Отмените писателя, пожалуйста

В просторном коридоре молодые люди суетливо стояли у дверей кабинета. Они были моложе Олега Ёрзова, стоявшего напротив них, в полном одиночестве, как бы обособляясь. Прислонившись к стене, сложив руки на груди и глядя исподлобья, Олег наблюдал за ними и слушал. Молодые люди эмоционально общались между собой, бурно обсуждая всё подряд, перескакивая с темы на тему. Видно было, что многие из них нервничали, не зная, чего ожидать от ближайшего будущего. А Ёрзов знал, что его ждёт.
Вдруг один парень, худой, высокий, с пышными кудрями на голове, отвлёкшись от общей беседы, посмотрел на Олега и спросил:
– А ты чего далеко стоишь? Брезгуешь?
Олег отлип от стены, выпрямился и подошёл к ним.
– Не брезгую. Но вы моложе меня, и я подумал, что со "стариком" вам общаться не захочется.
Девушки заинтересованно на него посмотрели. Одна из них спросила:
– Сколько тебе?
– Мне чуть за тридцать.
– А-а-а-а, – протянулся хор голосов. – Мы и вправду моложе. Нам тут по восемнадцать.
"Хотел бы и я знать наверняка в вашем возрасте, чтобы так легко и без помех, для чего я годен. А то пришлось самому в мучениях допирать, чего я стою и куда иду", – подумалось Олегу.
– Я уверен, что у меня будут отличные результаты, – сказал тот парень, который вначале обратился к Олегу.
– Ты не устал повторять это в сотый раз? – сказала одна из девушек, рыженькая, низенькая, плотненькая, с аккуратным носиком. – И если ты так уверен, то чего волнуешься? Хватит трястись.
– Это общее волнение! С будущими показаниями томографа это никак не связано! – возмутился парень.
– Я тоже знаю, кем буду, это так, к слову, – продолжала рыженькая. – Так что, ты не один тут такой отважный.
Парень насмешливо спросил:
– Пф-ф-ф, и кто же ты будешь?
– У меня отличные задатки художницы! – гордо заметила рыженькая. Она даже приосанилась, выставив подбородок вперёд.
– Ты рисуешь? – серьёзно спросил Олег.
Девушка поменялась в лице. Ей было приятно, что Олег нисколько не демонстрирует неуважения, а наоборот, внимателен и заинтересован в ней и её способностях.
–Я рисую, да, давно. С самого детства. И моя страсть не угасает.
Но худой парень быстро вернул её в свою орбиту.
Всё как-то вновь спустилось в сумбур и неразбериху, все друг с другом начали спорить. Олег почувствовал, что он точно не вписывается в их компанию. Зря он подошёл. Стоял бы себе дальше в сторонке и молчал. Сейчас он выглядит куда глупее: стоит в коллективе, где он лишний, где он не нужен, где он просто кукла.
Он пришёл сюда, в учреждение, которое создали вот-вот, из чистого интереса. Ему хотелось подтвердить свои догадки, иметь, так сказать, физическую бумагу, подтверждающую его талант, его способности. Ему хотелось получить немного внимания и лести, он этого не скрывал от самого себя. Но всё же куда основательнее и важнее было утвердиться в мысли, что он выбрал в жизни верное направление, что он знает, для чего родился.
Здание, в котором они все находились, которое ещё недавно было больницей, сейчас представляло то самое новоиспечённое учреждение по отбору людей по их способностям и талантам, а стояли они все перед дверью кабинета, в котором располагался огромный томограф с высоким разрешением, позволявшим определять как раз эти самые таланты ещё при жизни человека.
Дверь кабинета отворилась, и показался отъевшийся мужчина сорока лет. Он был мрачный.
– Ну как? – спросили его хором молодые.
– Никак. Я посредственность. Пойду и дальше свои гайки крутить.
Мужчина грузно пошёл по коридору, затем скрылся, спускаясь с лестницы.
Вместо мужчины зашла девушка, с чёрными волосами и выразительным носом. Она была некрасива, но в ней чувствовалось нечто особенное. Олегу подумалось, что она точно выйдет с хорошим результатом.
Через минут пятнадцать она вышла и задумчиво сказала:
– Вот странно. Оказывается, я прирождённый математик, но я никогда не любила точные науки. Меня воротит от этого.
В кабинет вошла рыженькая. Когда вышла, она гордо заявила:
– Как и утверждала, я истинный художник!
Парень, с которым она спорила, тут же зашёл за ней в кабинет, точно хотел отыграться, помериться с ней силами, по-настоящему посоперничать.
Через короткое время и он вышел со словами:
– Что и требовалось доказать, я музыкант. Я знал! Я говорил!
Никто не решался войти. Все новенькие нервничали, и Олег не стал медлить. Он вошёл.

Олега погрузили в томограф. Во время процедуры с ним беседовала девушка, немногим старше тех, с кем он бегло познакомился в коридоре. Она была здесь лицом судьбы, раздающей будущие социальные таланты.
Она общалась легко и весело, Олегу она понравилась, и он охотно поддерживал беседу. Ёрзов рассказал ей, что работает на складе. Однако он умолчал о том, что пишет художественные произведения. Он хотел удивить её. Ему с давних пор казалось, что он чуть ли не гений. Если и не гений действительно, то близкий к нему. Он рисовал в голове картину, как девушка-судьба, покончив с техническими манипуляциями, отходит от компьютера, обращается к нему с почтением, даже глубоким волнением и в невероятном восторге восхищается тем, что увидела на экране, что обнаружилось, будто он обладатель невероятного мозга, с особыми структурами и областями, и об этом надо поскорее сообщить самому владельцу и всем остальным, всему миру!
Когда процедура была окончена, Олег встал, оделся и с интересом взглянул на девушку, предвкушая взрыв эмоций с её стороны. Но та, к его удивлению, совершенно обыденно сказала:
– У вас хороший, средний мозг. Никаких талантов или особенностей нет. В целом вы занимаете своё место в обществе по справедливости.
Олег Ёрзов не поверил услышанному.
– Простите, то есть я верно понял, что моё место на складе?..
– Извините, но я так увидела, так показал томограф. В целом можете заниматься чем хотите, никто не запрещает, у нас свободное общество, но талантов и структур нет...
– Но как нет? Я пишу! И у меня отлично получается! Я сам всё делаю! Сочиняю, тружусь... Никакого даже ии. У меня есть читатели...
Девушка поторопилась успокоить Олега:
– Извините меня, пожалуйста, если задела Вас, но я всего лишь работник, я не даю личных характеристик людям. Я что увидела, то и сказала. Я опираюсь на показания томографа.
Олег упёрся в неё суровым взглядом.
– Может, перепроверите? Давайте я снова влезу в этот дурацкий томограф, и Вы ещё разок взглянете...
Девушка поспешила его остановить:
– В этом нет никакой нужды. Правда. Всё было показано ещё в первый раз.
– Но тут какая-то ошибка, я же чувствую в себе способности к письму, к сочинительству. Не может быть так, что я это всё ощущаю, делаю, а выходит, что зря, что это ничего общего с талантом не имеет. Так не бывает...
Девушка с грустью на него взглянула, как будто перед ней находился блистательные человек, бывший олимпиец, а теперь он оказался без ног и рук, и он не может смириться с тем, что ему отныне ничего больше не светит, что его феерическое прошлое померкло навсегда.
– Мне жаль, – сказала девушка, развела руками и села за компьютер.
Олег Ёрзов в полной печали и даже отчаянии вышел из кабинета.
– Ну как? – спросила его рыженькая.
Олег, ни на кого не глядя, ответил, точно в пустоту:
– Я никто.
И он медленно пошёл к лестнице, к выходу.
Когда он скрылся из виду, будущий возможный гениальный музыкант сказал с пренебрежением:
– А ещё стоял поодаль от нас, словно такой важный. П-ф-ф-ф, сколько же сейчас напыщенных дураков! Бездари повсюду!

Олег Ёрзов сидел в комнате за столом в полном недоумении уже около часа.
Он выложил на стол все произведения, которые писал в последнее время и не выкладывал. Альбомные листы, пронумерованные, сложенные вдвое, лежали в хаосе, как груда хлама, как осенние грязные опавшие листья.
"Как же так? Ну не может быть! Не может быть!" – взорвались слова в его голове.
Он потянулся к столу, телом прилёг на бумажную гору. Голова чувствовала себя уютно. Было мягко и приятно.
"Но как теперь найти себе место? Кто я теперь? Неужели ничтожество? Как же пакостно чувствовать себя никем!" – оспаривала голова его телесные приятные ощущения.
Он жадно обхватил руками свои произведения. Ему не хотелось с ними прощаться, не хотелось прекращать писать, ему не верилось, что он лишён таланта. Это могло произойти с кем угодно, но не с ним! Не с ним!
Ёрзов заплакал, тело вздрогнуло несколько раз, как от холода.
Ему неожиданно подумалось: "Завтра на работу. Не забудь принять душ, поужинать, завести будильник. Завтра новый день, новый рабочий день".
Лицо его скривилось от душевной боли, от той мысли, что следующее утро для кого-то станет воистину счастливым, потому что будет началом официального литературного пути. Но это всё не для него! Но почему не он? Почему не он? Это всё не может быть правдой! Не может!
Он обхватил ещё более жадно свои сочинения, прижал к себе, как родных детей, которых злой мир угрожал отобрать и бесцеремонно убить.
Он долго плакал, плакал над своими мёртвыми надеждами. Больше его ничего не ждёт. Представление закончилось. Фантазиям пора на покой. Это конец. Отмените писателя, пожалуйста.