканный из полупрозрачного белого тумана, висел в воздухе в конце лестницы. На нём сидела фигура, неясная, как дыхание на стекле. Фантом. Тень. Это была сама Неизвестность.
Но потом фигура начала меняться.
Сначала это был дракон — трёхголовый, страшный, яростный, и рёв его был рёвом гнева, который не знает границ. Мейгон почувствовал, как что-то в нём отвечает этому рёву, что-то тёмное и голодное, что он подавлял годами.
Потом дракон исчез.
На троне сидели три прелестные, хрупкие и изящные девушки.
У них были почти белые волосы, тёмные брови, светло-фиолетовые глаза, бледная кожа — кровь Таргариенов, та же, что текла в жилах Мейгона. Дейнерис. Рейнира. Мейгель. Они смотрели на него, и в их глазах не было ни угрозы, ни соблазна. Только узнавание.
Их губы двигались, и валирийские руны складывались в воздухе, горя серебром:
- Ты — есть суть — Пламя и Кровь.
Мейгон опустился на колени.

III. Искушения

Он начал молитву.
Слова Мейгель приходили сами, из глубины памяти, из тех мест, куда он не заглядывал годами. Он читал смиренно, и голос его не дрожал, хотя руки дрожали. В ладонях он держал драконье яйцо — единственное, что у него было, единственное наследство, которое он взял с собой, когда отказался от трона. Яйцо было тёплым, живым, и он протянул его Дейнерис, и она приняла его с улыбкой, которая была печальной и благодарной одновременно.
Потом он взял нож.
Символ Рейниры — три дракона, сплетённые в круг, — он вырезал на своей груди, над сердцем. Боль была острой и чистой, и кровь текла медленно, и он не остановился.
Но прочие из Семерых не отступали.
Старица подошла первой. Сокол на её руке закричал, и Мейгон увидел своё прошлое — все те годы, что он провёл в тени брата, все те решения, что он не принял, все те слова, что он не сказал. Зависть, которую он отрицал. Честолюбие, которое он похоронил.
— Ты мог бы быть королём, — сказала "Алэйя Аррен", и голос был мягким, как шёлк. — Ты был бы лучшим королём, чем Эйрис. Ты знаешь это.
Мейгон закрыл глаза.
— Я знаю, — сказал он. — И всё равно не хочу.
Дева скользнула ближе. "Тания Ланнистер" пахла лавандой и чем-то сладким, и её рука коснулась его щеки, и кроха-лев на её руках замурлыкал.
— Ты так долго был один, — прошептала она. — Разве Семеро запрещают тебе быть любимым?
Её платье скользнуло с одного плеча... до середины бедра, и Мейгон увидел то, что она предлагала — не просто тело, а забвение в сладострастии. Забвение в другом человеке, в удовольствии, в том, что не требует веры.
Он отстранился.
— Семеро не запрещают, — сказал он. — Но Неизвестный ждёт.
Матерь подошла с копьём. Солнце на её копье погасло, и груды золота потускнели, и "Вирсейра Мартелл" посмотрела на него с презрением.
— Ты отдал яйцо, — сказала она. — Ты отдал кровь. Что ты оставишь себе?
— Ничего, — ответил Мейгон. — В этом и смысл.
Отец не сказал ничего. Он просто сидел, и маски печали смотрели на Мейгона, и плач не прекращался. Лютоволк поднял голову и завыл, и вой был долгим и тоскливым.
Кузнец разбил ещё одну ступень. Осколки, как шипы и лепестки розы одновременно, полетели в Мейгона, и он почувствовал, как они режут кожу, но не двинулся с места.
Воин на чёрном олене рассмеялся.
— Ты голоден, — сказал "Реймонт Баратеон". — Я вижу это. Ты хочешь всего, этого роскошного пира, чего хочет каждый человек. Признай это.
— Хочу, — сказал Мейгон. — Но не возьму.

IV. Шёпот

И тогда он услышал голоса.
Не Семерых. Не тех, кто стоял на ступенях.
Другие голоса. Будто совсем родные, тихие, знакомые.
Дейнис. Хелейна. Дейрон.
Они говорили почти одновременно, и слова сплетались в видения. Мейгон увидел Валирию — не ту, что была, но ту, что могла бы быть. Четырнадцать Огней, извергающихся одновременно. Земля, раскалывающаяся на части. Драконы, падающие с неба, как горящие звёзды. Крики. Пепел. Море, поглощающее всё.
Он увидел Рок Валирии, и он понял.
- Ты пережил это раньше, - сказали эти трое. - В другой жизни. В другой крови. Ты уже знаешь, что значит потерять всё. Внутри себя.
И Мейгон заплакал.
Слёзы были горячими, и они падали на каменный пол, и там, где они падали, появлялись маленькие светящиеся точки — как звёзды, умирающие и рождающиеся одновременно.
— И ощутив все это... Ты остаёшься, пережив подобное в своей душе, с нами, — сказали голоса. — Ты - истинный принц Таргариен. И Семи Сияний Звезды.
И... это было не имя, но обещание.

V. Круг

Девушки на троне поднялись.
Рейнира подошла первой. Она обняла его, и объятие было крепким, материнским, и Мейгон почувствовал, как что-то в нём отпускает — напряжение, которое он нёс годами, не зная, что несёт.
Дейнерис робко поцеловала его в лоб. Поцелуй был лёгким, как перо, и тёплым, как солнце.
— Брат, — сказала она, и в этом слове было всё.
Мейгель подошла последней. Она ничего не сказала. Она просто взяла прядь его волос — почти белую, таргариеновскую — и отрезала её маленьким ножом. Прядь исчезла в её ладони, когда она прижала её к сердцу, и тихо, опустив глаза, улыбнулась.
Потом они встали в круг.
Мейгон стоял в центре, и девушки ходили вокруг него, и воздух наполнялся чем-то, чего он не мог назвать. Магией. Кровью. Огнём.
Несколько мгновений спустя... Они остановились.
И снова стали драконом.
Но на этот раз дракон не рычал. Он светился. Три головы, три пары глаз, и из его пасти вылетали маленькие милые и чуть смешные дракончики — лунные, ласковые, (трое), добрые, светлые, воздушные — и они кружились вокруг Мейгона, и их крылья были мягкими, как шёлк.

VI. Звезда

Другие из Семеро тоже, один за другим,  вернулись в свет.
Старица, Дева, Матерь, Отец, Кузнец, Воин — они растворялись в сиянии, и их лица теряли человеческие черты, становясь чем-то большим, чем лица, чем имена, чем пороки и достоинства, которые они воплощали.
Мейгон стоял один на вершине лестницы.
В его руках была звезда.
Она была тёплой. Она пульсировала, как сердце, и в её семи лучах он видел всё — прошлое, будущее, все возможные пути, все возможные выборы. Он видел Эйриса на Железном Троне, и пламя, и безумие. Он видел себя — принца без трона, септона, забытого всеми, но помнящего. Он видел драконов, возвращающихся в мир. Он видел зиму, которая идёт.
И он отпустил звезду в небо.
Она поднялась медленно, как пузырь в воде, и вернулась в высоту синевы, и там, среди чёрных созвездий, она заняла своё место — седьмая звезда в семиконечном узоре, который был всегда, но который никто не видел.

VII. Утро

Мейгон открыл глаза.
Он лежал на полу септы. Камень был холодным, и тело болело, и на груди у него был свежий шрам — три дракона, сплетённые в круг. Кровь запеклась, но рана была чистой.
За окном занимался рассвет.
Он поднялся на ноги. Медленно, с трудом, но поднялся. Хрустальные грани на его цепочке позванивали, и звук был тихим и чистым.
Он подошёл к окну.
Море было спокойным. Небо было ясным. На востоке, над водами Узкого моря, поднималось солнце, и его лучи падали на Драконий Камень, на чёрные скалы, на башни, которые помнили больше, чем любой человек.
Мейгон Таргариен, принц, отказавшийся от короны, септон без прихода, посмотрел на солнце и улыбнулся.
Где-то далеко, в Королевской Гавани, его брат Эйрис сидел на Железном Троне и слушал шёпот огня. Где-то на Севере Брандон Старк видел сны о зиме. Где-то Ланнистер (Тания) примеряла золото и улыбалась своему отражению.
Но здесь, на утёсе, был только Мейгон.
И звезда.
Он коснулся шрама на груди.
— Пламя и Кровь, — сказал он тихо. И вспомнил её тихое сияние...


Рецензии