Бастард
Париж семнадцатого века пах так, как пахла бы одна большая канализация, если бы канализации умели мечтать о лучшем.
Толян — Анатолий, тертый московский таксист, двадцать лет за рулем, двенадцать судимостей за решительностью характера, — стоял у конюшни на улице Прокаженных и доводил до ума свой рабочий инструмент. Инструментом была телега. Но телега — понятие растяжимое, как, например, «евроремонт».
К телеге он прикрутил сиденье от своего родного Логана — с подголовником, с боковой поддержкой, с приливом ностальгии. Подогрев сиденья не работал, но Толян считал, что так честнее: обогрев — это Россия, а здесь достаточно солнца, крика и дурных дорог.
На дуге качалась «Елочка» — лавандовая. Ее Толян отлил лично из воска, обмакнул в лавандовое масло и повесил с формулировкой «против смрада и для солидности». Пассажиры, втянув носом этот аромат, замирали, умилялись и платили охотнее. Секрет прост: в городе, где воняет все, включая архиепископа, лаванда — это высший класс.
Лошадь звали Бастард. Старый мерин с грустными глазами и дипломатическим животом. По легенде самого Толяна, Бастард был незаконным сыном королевской кобылы и — тут Толян делал загадочную паузу — «одной очень статусной особы из Лувра». В Париже легенду запустили как по маслу, и через неделю половина столицы кланялась лошади.
— Как же вас зовут, мессир? — спросил его однажды клерк в канцелярии, где Толян оформлял лицензию извозчика. Процедура заняла три недели, четырнадцать печатей и одну справку о том, что заявитель не существует, — но это уже другая бюрократическая поэма.
Толян ткнул пальцем в коня:
— Бастард.
Клерк аккуратно вывел: «Мессир Бастард, московский дворянин». С тех пор Толян юридически носил фамилию лошади и не видел в этом ни одной проблемы. Наоборот — солидно. У каждого нормального человека есть лошадиная фамилия.
Бизнес Толян поставил за три дня. Тариф был объявлен на всей набережной голосом, поставленным на десяти годах работы в третьем политическом режиме: «По грязи — пять су! По крови — семь! По чьей крови — по обстоятельствам! Садись, шеф, доедешь с ветерком и с осмыслением жизни!»
Первые две недели он возил: дворянина, который торговался за су, как будто от них зависела судьба династии; пьяного аббата, который благословил его телегу, «Ёлочку» и колесо отдельно; молочницу, которая спросила, не бес ли это железное сиденье, и, узнав, что «мебель», успокоилась и уснула.
А на девятнадцатый день пришло настоящее золото.
Мужчина шел по набережной походкой человека, у которого внутри отменили сюжет. Он был в помятом камзоле цвета «бывший павлин», парик съехал на ухо, глаза смотрели то в реку, то обратно в реку. Увидев телегу с лавандовой «Елочкой», он вздрогнул, как от сообщения о смерти родственника, у которого было что наследовать.
— Вы свободны? — спросил он голосом утопленника.
— Свободен, как совесть у министра, — сказал Толян. — Садись, шеф. Куда?
— Никуда, — сказал мужчина и сел. — Везите меня в никуда. Там мне самое место.
— Так не выйдет, — ответил Толян профессионально. — Куда-то ехать надо. Ну? Погодуй.
Мужчина разрыдался. Плакал он красиво, с расстановкой, как человек, репетировавший.
— Я построил ей четыреста окон! — выдавил он наконец. — Четыреста! Балкон в форме морской раковины! Фонтан, который бьет на двенадцать часов! Я — Огюст Дюпон, архитектор! Строитель городов! Я построил для мадам де Бриошь целый квартал — «Бель-Флёр»! Самый прекрасный квартал к северу от юга!
— Стоп, — сказал Толян. — То есть мадам де Бриошь — это которая фаворитка, у которой камердинеры меняют бусы три раза на завтрак?
— У нее бусы меняют по инструкции, — горько сказал Дюпон. — И вот на открытии. Первая ночь. Двести гостей. Музыка, свечи, шоколад, двенадцать фонтанов... И все двести гостей в один голос спросили у слуг об одном и том же! А слуги бежали по коридорам и кричали: «Господа, терпите! Терпите! Это невозможно! Здесь НЕТ НИЧЕГО ТАКОГО!»
Толян молчал, и тут до него дошло.
— Погоди, шеф. То есть ты построил дворец, где двести благородных людей в париках не могли... по-маленькому?
— В большом смысле — да, — прошептал Дюпон. — Я забыл про туалеты. Я забыл про то, о чем не забывает даже свинья. Меня зовут теперь «архитектор Восхождения Запаха». Первый час вечера гости восхищались. Второй час — искали. Третий — писали завещания. К полуночи мадам де Бриошь упала в фонтан от отчаяния, а ее лори выпрыгнул из окна и до сих пор гуляет по Сене на плоту из подносов. Король смеялся так, что треснул карниз.
— Жестко, — сказал Толян с уважением. — Но погоди, шеф. Это же чепуха. Пристроил бы хоть двадцать горшков за ширмочками — и жив.
— Пристроил бы! — взвыл Дюпон. — Но мне не дали! Мой конкурент, мсье Луи-Казимир де Плампуар — подлый, гладкий, пахнущий фиалками бегемот, — донес на меня в Тайную Канцелярию! Меня обвинили в заговоре против королевского обоняния! У меня опечатали контору печатью размером с блин! Мои чертежи «изъяли как вещественные доказательства» — изъял двоюродный брат де Плампуара, нотариус, с бумажкой, которую он сочинил сам, пока я завтракал! Квартал забрали, подряды забрали, имя мое треплют в салонах, а мне осталось только вот это! — Он вытащил из-за пазухи пузырек. — Опий! Хотя нет, — он посмотрел, — это лавандовое масло. И это даже хуже.
— Так, — сказал Толян. — Чего ты хочешь, шеф?
— Мести, — сказал Дюпон, и глаза его сверкнули. — Я хочу вернуть чертежи. Я хочу, чтобы де Плампуара взяли за гладкое место. Я хочу, чтобы Тайная Канцелярия узнала, каково это — когда тебя держат за гладкое место. И у меня есть вот это. — Он хлопнул по мешку на коленях. Мешок глухо звякнул.
Толян посмотрел на мешок так, как смотрят на первый аванс.
— Значит так, шеф. — Он поправил «Елочку» с видом человека, поправляющего фуражку. — Слышь, шеф: подвезу твою месть по кратчайшему маршруту. Пробки не обещаю — но я их тоже устраиваю, так что выйдем в ноль. Месть — это как доставка: главное не скорость, а целостность груза. Поехали.
II. Парад дебилов из Тайной Канцелярии
Тайная Канцелярия Его Величества содержала двенадцать лучших топтунов Франции. Слово «лучшие» здесь означало «лучше, чем вообще никто».
Возглавлял их шевалье Гаспар де Маразм — худой, с носом, похожим на вопрос, и с манерой говорить в лорнет. Он вел «Дневник Нюха», куда записывал не факты, а свои ощущения от фактов. Запись от дня первой слежки звучала так: «Субъект везет граждан за деньги. Запах — лошадь. Подозрительно: слишком ровный ров. Продолжаю нюхать».
Слежка началась в тот же вечер и сразу же — в полный рост и в красном.
Толян выехал от конюшни и через десять минут заметил на углу двух торговок рыбой. Торговки кричали: «Селёдка! Свежайшая селёдка, как утро!» — голосами, от которых у дверных стекол дрожали рамы. Голос был басом с придыханием. У торговок были усы. Не пушок — усы, солидные, с сединой, одна даже с кудрявым завитком, явно завитым на ночь.
Толян подъехал и купил селедку.
— Дамы, — сказал он нежно, — а у вас селедка с усами.
— Это... приманка для селёдки! — немедленно ответила торговка с завитком.
— А усы?
— Усы — для конспирации!
— А зачем конспирация?
— Затем, что мы... — торговка запнулась, — просто женщины! С тайной!
Толян кивнул, взвесил селедку на ладони и добавил:
— Приятно, когда в Париже есть честные люди. Ну, за тайную женщину — наливай еще.
За телегой топтались еще восемь человек в ярко-красных плащах. На спинах у каждого золотом было вышито: «СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА». Это был их камуфляж, и они им гордились. «Враг ожидает серое, — объяснял де Маразм, — а получает красное. Шок и трепет».
При каждом слове Толяна и Дюпона из-за водосточной трубы высовывалась рука с гусиным пером размером с косу. Перо было огромное, перо было гусиное в третьем поколении, и когда писарь Пуалён начинал писать, переулок скрипел так, что фонарщик на другом конце улицы зажигал фонарь раньше времени.
— Шевалье! Он что-то говорит! — шипел Пуалён.
— Пиши! — шипел де Маразм.
— Я пишу! Что он сказал?
— Откуда я знаю! Спроси!
— Как спросить?!
— Тихо спроси!
— Гражданин! — высунулся Пуалён из-за трубы. — Повторите, пожалуйста, что вы сказали про Плампуара, мы не расслышали!
— Плампуара? — крикнул Толян. — Скажи ему, что Плампуар — красавец, а у нас в Москве таких на водопой не пускают!
— Пиши! — торжественно сказал де Маразм. — Субъект остроумен, подозрителен, вероятно англичанин.
Весь месяц Толян дрессировал Тайную Канцелярию, как собачек, и собачки были в восторге.
Во-первых, ось. Однажды он остановился и позвал ближайшего топтуна:
— Слышь, друг, у меня ось скрипит. Побегай вокруг телеги, послушай, где скрипит.
Топтун побежал. Потом подбежали остальные, потому что приказ шефа есть приказ. Они бегали четыре часа, посменно, с песней. Де Маразм записал: «Субъект проверяет звукопроницаемость квартала. Хитрый враг. Мы выявили, что квартал скрипит целиком».
Во-вторых, голубь. Толян поймал на рынке голубя, привязал к лапке записку «СРОЧНО. Английский агент носит красный плащ и говорит по-французски. Встреча в среду, у мельницы» — и выпустил в сторону Тайной Канцелярии. Голубя перехватили через двадцать минут.
— Красный плащ... по-французски... — де Маразм поднял глаза на своих красных плащей, говоривших по-французски. Помолчал. — Нет, — сказал он. — Успокоились. Это совпадение. Государство не может быть так устроено.
Голубя посадили в клетку и допрашивали три дня.
— Он молчит, — докладывал Пуалён. — Профессионал.
— Ведите его, — распорядился де Маразм. — Из него выйдет толк.
В среду вся Канцелярия в красных плащах окружила мельницу и восемь часов охраняла ее от участников несуществующей встречи. Мельник, наконец не выдержав, высыпал на них мешок муки, и Париж впервые увидел восемь белых фигур с надписью «СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА», которые при этом кричали: «Отходите! Я белею не по своей воле!»
В-третьих, пробки. Тут Толян развернулся. Он за месяц собрал городских извозчиков в артель «Колесо» — устав из трех пунктов: не подрезай, не бери лишнего, навоз возить с чувством. И вот однажды утром, когда карета Тайной Канцелярии выехала на набережную, впереди нее как по заказу возникло девять телег с навозом, двигавшихся со скоростью мысли тяжеловеса.
Карета застряла. Шесть часов. Топтуны высовывались из окон, красные плащи тащились по грязи, де Маразм стоял на подножке и писал в «Дневник Нюха» стоя, потому что «на трон заговора не сяду».
— Почему они возят навоз?! — кричал он.
— Потому что среда, шевалье! — радостно отвечали возчики. — Среда — навозный день!
— Сорок тысяч возчиков! — записал он дрожащей рукой. — Вся столица — склад пороха! Заговорщики маскируются под среду!
К вечеру в Канцелярии созрела официальная доктрина: «Субъект Бастард связан с подземным миром (см. навоз). Рекомендуется усилить наблюдение и не нюхать».
III. Штурм туалета, или Операция «Вельветовый веник»
Пока Канцелярия нюхала, Толян работал. Настоящий сыщик, объяснял он Дюпону, не бегает за истиной. Он строит истине пробку, и истина сама вылезает.
Инструментов у него было три.
Первый — уличные мальчишки. Толян платил им леденцами, пятачками и уважением, что дорогого стоит, и за месяц создал то, что позже назовут «первой в истории Парижской службой доставки слухов». У сети были свои коды: два свиста — чужой, три свиста — свои, свист с прищуром — «плати, шеф, есть инфа». Главным курьером был мальчишка Пистолет, двенадцати лет с направлением в пятнадцать.
— Мсье Бастард, — докладывал он, — у де Плампуара в дом бумаги носят дважды в неделю. Носит двоюродный брат, нотариус. А еще, — тут Пистолет скромно потупился, — раз в неделю они заказывают новый ночной горшок. Дорогой. С гербом.
— С гербом? — сказал Толян.
— С гербом, — подтвердил Пистолет. — И старый не выбрасывают. Ставят новый на старый. Как пирамида.
Второй инструмент — анализ заказов. Толян дважды возил домой слугу де Плампуара, лакея Жака, и оба раза Жак был пьян настолько, что платил двойной тариф и объяснялся в любви всем фонарям по очереди. Во второй поездке Толян, как человек тактичный, просто слушал.
— ...месье такой скрытный! — плакал Жак. — Даже чертежи Дюпона спрятал так, что сам забыл куда! А потом нашел — и радуется! И я радуюсь! Хочешь, скажу куда спрятал? Ты первый, кто слушает!
— Куда, Жак?
— В горшок! В герцогский горшок! Он же сказал: «Никто в мире не тронет чужой горшок, Жак, на этом стоит вся тайная дипломатия!» И не открывает ничем — там трюк! Надо просто... — но тут Жак уснул, допев куплет фонарю.
Третий инструмент — логика, она же брезгливость, поставленная на замок. Толян сидел вечером на телеге, смотрел, как отливает Сена, и формулировал вслух для Дюпона:
— Понимаешь, шеф, в чем фикус. Чердак? Обыщут. Подпол? Обыщут. Жена? Продаст. А горшок не тронет никто. Ни враг, ни слуга, ни сам хозяин без крайней нужды. Тайник — это не место, шеф. Тайник — это брезгливость. Теперь вторая проблема: как забрать горшок так, чтобы потом весь Париж сказал: «Дюпон — белый и пушистый, Плампуар — селедка»?
— Вломиться? — предложил Дюпон.
— Шеф, — укоризненно сказал Толян. — Вламываются те, кто не умеет заказывать. Мы закажем, чтобы вломились другие. И сделают это бесплатно, с музыкой и с самоповреждениями.
Так родилась операция «Вельветовый веник».
Ингредиенты были следующие.
Первое: недостроенный замок мадам де Бриошь в квартале «Бель-Флёр» — тот самый, с зеркальным залом на сорок зеркал и с блоком отхожих комнат, где были готовы только стены, пол и дырки. Столь желанные, столь несбывшиеся.
Второе: голубь номер два с запиской: «Гугеноты!».
Третье: «пленный гугенот» — Пистолет в парике из конского хвоста и с бородой из маминого кашемира, который на допросе де Маразма героически рассказал: «Банда „Черный горшок“! Сорок сабель! Знамя! Золото! Списки! Заняли недостроенный замок! Вход — через недостроенные отхожие места, там потайной ход! Пароль — „Бонжур, я гугенот“!» — после чего уехал на телеге Толяна, получив два леденца и гуталиновый отпуск.
Четвертое: лень, жадность и глупость Тайной Канцелярии в пропорции три к трем к пяти.
Де Маразм горел. Ночь штурма он планировал лично и гениально, как умел. План был таков: пять агентов переодеваются гугенотами и заранее, тайно, проникают в замок через отхожие места, чтобы «держать банду изнутри». Семь агентов штурмуют замок снаружи в полночь. Сигнал к началу...
— Какой сигнал, шевалье? — спросил Пуалён, макая перо.
— Сигнал? — де Маразм подумал. — Сигнал — это паника. Она сама начнется.
Переодевание прошло триумфально. Пятеро агентов надели белые шарфы, один — ночную шапочку покойной бабушки («она всегда хотела, чтобы я служил родине»), второй — поверх доспехов юбку («для правдоподобия гугенотского быта»). Через потайной ход, то есть через дырки в полу недостроенных туалетов, они спустились внутрь замка, сели в темном углу зеркального зала и стали ждать банду, жуя принесенный сыр.
В полночь штурмовая группа атаковала.
Дальнейшее де Маразм описал в отчете, и пусть историки объясняют, как могли.
Сначала в темноте кто-то чихнул. Чихнул штурмовик. Из темного угла ему ответил чихом переодетый агент — вежливо, чтобы не выдавать, но и не молчать, потому что в их уставе было: «Не молчи — молчание выдает». Штурмовики переглянулись.
— Это они! — прошептал Пуалён.
— Пароль! — крикнул в темноту Бертюшо, самый толстый агент Канцелярии.
Из угла дрожащим голосом (сыр поперек горла) ответили:
— Бонжур... я гугенот.
— Так это и есть гугенот! — взревел Бертюшо и бросился в атаку.
Началось. В зале стояли ящики с зеркалами — сорок штук, мадам де Бриошь заказала зеркальный зал заранее, потому что порядок у фавориток обратный: сначала зеркала, потом замок. Штурмовики носились в темноте, и на них из всех сторон смотрели гугеноты — дерущиеся, корчащие рожи, дышащие в затылок. Каждое зеркало встречало их своим агентом в белом шарфе с надписью ничего нет, шарфы были изнутри.
— Рукаюся, их сорок! — кричал один.
— Я убил англичанина! — торжествовал другой, колотя шпагой зеркало. — Он весь рассыпался! Это их спецназ — рассыпной!
— Отступать! Они умеют делиться!
Между тем пятеро переодетых, услышав крики и грохот, решили, что банда напала, и ударили в ответ — тоже в темноту и тоже по ближайшему гугеноту, то есть по собственному отражению и по собственному коллеге. Ромуальд Фискар № 1 дрался на шпагах с Ромуальдом Фискаром № 2, оба были уверены, что это лучший бой их жизни, и оба кричали: «Свои!» — и оба слышали в ответ со всех сорока зеркал: «Свои! Свои! Свои!»
— Нас окружили численно! — ликовал де Маразм в экзекуционном раже. — Окружайте в ответ!
Отход был через то, через что входили: через недостроенные туалеты. И тут сработало то, что сработало бы всегда и везде: Бертюшо застрял. Он застрял в отверстии, предусмотренном архитектором Дюпоном «для унитаза будущего, которого пока нет», застрял по пояс, как Венера, но без изящества, и, качая ногами вверх, орал: «Я в их подземелье! Тяните! Тяните, я наполовину шпион!» За ним застрял второй. За вторым — третий. Внизу, в недостроенной канализации, они формировали живую пробку из лучших людей Франции, а сверху им светил фонарь и кричали: «Держитесь! Отечество смотрит снизу!»
Де Маразм упал последним, в яму с соломой. Солому он не оценил, но она была подложена не зря: Толян не монстр, а также подрядчик.
А в это время на другом конце квартала шла тихая работа.
Дом де Плампуара охранял один сторож — глухой дедушка, который за час до штурма съел пирог из трактира «Сытый палач» (Толян заказал «с особой нежностью») и спал в позе «казна опечатана». Толян и Дюпон прошли в кабинет. На почетном месте, на резной подставке, с гербом и с поклоном стоял герцогский ночной горшок. Второй, третий, пятый горшки пирамидой соседствовали рядом, но Толян, как сыщик, пошел по логике: герцогский — тот, что с неспокойным глянцем, тот, который натирают.
— Шеф, — сказал он, — единственная сила, на которой держится этот сейф, — это мнение человечества о горшках. Поправим мнение.
Он поднял горшок. Изнутри, из бархатного гнезда, пахнувшего лавандой (де Плампуар был педант и освежал тайник), Толян вынул кожаный туб. В тубе лежали чертежи Дюпона — четыреста окон, раковинный балкон, двенадцать фонтанов и, в углу, аккуратно, рукой мастера: «Отхожие комнаты, план II, ожидание финансирования».
А под чертежами лежал сюрприз: расписка. «Получено от мсье де Плампуара две тысячи ливров за изъятие бумаг гражданина Дюпона и наложение печати. Р. Фискар».
— Их же два, — растерялся Дюпон. — Оба Ромуальд Фискар!
— Тем лучше, — сказал Толян. — Пусть в суде решают, кто из них честный. Ставлю на горшок: проглотит оба имени и не подавится.
На столе де Плампуара он оставил записку: «Спасибо за бережное хранение. Дюпон». На горшке — тоже, для симметрии.
Утро принесло триумфальный рапорт шевалье де Маразма: «Банда „Черный горшок“ уничтожена. Уничтожено сорок гугенотов и один англичанин, рассыпавшийся на части. Потери: восемнадцать раненых (все свои, но ранены благородно), одно зеркало (погиб как англичанин). Победа достигнута малой кровью на чужой территории в наших лицах».
Господин Колбер — министр, единственный человек в королевстве, который пересчитал казну дважды и оба раза плакал, — читал рапорт долго. Потом позвали архитектора Дюпона, который принес чертежи, расписку и спокойствие человека, отоспавшегося за чужой счет. Потом принесли вскрытый архив Канцелярии, где обнаружилась папка, подброшенная Толяном еще во время навозной пробки: «Список английских агентов» — с именами всего личного состава Тайной Канцелярии, первого министра и его личного парикмахера.
Колбер дошел до своей фамилии. Его фамилия была написана с двумя ошибками.
— Профессионалы, — сказал он тихо. — Господа, а почему я, министр финансов Его Величества, числюсь английским агентом и не получаю жалованья? Я бы хоть знал, куда идут деньги.
Де Плампуара арестовали в тот же день — нашли в кладовой, в ящике из-под зеркал, откуда он повторял: «Я не англичанин! Я плампауарец!» Оба Фискара на очной ставке отказались признавать расписку, заявив, что почерк «слишком разборчив, чтобы быть их». Дюпон был оправдан полностью — «в заговоре против королевского обоняния виновных не установлено, виновные смеялись вместе с королем» — и получил королевский подряд: достроить «Бель-Флёр», включая двести сорок отхожих комнат, а также спроектировать Луврские уборные, о которых Его Величество сказал: «Отныне монархия будет иметь опору».
IV. Королевский контроль извоза
Месяц спустя в трактире «Сытый палач» пахло жареным, пивом и лавандой — последним пунктом заведение обязывалось «Елочке», которую Толян отдал хозяину «в брендинг».
Толян сидел за столом у окна. На нем был парик — купленный в долг у одного из топтунов, кривой, с характером, — а в зубах дымилась сигарета. Париж не знал, что это такое, и решил, что «папироса колдуна»; мальчишки брали с туристов су за то, чтобы показать, как месье Бастард выдыхает дым в профиль. Профиль получался имперский.
Напротив сидел Дюпон — теперь уже «архитектор двухсот сорока счастьев», любимец мадам де Бриошь и автор грядущей славы Версаля, где он обещал королю туалеты «с видом на вечность».
— За твою работу, мессир Бастард, — говорил он, наливая. — Ты провернул месть как... как...
— Как рейс по счетчику, — подсказал Толян. — С пассажиром-инвалидом и без сдачи.
Дверь трактира распахнулась. Вошли они — все двенадцать, по привычке строем, но уже не в красных плащах: плащи конфисковали «до реорганизации», и топтуны ходили в сером, что было единственным верным решением за всю историю службы. Впереди — шевалье де Маразм с «Дневником Нюха» и указом.
— Мессир Бастард! — прочитал он. — Указом Его Величества, в силу заслуг перед носами подданных, учреждается должность: Глава Королевского контроля извоза! Вам предоставляется власть над всеми телегами, каретами, дилижансами и лошадьми столицы, а также право устанавливать тарифы!
— И лошадям? — уточнил Толян.
— Особенно лошадям, — сказал де Маразм и утих, потому что Бастард посмотрел на него.
Так началась золотая эпоха парижского транспорта. Толян ввел тарифы, которые современный человек назвал бы дерзостью, а современный экономист — прорывом:
«Эконом» — для крестьян: едешь медленно, чтобы земля привыкала, соломы в телегу — бесплатно, разговор о погоде — без ограничений.
«Комфорт» — для буржуа: сиденье с подголовником, лавандовый сервис, подвоз до дверей и выслушивание, как правильно жить.
«Ультима» — для кардинала: подушки, ковры, кадило вместо освежителя (Толян предлагал «Елочку», кардинал попробовал и согласился, что лаванда чище, но престиж есть престиж), а оплата — по слову «за каждого святого в имени»: у его Высокопреосвященства их оказалось девятнадцать, поминай как звали.
— Это грабеж! — шептал Дюпон.
— Это вера, шеф, — отвечал Толян. — Она тоже по тарифам.
А главными экзаменуемыми Толян назначил бывшую Тайную Канцелярию. Служба «до реорганизации» была придана Королевскому контролю извоза «для полезного труда», и первое полезное предписание гласило: сдается экзамен на знание карты Парижа. Без карты — ни плаща, ни пера, ни уважения.
Экзамен принимал сам мессир Бастард. На столе лежала карта. В углу дремал Бастард, которому Толян обещал овес за декорации.
— Вопрос первый, — сказал Толян. — Ромуальд Фискар. Как проехать от Лувра к Сорбонне?
— Лошадью, господин Бастард! — бодро ответил Ромуальд. — По льду Сены!
— Сейчас июль.
— Тогда... вёслами!
— Садись, двойка. Второй Ромуальд Фискар — тебе карта, нарисуй маршрут.
Второй Ромуальд нарисовал карту Парижа, где Сена вытекала из кабинета шевалье де Маразма, огибала горшок герцогини и впадала в трактир «Сытый палач». Свой офис он разместил в центре, а Лувр — на окраине, «поскольку там шумно».
— Двойка, — сказал Толян. — С художественным зачетом.
Бертюшо на вопрос «Что такое Париж?» ответил: «Улица? Большая улица? Ну... большая».
— Двойка. С уважением к масштабу.
Последним отвечал шевалье де Маразм. Он встал, поправил лорнет и сказал:
— Господин Бастард! Карта — это ложь. Город меняется, пока ты его рисуешь. Я готов взамен карты предложить трактат «О невозможности знания пути» в сорока главах.
— Зачет, — сказал Толян. — Как писарь. Пойдешь ко мне отчеты писать о пробках. У тебя нюх — и на них.
А Бастарда разбудили, положили перед ним карту и спросили:
— Бастард! Где Лувр?
Конь ударил копытом.
— Идиот! Это Сорбонна!
Конь передвинул копыто на два пальца левее.
— Сдал на трояк, — признал Толян. — Но он хотя бы по городу ходит. Отметка: «унтер-лошадь». Овес — премия.
Вечером того же дня к трактиру подъехала скромная карета, из которой вышел скромный господин, назвавшийся «графом де Немуаром». Толян глянул — и глянул второй раз, потому что феноменальная память на лица подсказывала ему, что под париком «графа» сидит лицо с треснувшего карниза.
— До Лувра, граф? — сказал он. — Садись, шеф. Графам — тариф «Комфорт», хотя чую я в тебе человека без тарифа. Возьму за бесплатно: реклама. У тебя рейтинг и так пять звезд, а у меня — кривой парик и лаванда.
Граф де Немуар всю дорогу молчал, а уезжая сказал тихо:
— В моем садике... в моем саду тоже нет туалетов. Постройте. И никакого «Восхождения».
— Учет будет, ваше вельможество, — откланялся Толян.
А через неделю всем ведомо стало, что мессиру Бастарду пожалован орден — «Золотая Подкова первой степени» — за заслуги перед транспортом королевства. Орден отлили из золота и повесили не ему, а Бастарду, на шию, потому что «человек у нас в королевстве один, а транспорт — весь».
В тот вечер Толян сидел на своей телеге, курил папиросу колдуна и смотрел, как над Парижем зажигаются фонари, зажигаемые фонарщиком, который на него доносил и теперь махал шапкой. Где-то в темноте скрипело перо де Маразма, записывавшего очередной отчет о пробках: «Пробок нет. Субъект победил. Запах — лаванда». Где-то спал в сейфе-горшке архив. Где-то англичане готовили шпиона для изучения методов месье Бастарда — шпион уже ехал в Париж, и Толян, чуял он, въедет ему ровно по тарифу «Ультима».
— Ну что, Бастард, — сказал он коню. — Служба.
Бастард икнул овсом и согласился. И был прав: потому что бюрократия — вещь вечная. В семнадцатом веке она жрала пергамент, в двадцатом — картриджи, а месье Бастард просто первым в истории понял: государству, которое не знает, куда оно едет, нужен тот, кто знает обратную дорогу и берет по счетчику.
КОНЕЦ
Свидетельство о публикации №226110401875