II. Петрозаводский целитель

Макар Максимович Донской.
ВЕРИГИ ИЗ КАРАМОТА.
Повесть.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЕТРОЗАВОДСКИЙ ЦЕЛИТЕЛЬ.

Параграф первый.
ПОИСК ПОКЛОННИКОВ.

Вернувшись в Россию, окончивший отпуск отец Пафнутий Крякин посетил родные места, где повидался со всеми родными, и там получил новость! Увы, он приписан в епархиальном управлении вместо ожидаемого им назначения настоятелем приходского храма, — к Успенской приютской церкви города Петрозаводска, которую окормлял протоиерей Иоанн Лаврин.

Служба располагалась в детском приюте для девочек. Несмотря на сие, Пафнутию представлялось, якобы ему выпал жребий идти на обычненький тесный приход, в котором чуть больше деток, чем где бы то ни было. Впоследствии узнается, впрямь Крякин ошибался. Он не любил детей, и постоянно рисовал себе, как будет исповедовать сгорбленных старух и их великовозрастных сыновей, чопорных барынь и молодых сановников.

Отец Пафнутий надумывал, не иначе поведет жизнь исключительно подвижническую, затворится в гроте, наденет на себя вериги, и станет принимать посетителей, сидя за столом да склонившись над старинной книгой. Крякин, впрочем, ничего не ведал о том, как его спросят. Поэтому он нафантазировал, наудачу отвечать поклонникам. Вот зайдется в экстазе прозрения! Сладко закатятся глаза. Прогнется спинкой, задирая голову кверху. А то странно взъерошившись, начнет загадочно прохаживаться во мраке пещеры со свечой в руке...

В невежестве, учреждая своей особе важные и грандиозные роли, зародыш знахаря и не приметил, как торжествуя, удальские, алчные до почитания, едва ли не разбойные придумки превратили его в познобок.

Поначалу Пафнутий Крякин решил произвести на прихожан особое впечатление, даже не ношением вериг, а их изготовлением. Зная доподлинно — слухи о святых расходятся быстро, Пафнутий, не успев побывать в церкви, поспешил отправиться пароходом из Петрозаводска в уездный город Пудож. В Пудоже Крякин искал посетить лавку купца Тита Горчичника, намереваясь заказать себе чугунные вериги в подобие парамана.


Параграф второй.
ТИТ ГОРЧИЧНИК.

Жители уездного города Пудож знали и ценили труды Тита Горчичника, некоторые даже полагали, кажется, он, благодаря его известности и славе, есть самый основатель поселения, ну, или таковым являлся его далекий предок, а, может быть, прадед, или, вероятнее всего, дед. А все ради того что гири Горчичника имелись в каждом пудожском доме.

Купец Тит Горчичник в прошлом 1873 году не успел опомниться, как наградился медалью «за коммерческие успехи, трудолюбие и мужество», этакий провинциальный знак качества, весьма близкий его самолюбию. Завод Горчичника ютился небольшим, так самолюбие купца этого не замечало, а упорно росло. Несмотря на внешнюю скромность, Тит Горчичник даже собственные размеры зачастую воспринимал как некую приметную, вздымающуюся до верха гору, высящуюся над маленькими домиками пудожан. Тит радовался, торгуя, замечая по крепнущему каждый день спросу, как продукция его предприятия становилась уже широко известна.

Майское утро. Горчичник поглядывает через голубые стекла витрины на обувной магазин Бориса Гильфердинга и улыбчиво напевает:

— Гири, гирьки, гиречки! Мои туфельки, шпилечки, защелки и сдвижечки!

Тит ревнует к каждому конкурентоспособному продавцу, а Гильфердинг в Пудоже разбухал, и очевидно делался всеми уважаемым купцом.

Наблюдая за нехилым соперником, Горчичник неожиданно увидел в окно своей чугунной лавки, похожего на священника, мятущегося по площади в кургузой рясе, странника в вязаной шапочке, замечательного со спины выпирающимися в стороны мохнатыми бакенбардами, а с лица — остроконечной засаленной бородкой, надежно защищающей ее обладателя от сарказма встречающихся глаз.

Едва лишь Пафнутий Крякин вошел в чугунную лавку, как Тит достал ему пять рублей одной купюрой, сложил трижды и услужливо протянул, покорно наклонив голову.

— Благодарю-с! — неподдельно восхитился Крякин, убирая полученные деньги в карман.

— За что же?!

— Вы мне пожертвовали!

— Я вам пожертвовал? — изумленно встрепенулся Горчичник. — А вот вы мне, сдачи дайте!

— Сколько же вам дать сдачи?! — смутился озадаченный Крякин.

— Четыре рубля!

— Скажу вам, верно я старомоден-с, — прослезился отец Пафнутий, стараясь приладить нутро, горячо жаждущее широкой славы, под грубый юмор собеседника, — и непременно вам отдам излишек денег, ну, не сегодня! А нынче мне нужны от вас вериги!

— Вериги схимника изволите?! Есть целый набор. Амбарные! Для деловых встреч! Выходные! Подвальные... Какие вам?!! — и видя, что собеседник его мешкает, добавил: — Ну же, сударь мой, говорите!

— Амбарные, пожалуй, велики будут... — страстно задышал Крякин. — Мне подайте для деловых встреч!

— А по мне, так вам более подошли б оловянные! — раздался дерзкий хохот сварливого купца.

Смущенный Крякин, кланяясь и пятясь к выходу, поспешил ретироваться.

Насмеявшись вдоволь, пышущий удовольствием Тит сноровисто произнес:

— Полюбуемся на тебя после! — и, снабдив привычное коварство подленькой мыслью, хлестко добавил: — Наверняка мнит о себе, вот он есть сам Христос. Много вас таких шатается по свету! Вериги им подавай!


Параграф третий.
СТРАШИЛА.

Не договорившись с купцом, Пафнутий Крякин вернулся в Петрозаводск. Приближалось Вознесение Господне, когда ему назначено, явившись к месту нового служения, непременно представиться настоятелю. Крякин нашел себе жилье неподалеку от детского приюта на территории архиерейской дачи, по берегу реки Лососиновка.

Речка бурлила желтыми водами. Знахарь снял домик у старика-петрозаводчанина за бесценок. Утлое здание состояло из трех заросших паутиною комнат. Рассыпающаяся печь находилась в центре постройки. Одно помещение Крякин обустроил для приема посетителей. Там он поставил железную кровать, повесил на стену крест, положил на столик книгу.

Накануне Вознесения, Крякину пришло наваждение, кабы домишко сдано ему за бесценок — на неопределенный срок — неспроста. Горячо помолившись, довольный приближением часа отдыха, Пафнутий громко пополоскал горло, высморкал нос и вытер сопливую руку об рубаху. Затем он быстро сбросил на пол сапоги. Обувочка его, при падении гулко стукнула, и Крякин содрогнулся. Подвижник замер на мгновение. Разогрел плечами набежавший озноб, и, счастливо вздохнув, улыбаясь улегся на скрипящее ложе.

Едва Крякин задремал, как почувствовал, скоро его тащат за ноги. Пафнутий вскочил. Судорожно тряся потными узловатыми пальцами, прибавил фитиль керосиновой лампы. "Что такое?! Шок!" От изумления у знахаря открылся рот и выпало из руки одеяло. В комнате находился некто, одетый в белое, высокий, с крепкими руками, волосатыми ногами и весьма большой. Закорками изможденный верзила, тяжело страдая, упирался в притолку. Наклоненная голова его, приблизившись вплотную к лицу Крякина, зловеще усмехнувшись, произнесла: «Т ы д о г а д а в с я».

Пафнутий зажмурился, не понимая взаправду ли виденное. Он сделал вид, словно только пробудился, равнодушно зевнул и сонно осклабился. А разлепив очи обнаружил чудище по-прежнему смотрящим на него, из пустых глазниц сверлящего подвижника черным пронзительным взглядом. Пафнутий Крякин снова открыл глаза. В комнате никого не оказалось. Страшила пропал.

На утро Крякин получил записку от настоятеля Лаврина, из которой следовало, оказывается иеромонаху Пафнутию из-за молодости лет не позволено исповедовать приютских девочек. Самого же Пафнутия Крякина настоятель обязал не приступать к служению Литургии – без исповеди.

Строгое отношение к нему начальства, безмерно отягчило, придавило и стеснило, а, можно сказать, абсолютно спутало, и осложнило все планы Крякина стать местночтимым олонецким святым, целителем и прозорливцем. Пафнутий понял, верно  не учел специфических особенностей среды северного края, где в подавляющем большинстве своем священники не являлись мямлями и сюсюнями, лептунами да кланюшками. Лаврин не склонен к угодливости, и еще не встретившись с ним, заранее указал Крякину на его слабости. Пафнутию вспомнилось, а ведь и его подлинный характер в отношении подчиненных проявлялся зачастую как тяжелый, и прямолинейный.

Немало порыдав, безутешно нагоревавшись над посланием Иоанна Лаврина, икнув, и испив ключевой водицы, Крякин неугомонно заключил, наверняка ему здесь не случайно судил Бог служить, и учить уму-разуму простой народ. Пафнутий надеялся, ждал, наудачу местные люди примут его, полюбят, и пойдут к нему. Каждый час он наивно ахая поглаживал везучую шапочку Богдана Богова, которую прятал у себя на груди в сшитом конвертиком холщовом мешочке. "Вот они! Вериги из Карамота!" – радостно смеялся младостарчик. Потужив о предстоящих ему бранях, – об исповеди вельмож и князей, Крякин перестал и думать.


Параграф четвертый.
ПРОКЛЯТЫЕ.

В вечернее время Пафнутию пришел на память явившийся прошлой ночью подвижнику великан. У гиперборейского страшилы запомнились Крякину рыжие волосы, голубые, вмиг темнеющие очеса, и медные когти на руках.

Тщательно обойдя с крестом все уголки дома, девять раз истово закрестил он кровать. Осмотрев посиневшие худые руки, задрогнувший подвижник, побзырив, схватил из чулана черную доху, и бросив шубу на жалкий матрас, влез под нее, выглядывая из под меха, как из убежища. Затем, спохватившись, укутался под самую шею в отысканный им среди старых хозяйских вещей драдедамовый платок. "Ах, чуня-чуней! Как же еще согреться? Не в трактир же ехать?!!" С детства знакомый, по-деревенски тревожный мраз властно проникал сквозь одежду, питая сыростью толщину покровов, неумолимо мучая плоть. Съежившись от заколотившего его предчувствия и труса, достаточно наморгавшись, Пафнутий закрыл глаза. Тут же он услышал: «И д у т ь!»

Крякин свесил ноги с одра. Перед ним встали толпою белесые мужчины и женщины в лохмотьях, будто пришедшие караулить его. Отчего-то у Пафнутия Крякина появилось предчувствие, явно призраки желают защекотать его до смерти. Пафнутий закрыл ребра ладонями, и согнув посиневшие пальцы на ногах, заскрябал об пол треснувшими до крови пятками. Горько означилось ему одно обстоятельство, заставившее знахаря снова часто заморгать... "Вот оно как! Ишь ты!!!" У привидений имелись неестественно длинные руки...

Фигуры страшно раскачивались из стороны в стороны. Доски пола заходили ходуном, издавая зловещий скрип. Пафнутий совсем растерялся. У одного из выходцев с того света, взрослого мужчины, под мышкой виднелась дыра. Замогильные ходоки хмурились похоже, жмуря серые, недобрые лица. Неожиданно призраки затеяли хворобно смеяться. От бешеного веселья их, у Крякина немедленно волосы по телу встали как у кошки шерсть.

С рассветом, Пафнутий Крякин отправился к реке, где сидели возле лодок, починивая сети, местные мужики. Он улыбчиво присел рядом. Один из рыбаков рассказал Пафнутию про дом, в котором Крякин поселился: "Давно слывет нехорошим!!!" Другой выразил надежду, ибо поскольку Крякин — священник, ну, непременно домишко сие способен очистить, а то им самим ужо боязно бывает в здешних местах находиться.

Пафнутий обернулся, и посмотрел снизу на беспокойное жилище. Постройка выглядела весьма зловещей. Как он сразу не разглядел?! "Ах, ты!" Теперь обязан возвратиться и вести духовную брань. Этого ждут от него его будущие почитатели...

Пафнутий, настроив плавающий взор, бодро поднялся.

— Не показывайте им своего страха! — предупредил, молчавший до сего момента бригадир артели. — Под мышкой у ихнего старшего вылом, суньте туда руку, сдавите сердце, и убейте князя тьмы!!!

— А крест? — прозорливо взглянул на рыбаков Крякин.

— Говорите: «Дело прошлое», и спасетесь! — не обращая внимания на обличение священника, значимо произнес старший.

— А молитвы?! — не переставал ханжествовать Пафнутий.

— Постарайтесь обмануть их, — снова напутствовал его, почтенного вида рыбак.

— Кто же они такие? – озадаченно спросил Пафнутий Крякин.

— Рогов не разглядели?

— Нет.

— Значит, проклятые!

От сего слова Крякин побледнел и затрепетал. Завтра ему надобно прийти к службе, а у него колени не сгибаются!

— Явившиеся вам, смеялись?! — поинтересовался сидевший поодаль удильщик.

— Смеялись.

— Их любимое занятие! Они вас засмеют до смерти. А верзила навещал?

— Было.

— Сначала верзила приходит, — заговорили все, — а на вторую ночь — проклятые.

— Кто же на третью явится? — весело подмигнул мужикам подвижник.

Однако никто не ответил ему, напротив, старший их подал отцу Пафнутию знак, дабы тот немедленно уходил.

Молча ошеломившись на дерзость, выждав чуток, Крякин, всем удильщикам ехидно померсикал, скорбно удостоверившись, вовсе приняли его не за пастыря церкви, а за грумма.


Продолжение следует...