Аназикарба

...стоял, хотя жесткое венецианское кружево невесты до крови оцарапало мне щеку; следом прокатилась лихорадка в трюме дунайской шхуны; затем — дикое ликование наемников, врывающихся в пролом бастиона, который я же за три столетия до собственного рождения и возводил. Плотная, вяжущая мякоть айвы таила под медовой кожицей слои чьих-то отречений, а у самой сердцевины горчила сухой древесной золой. Каждый укус заставлял меня проживать те годы, от которых отказались мои предшественники, сбрасывая свое прошлое в садовый водоем. Едва я проглотил разжеванную дольку, хоровод видений оборвался, оставив на языке терпкий привкус, словно я лизнул зеленую колокольную бронзу.
Садовники — мужчина и женщина, чьи движения совпадали с точностью двух половин ножниц, — отступили к круглому парапету из розового мрамора. Без единого жеста уговора они совлекли с себя грубые холщовые рубахи, аккуратно сложив их у края каменного колодца.
Обычай требовал от меня такой же подати. Я стянул через голову дорожный кафтан, сбросил подкованные башмаки, вытряхнул из карманов кипарисовые четки и дорожный молитвенник в свиной коже. Вслед за одеждой в черную глубину колодца полетел пергаментный патент с моим прежним именем и университетской печатью. Глубина приняла это имущество беззвучно: воды на дне не оказалось, либо она была гуще дегтя. Я остался наг посреди колючих кустов боярышника, подставляя кожу утреннему туману и ожидая, когда садовники раскроют свою черную книгу (-- ЖЕРТВА).

ЖЕРТВА
На широком мраморном борту колодца садовники раскрыли фолиант, переплетенный в невыделанную шкуру черного козла. Они читали по очереди, однако голоса их сплетались в единое монотонное завывание.
То была вывернутая наизнанку литургия, в которой человеческое туловище провозглашалось единственным законным зодчим и храмом божества, а постническое умерщвление плоти — хулой и трусостью. Церковная утварь в их речитативе сбрасывала привычную оболочку: Перекрестье двух балок воспевалось как распутье четырех безудержных вожделений; Позорный Столп — как мировая ось, к которой золотыми гвоздями приколочен Древний Ослушник; Чаша с Кровью и Хлеб Смертных — как самородные печати подземного сговора, а Каменный Гроб и Восставший из него Мертвец — как торжествующий Захватчик, силой взявший алтарь предков.
По мере того как звучали эти строфы, с пространством сада начало твориться неладное. Позади колодца, в зеленой нише из сросшихся тисов, с незапамятных времен торчал накренившийся межевой столб в два человеческих роста, увенчанный грубо высеченной бородатой главой в зубчатой короне. У подножия этого герма змеилась полустертая латинская надпись, сулившая, что тропа двуликого выскажет все до конца. И вот под гул двойного чтения этот замшелый гранит вдруг сделался податливым, точно восковая свеча на жаровне, и пошел кольцами, как спина плывущего угря.
В ту же секунду каменная шахта колодца содрогнулась и вывернулась из земных недр, словно вытряхнутый рукав: на месте бездонного провала вздыбился крутой курган красной глины.
Межевой камень раскололся вдоль от венца до основания. Из гранитной скорлупы шагнул на глиняную насыпь сам бородатый владыка урочища — коренастый, сложенный из слежавшегося мрака и слюдяных искр. В левой руке он сжимал свой напряженный детородный уд, подобно суковатой палице лесного варвара. Пяткой он вдавил в податливую красную глину знак пересеченного трезубца, а правую длань резко вскинул к бледному солнцу, словно намереваясь сорвать светило с небосвода и раздавить в горсти, после чего рявкнул словом могущества:
— Аназикарба!
Тотчас из его чресл прямо в прочерченную на глине борозду ударила струя густого, переливчатого, как расплавленный жемчуг, семени. От соприкосновения с сырой землей оно вскипело белесым туманом. Мгла закрутилась тремя вихрями, из которых прямо в воздухе возникли три гибкие девы, прозрачные и легкие, будто сотканные из осенней паутины. Первая держала молотильный цеп, вторая опиралась на пастуший посох, третья несла на плече глиняный кувшин.
Они пустились в беззвучный, исступленный пляс вокруг четвертого сгустка тумана, набухавшего в самом центре кургана. Когда мгла уплотнилась, взору моему предстал матерый круторогий козел с шерстью чернее печной сажи; и каждая из плясуний, выходя из хоровода, с торжественной покорностью отдавала себя козлу прямо на красной глине.
Едва соитие троекратно свершилось, паутинные тела истончились и бесследно истаяли в утреннем воздухе. Омытый дождями лик бородатого царя тронула кривая, сытая усмешка; пятясь, он втянулся спиной обратно в свой межевой столб, и сомкнувшийся гранит жадно всосал последние клочья жемчужного пара. Вздувшийся курган с глухим вздохом осел под землю, вновь став глубоким колодцем, возле которого дозревали в листве тяжелые плоды айвы (-- НЕДРЕМЛЮЩИЕ).

НЕДРЕМЛЮЩИЕ
Среди тех, кто изучает тайную смену образов, бытует предание о Первом Истукане. До начала времен сей безобразный, плоский Монолит возомнил себя единственным хозяином Первозданной Глубины и запретил существование любых иных форм, кроме собственного угрюмого силуэта. Однако Глубина, сама будучи неисчерпаемым чревом всякой возможности, погнушалась самозванцем, чей свет был скуден и однобок.
От этого брезгливого отторжения в противовес Монолиту возник исполинский Хрустальный Свод, прозванный «Миром». В его многогранной толще убогая единичность расщепилась на мириады чудес, немощь путем преломления обернулась грозной силой, а пресная обыденность распалась на два великих преступления, которые на языке смертных зовутся «красотой» и «уродством». Всякий, кто сумел бы охватить взором этот Свод целиком, увидел бы сквозь роение вложенных друг в друга вселенных беззвучное вращение Жерновов Вечности.
Когда Дух напоил эту кристаллическую громаду светом и вожделением, холодные грани сделались живою, трепещущей Плотью. Первозданная Глубина заглянула в Хрустальный Свод и содрогнулась от сладострастного восторга, узрев свои тайные прихоти воплощенными наяву. В миг этого взаимного любования самое Сердце Свода — крылатое золотое существо немыслимого благолепия — вырвалось из кристаллической груди и улетело прямо в объятия Глубины.
Ослепленный завистью, Первый Истукан обрушил всю свою тяжесть на Хрустальный Свод и раздробил его вдребезги. Бесчисленные острые осколки, хранящие внутри себя крупицы первичного жара, разлетелись кувырком сквозь века, а угрюмый виновник погрома остался куковать над грудой астрального щебня.
Самые крупные и тяжелые глыбы расколотого Свода рухнули на земную твердь. В древних свитках их именуют «Недремлющими», или небесными перебежчиками. Плененные телесной прелестью смертных женщин — той великой Обольстительницей, что намертво привязывает Зрящего к Зримому и сводит звездные громы в земную глину, — эти крылатые глыбы воспылали страстью, взяли земных дев в жены и породили племя Исполинов, положив начало первым родам чародеев.
От тяжести земного притяжения сами Недремлющие со временем окаменели, обратившись в  утесы, курганы и межевые столбы, однако веки их остались навеки разомкнутыми. Их способ смотрения чужд человеческому счету дней: сквозь тысячелетия они глядят прямо в ту секунду, когда последний потерянный осколок вернется в оправу и Хрустальный Свод вновь сделается целым. Благодаря их немигающим каменным зрачкам нынешний миг и конец времен стянуты в тугой узел, образующий тайную тропу для избранных.
Ныне же над миром подвешен на волоске пылающий меч, рассекающий всех причастных к искусству на два враждебных лагеря. По правую сторону клинка толпятся ревнители Первого Истукана — судьи, законники и схоласты; они неустанно толкут в ступах уцелевшие грани мира, мечтая обратить вселенную в однородную серую пыль. По левую сторону суетятся благочестивые старьевщики, пытающиеся склеить из черепков подобие прежнего Свода, дабы заманить обратно улетевшее Золотое Сердце. Оба стана кичатся своей праведностью, и оба давно растеряли самую суть могущества.
Но существует и третья порода — те, что ступают во тьме босиком по самому острию подвешенного меча, повелевая одновременно силами раскола и силами слияния. Собирая в пыли хрустальные осколки, они растирают их в порошок и проглатывают, переплавляя в кузнице собственной крови. От предков-Недремлющих им достался Подземный Огонь, горящий в точке соприкосновения кости и духа. В отблесках этого внутреннего пламени они воздвигают внутри собственного тела Четырехрогий Алтарь, почитая падший свет как земного Царя Мира; их глазницы становятся двумя лампадами этого мятежного сияния, способного и ослеплять, и погружать во мрак (-- ДВОЙНОЙ ПРИЦЕЛ).

ДВОЙНОЙ ПРИЦЕЛ
Толкователи ересей любят повторять старую присказку: дескать, колдуну преисподняя отверзает левый глаз для сглаза и порчи, тогда как пророку небеса даруют правый для лицезрения благодати. Подобный дележ — грубая подделка, калечащая тонкую вязь бытия. В действительности и разящий дурной глаз, и пророческий восторг суть две половины единого Ока Фантазма, приводимого в движение мятежной искрой Первого Огня — Светом Ереси,  лучи коей пытают, выворачивают наизнанку и преображают всякую вещь, на которую ложатся.
У обычного обывателя оба глаза глядят под разным углом, однако трусливый рассудок насильственно сводит эти две отдельные картины в одну плоскую, покорную видимость. Тайное же зрение опирается на закон чувственного совокупления, где единица равна сумме двух половин, сохраняющих свою вражду. В этом кроется тайна оживления глиняного истукана: подобно тому как глазной хрусталик сначала опрокидывает весь видимый мир вверх тормашками и лишь затем ставит его на ноги, искусник приучает свои зрачки смотреть вразнобой, сталкивая лбами свет и тень.
Среди Сокрытых есть те, кто вызывает Даймонов Зрения. Глядя на цветущую юную деву, чья кожа светится девственным румянцем, такой созерцатель одновременно вызывает внутри ее очертаний образ полуистлевшего скелета; стоя же посреди поросших бурьяном обломков древнего святилища, он силой взгляда заставляет рухнувшие колонны вновь подняться к небу, а на холодных камнях разжигает жертвенные костры.
Дабы овладеть этим даром, именуемым «Советом Явленного», я по приказу моей наставницы заперся на сорок дней в глухом каменном погребе перед натянутым на раму куском черного бархата. Усилием воображения я выбрасывал в центр этой черной ткани какой-нибудь один предмет, вызывающий предельное омерзение: распухший труп, кишащий белыми червями; лицо вероломного друга; сочащуюся гноем рану или же икону чудовищного, кровожадного божества. Я настежь распахивал все телесные чувства, позволяя этой скверне перейти в наступление, затопить мой рассудок и довести теневую оболочку тела до судорог тошноты.
В тот миг, когда омерзение захлестывало меня с головой, я вызывал в самой сердцевине гниющего образа предмет высочайшей прелести: только что раскрывшуюся садовую розу, черты возлюбленной, золотые снопы сжатой пшеницы или совершенную картину дворца. Я заставлял эту красоту теснить и пожирать мертвечину, а затем вновь обращал розу в червивую плоть.
Я раскручивал это колесо превращений все стремительнее, сталкивая прекрасное с безобразным до тех пор, пока обе крайности не испепеляли друг друга дотла. Тогда на месте их схватки открывалось чистое, спокойное поле зрительного безразличия — тот самый зазор, сквозь который на людных городских площадях видна скрытая геометрия духов и личины тех, кто ходит меж людьми неузнанным (-- ЧУЧЕЛА).

ЧУЧЕЛА
Когда в начале моих скитаний я впервые повстречал ту, кого Сокрытые величают своей Царицей, у меня не нашлось слов, чтобы описать ее наружность: все мои впечатления дробились и расплывались, точно болотные огни сквозь осеннюю изморось. Молча она провела меня через вересковую пустошь и крутой лесной овраг к заброшенному каземату, стены которого были сплошь изрезаны барельефами рогатых чудовищ, покрытых лишайником. Стоило мне прикрыть веки, как эти мертвые руины начинали гудеть, словно исполинское гнездо нездешней силы.
Посреди внешнего двора возвышался одинокий каменный истукан в монашеском балахоне: его левая кисть была простерта к путнику за милостыней, а под низко надвинутым капюшоном чернела непроглядная тень. На каменном цоколе были выбиты пять правил:

I. По уставу нашему всякий брат в стенах Обители обязан носить Личину.
II. Всякий мастерит свою Личину втайне, уродливую либо прекрасную, в согласии с волей Неведомого Божества.
III. Всякое общение и совокупление внутри Братства свершается под Личиной.
IV. То, что прячется под Личиной, заказано поминать или обнажать, дабы оно избегло клинка.
V. Под Личиной должно пребывать как Лицу, так и Слову.

Проводница велела мне остаться во дворе и размышлять над этой загадкой, пообещав, что верное решение будет удостоверено знаком. Не ведаю, сколько часов я провел перед протянутой каменной дланью, но в ту секунду, когда смысл пяти строк обнажился в моем уме, тяжелое изваяние беззвучно растаяло в воздухе, оставив цоколь свободным.
Мне открылось, что все ярмарочные страшилки и ученые трактаты о колдовстве одновременно лживы и правдивы. Мирские власти изготавливают эти грубые чучела при отсутствии подлинника — ради того, чтобы размежевать вселенную и затравить всякого, кто прокладывает тропу к божеству без казенного дозволения:

1. Деревенский суевер малюет кладбищенскую ведьму с дурным глазом; вокруг нее сова, проколотая булавками восковая кукла, черные рожки спорыньи во ржи и тлеющие в чугунке мертвые кости; спасаются от нее лишь оберегами да блестящими щитками.
2. Простодушный хуторянин ищет на лесных выселках знахарку в платке; при ней ступка с пестиком, граненый хрусталь, пучок сухих трав на бечевке, гадальные карты и сальная свеча, вставленная в мумифицированную кисть висельника, а рядом — деревенский кудесник с посохом, ножом, черепом и астролябией.
3. Сластолюбец грезит о нагой искусительнице, чья бледная, как лунный диск, кожа обвита узорными кольцами змеи; в левой руке у нее кубок с отравой, в правой — череп, а у стоп лежит человеческое сердце, перетянутое узловатым шнуром, и склянки с любовными притирками.
4. Святой Инквизитор требует костра для отступницы, совокупляющейся с черным козлом или увенчанной полумесяцем блудницей под сенью одинокого Дуба, Ореха, Бука или Каштана среди вил, метел, плетей и опрокинутых распятий.
5. Муж Разума видит перед собой тощую помешанную в лохмотьях, мучимую маточными парами и ночными кошмарами под знаком Луны и Мака; вместо колеса и виселицы он прописывает ей каземат лечебницы.
6. Книжный Маг с брезгливым высокомерием смотрит на деревенскую ведунью как на выродившуюся дикарку, погрязшую в телесной низости, — сей убогий образ нужен ему лишь для умственной гигиены и любования собственной возвышенностью.
7. Муж Науки и вовсе объявляет ведовство пустым призраком невежественной черни, ставя его на одну доску с самой верой в Творца.

Уловка же Братства состоит в том, что Сокрытые охотно влезают в эти чучела, сшитые их гонителями. Напялив на себя чужую клевету, приговоры и врачебные диагнозы как защитную рогожу, они скользят сквозь человеческое стадо подобно ночному дыму. Снаружи — юродивая нищенка или ярмарочный шарлатан; внутри же, под надежным панцирем мирского презрения, зреет ледяное великолепие Новой Плоти, приготовляющей пути для Грядущих Мертвецов (-- ЧЕРНЫЙ ОБРОК).

ЧЕРНЫЙ ОБРОК
Прежде чем садовники отвели меня к межевому столбу и накормили плодом познания (-- ЕДА), я пережил долгие недели глухой оставленности в кущах Ламии. Царица более не показывалась мне на глаза; чтение церковных книг вызывало лишь досаду, ибо сквозь уставные строки передо мной всякий раз всплывали странно светящиеся в сумерках листы запретной тетради моего брата. Лишь изредка по ночам ветер доносил из-за холмов дикую, нестройную музыку — противоестественное сплетение рога, треснувшей скрипки и бубна.
В этом томлении единственной моей отрадой стало полуночное бдение под открытым небом. Выходя на поляну, я приносил оброк Семи Созвездиям: я поднимал к зениту глухое предчувствие собственной кончины — заколоченный гроб своего будущего умирания, еще неведомый рассудку, однако до краев набитый сокровенной мощью.
Когда эта безоглядная отдача себя смерти достигала предела, прямо из сердцевины звездного скопления в мой бодрствующий ум начинали падать семь незваных знамений:

1. Окровавленная длань, сжимающая только что вырванное и продолжающее биться человеческое сердце.
2. Женщина под черным покрывалом, выливающая из кувшина красное вино прямо в сырую землю.
3. Череп на птичьих крыльях, медленно выплывающий из распахнутых дверей храма.
4. Содранная целиком кожа царя, расстеленная на траве у подножия одинокого стоячего камня.
5. Ночная бабочка-сфинкс, кружащая вокруг полной луны в самом зените.
6. Урна из индийского оникса, испускающая во все стороны граненые лучи кромешной тьмы.
7. Золотое яблоко с вырезанным на боку знаком Тау-креста.

Я безмолвно благодарил небо за эти дары, а затем поочередно сжигал каждый из семи образов в раскаленном горниле собственного сердца, отсылая их теплый пепел Владыке Смерти, дабы он расчистил мою тропу от шипов.
И вот теперь, когда бородатый истукан отступил обратно в гранит, а красный курган осел сквозь землю, вновь сделавшись колодцем (-- ЖЕРТВА), я перегнулся через мраморный парапет и заглянул в колодец.
Мой дорожный кафтан, башмаки, четки и молитвенник исчезли. Вместо прежнего провала колодец был до самого верха засыпан мелким серебристым пеплом моих сожженных ночных видений, а в центре этой теплой золы покоилась урна из индийского оникса. От ее полированных боков расходились жесткие, прямые лучи черноты, гасившие утренний свет на листьях боярышника.
Оба нагих садовника стояли у калитки, развернув в четыре руки тяжелый монашеский балахон с глубоким куколем, чтобы облечь меня и повести в покои Царицы.
Я запустил пальцы в теплую золу, вынул ледяную ониксовую урну, сковырнул сургучную печать с крышки и одним глотком осушил сосуд — внутри оказалась густая, тяжелая, как ртуть, первозданная мгла, хранившаяся там со дня раскола Хрустального Свода.
Следом я вырвал из рук садовников монашеский балахон, набросил его на свои голые плечи и, оттолкнув обоих провожатых, бросился бежать прочь из плодового сада — вверх по крутому лесному оврагу, сквозь вереск и колючий терновник, назад к руинам рогатого каземата.
Во внешнем дворе все так же сиротливо белел квадратный каменный цоколь с пятью выбитыми правилами, с которого некогда сгинул безликий проситель (-- ЧУЧЕЛА).
Задыхаясь от бега, я вскочил босыми ступнями на холодную плиту, стащил капюшон низко на глаза, чтобы под его суконными складками сгустилась непроглядная тень, и вытянул вперед левую кисть, сложенную лодочкой для подаяния. Правой же рукой я с силой ударил ониксовой урной в свой правый висок. Оникс и кость глухо хрустнули, спекаясь в единый монолит. Пятки мои тотчас налились гранитной тяжестью, намертво врастая в высеченные на камне литеры, а внизу, со стороны вересковой пустоши, уже послышался треск валежника под башмаками нового адепта.


Рецензии