III. Неладное

Макар Максимович Донской.
ВЕРИГИ ИЗ КАРАМОТА.
Повесть.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НЕЛАДНОЕ.

Параграф первый.
ДУХОВНАЯ БРАНЬ.

Весь вечер Пафнутий Крякин читал Псалтирь и готовился к предстоящей битве. Он налил святую воду в кувшин и приготовил косу, так как слышал от людей, вроде бесы боятся острого клинка. Крякин припомнил, как вчера проклятые грозно молвили ему перед уходом: «Нас к тебе для испытания прислали. Завтра прибудет сюда наш старшина. Он невидимый. Положи ему яйца к печи. Он их съест, а скорлупу тебе отдаст. Жив останешься. А не положишь яйца, тогда смотри! Бука придет! Б У К А!»

Это уже после, черти веселиться стали... А перед тем, все мороки, одетые в лохмотья, подскочили к Пафнутию, и главный ходок, тот у коего дыра под мышкой, протягивая Крякину бичеву, присудил: «На! Бери веревку! Удавися!» Об этом ничего не открыл Пафнутий Крякин рыбакам, справедливо опасаясь насмешек.

Наступила ночь. Пафнутий, будучи священником и православным христианином не позволил себе и думать о том, чтобы печь яйца, и кормить ими бесов. Исполнять гротескные советы демоноговейных рыбаков, принятые им за гиль, ему претило. "Проще к свиньям бултыхнуться в грязцу! Нежели малодушно повторять за встречниками". А может, искушения Пафнутию Крякину померещились? Существовали явления бесов на самом деле? Или происходили во сне? Пафнутию казалось даже, ужели он сам себе напридумывал невесть что. Одно ясно Крякину: домик его точно нехороший! Надо бы, при случае, поискать другое место и кров.

Теперь Пафнутий решил не ложиться. Зажегши лампу, Крякин поднял фитиль, надеясь, авось яркий свет отгонит сущностей. Приближалась полночь, а вместе с мраком — испытание. Кто на этот раз переступит звездный порог его зловещего домика? Крякин перекрестился и благоговейно надел для везения шапочку целителя Богова... Перед лицем страшной битвы Пафнутий как-то просветлел весь: «Ради чего это я, неужто ради Христа?!» Подвижнику стало до очевидности ясно, враз он готов идти даже на смерть, единственно бы не умереть серою мышью!

— «Сгинуть, как все прочие?!! — размышлял он, готовясь к подвигу. — Ан, нет! Не-е-е-т. Нетужки!!! Выйти из дома завтра победителем, так сделал бы Богов! Появиться на службе мужественным, исполненным силы пастырем!» Сладость тщеславия наполнила сердце Крякина и истомою растеклась по напряженному телу. Смеживши очи, и возбужденно мечтая, Крякин не заметил, как комнаты, примыкающие к его убежищу, заполняются ходоками...

Бесы гурьбою вваливались в жуткий дом через образовавшийся проход в стене. Вид их показывался такой, как у военных, приготовившихся к сражению: на многих уродцах виднелись потертые временем и битвами мундиры. Солдаты проворно несли топоры и пилы. Озорно держали серпы и косы... Свирепые орудия их выглядели крайне заостренными... Пахло кровью. Слышался шум приближающихся коней, несущих вооруженных всадников.

Пафнутию привиделась дорога, идущая мимо Сионских Ворот... Издалека раздался властный женский голос: «Что он делает?» Там же, вверху, мальчик насмешливо ответил вопрошающей его матери: «Сеет булыги да ершистые окатыши, ища окормить черных птиц на потерянном пути».


Параграф второй.
ПРИБЛИЖЕНИЕ ЧЕМЕРА.

Тем временем, основные покои дома Крякина заполнились злыднями. Кажется ему, наспех все враги собрались и ждут главаря.

Не обращая внимания на опасность, пренебрежительно склонившись, и перекосивши рот грустною улыбкой Пафнутий Крякин думает, как о нем скажут на его похоронах, что жил он образцовым иноком до самой смерти...

«Вот соберется весь город! — плачет он. — И непременно архиерей скажет обо мне прерывающимся от волнения голосом: «Отец Пафнутий не был таким как прочие наши иеромонахи, которые не более чем делают, что едят, спят, иногда молятся, а ходят по городу и пристальными взглядами придирчиво окидывают каждую парочку влюбленных, чем и смешат всех; затем пишут исповеди и снова грешат...»»

Над свежим холмом могилы, расплакавшийся от жалости к себе, тщедушный Крякин, разглядел надпись: «Здесь покоится иеромонах Пафнутий, величайший из подвижников православной веры...»

Переживая душевную драму, Крякин, вдруг узрел стоящий в развалинах Свято-Духовский собор Петрозаводска, стены которого стремительно осыпались, поднявши в сгустившееся небо клубы мертвой пыли.

Бесы заговорили:

— Чемер идет! Он уже рядом.

От услышанного в ушах Пафнутия Крякина запела жемчужная раковина. Средневеково пророкотала труба, призывая рыцарей в замок, встать между каменных бойниц... Пафнутий глянул на пол, грязная поверхность которого быстро изменялась в чистое золото. Бревенчатые стены русской избы заменялись разноцветными изразцами, потолок превратился весь в белый мрамор с причудливой резьбой, вычленяющей группками стекшихся осанистых лысых сановников, громоздкую плаху и палача, прогуливающихся длиннохвостых птиц, даже оленей с ветвистыми рогами, выбегающих из сада. Фрески оживали — по мере появления. Безжалостная стремнина цветных видений кружила растерявшегося Крякина, пока, наконец, он не узрел решетки на узеньких оконцах, и, не колеблясь, осознал, аж теперь находится во владениях подземного царя, не иначе, как в адской резиденции, состоящей под властью дьявола.

 
Параграф третий.
ЧЕМЕР И БУКА.

Появился ученый поэт, с внешностью следопыта, стяжавшего себе многими изобретениями солидную известность в академических кругах. На голове у него красуется строгая черная шляпа, с узким верхом, необычно украшенная красным отливом. Лицо пришельца имеет черты естествоиспытателя, борющегося за честь выдающегося открытия. Из середины носа слагателя вырван кусок плоти.

"Впрочем, он не столько уж принадлежит к поэзии, а наверняка замечателен бесцеремонною критикой!" — скептически присмотрелся к нему Пафнутий.

Взгляд адского критика прямой, и весьма заинтересованный; при том облик носит печать скуки и грусти. Рот явившегося из тьмы зашит крепкими нитками, впрочем, не стиснут, поскольку виднеется еще щель для прохождения звуков.

Крякин обратил внимание на зрачок в неморгающем глазу призрака, застывший неподвижно. Глядит отшельник, а другая сторона у привидения с дранным носом, — та и вовсе закрыта пенсне, снабженным длинною цепью, качающейся, и звякающей, подобно кандальной.

"Нет, все же он рифмач! — удовлетворенно решил Пафнутий Крякин, к удивлению разглядевший, как настрого, мертвый поэт, и заботливо же держит в руке шапочку Бориса Богова… — Это пришел Чемер! — ошарашенно заключил он".

— Ад не будет разграблен своевольниками... — задумчиво заявил призрак. — Где твои рукописи?!

— У меня нет рукописей, — затрясся Крякин, понимая, наскоро перед ним, возможно, крупный черт или сам князь тьмы...

Чемер явно искал, дабы смущенный Пафнутий начал оправдываться.

— Я вижу, ты хорошо приготовился, — усмехнулся он, показывая взглядом на святую воду и косу. — Но ведь ты вор! Ты надел краденую вещь, и думаешь этим защитить себя от меня?! — Чемер перешел на крик, ставший для Крякина настоящим испытанием. — Неужели ты не знаешь, яко ни воры, ни лихоимцы, ни хищники, ни злоречивые Царствия Небесного не наследуют? Как же ты осмелился выйти со мною на брань?!!

Предводитель бесов достал из тубуса обветшавший пергамент:

— Здесь не указаны обезьяны... Есть пьяницы... Ты не пьешь?

— Нет, — Крякин потрогал свое лицо, мигом изменившее форму настолько, словно по нему ездили на телегах...

— «Что со мной? — ужаснулся он. — Я обманут, и в прелести?!! От меня исходит запах. Вонючий обезьяний запашок!»

Чемер продолжал:

— Он не пьет! Из этого заключил проказник о собственной святости... Пять месяцев прожил на Святой Земле. Обычная приходская жизнь пастыря ему казалась малопривлекательной. Негодник заразился стремлением к подвижничеству, обезумел, стараясь подражать древним отцам. Что сделать с ним, бесы?!

— Убить такого! — послышались, исполненные ненависти возгласы.

Крякин брезгливо скорчился, чувствуя, как принимает вид животного. Горячая звериная кровь закипала в жилах труса. Из рук его прорастала шерсть. Пафнутий неотвратимо превращался в гориллу.

— Приведите Буку! — скомандовал князь тьмы.

Послышались тихие рыдания Пафнутия Крякина, чрезвычайно напуганного изменениями, происходящими в плоти, и кошмарнейшим, безжалостным судом над ним.

— А я любил посещать службы! — выпалил Крякин.

— Твою любовь к церкви сфабриковали святые, — гневно отметил дьявол. — А чем замечателен ты?

— Но я... Я не успел!!! — с силою стал оправдываться Пафнутий.

Как будто этого слова от него и дожидались. В комнате немедленно повисла серая мгла, и из нее, грациозно танцуя, появился Бука.


Параграф четвертый.
БУКА МЕДЛИТ.

В тот же момент в окошко избы постучали, и послышался требовательный голос снаружи:

— Подайте, Христа ради!

Бука остановился, с любопытством наблюдая, как Крякин проведет переговоры с остановившимся у избы путником. Пафнутий Крякин, отчаянно борясь с выросшей у него на месте лица хищной сморщенной мордой, никак не отреагировал на прозвучавшую просьбу.

— Подайте, хоть воды! — громко стучали с улицы, как раз против места, где стоял приготовленный отшельником кувшин со святой водой.

Бука внимательно смотрел, что станет делать прельщенный подвижник.

Крякин не пошевелился.

Незнакомец за окном продолжал стучать. Раздался истошновоплевый призыв путника:

— Милостыня, поданная через окно, угодна Богу, и так скорее дойдет до Него!

Казалось бы, выйди ты или протяни руку со стаканом воды за окно… И все! Наваждение растворится, точно утренний туман на поле. Однако ко всем призывам со стороны, Пафнутий Крякин, оказывался глух. Исполнившись любви к себе, он тихонько захныкал.

— Журавля по саду искали, не нашли. Гришка, свинопас, солгал, что видел на берегу пруда, — зловеще молвил Бука. Вид его поистине был ужасен. — Сальвилла! —  распространяя шипение и зловоние, громогласно воззвал, ставший явью веельзевул.

В комнату влетела летучая мышь. Зацепившись за Буку, грызунья стала омывать слюнями зубастую пасть, не сводя глаз с Крякина. Внутри у Пафнутия все оборвалось...


Параграф пятый.
БУКА И САЛЬВИЛЛА.

Бука представлял собою подобие черного идола с множеством рогов, весь обернутый берестой. Во рту у чудища горели уголья. Из носа демон выпускал дым.

Летучая мышь сказала:

— Ключ целебный в болотистом лесу. Один его завалил и ослеп. Не может вылечиться. Открыл ключ и хворь прошла. Вот я бы многим помогла, да мне Бука не даст.

Крякин растерянно рассматривал свои заросшие шерстью руки.

Сальвилла перестала умываться и захлопала перепончатыми крыльями:

— Что же ты медлишь, Бука?!

— Мне мешает острая коса, — вздохнул демон.

— А где же растения? Обереги?! Зеркала где?!! — не отставала бестия. — Он слабый!!! Убей его!

Толстые и кривые ноги Буки направились к одичавшему Крякину, нелепо ощупывавшему свое вытягивающееся обезьянье рыло, и находящемуся вне себя от страха.

Каждый шаг демона сопровождался звяканьем бубенчиков, культово привешенных к ногам его.

Мышь кошмарно завопила:

— Убей!

— Убей! — пугающе громыхнуло антихристово воинство.

Крякин, в панике издавши дикий рык, медленно поднялся и стал закрещивать все перед собой. Никто не исчезал. До слуха целителя отчетливо доносилось клацание стальных затворов. Пафнутий Крякин, чувствуя себя поруганным злыми духами, несчастно плакал.


Параграф шестой.
КОНЕЦ КРЯКИНА.

Как только Пафнутий содеял свой крестный подвиг, раздалось откуда-то грозное слово Чемера:

— Многие поищут войти. Многие скажут в тот день. Но Он не слышит вас.

Руки прельщенного славой вериг пилигрима безвольно повисли.

Завистливая душа Крякина вознеслась к службе. Храм на удивление оказался наполненным радостью. Стоя на амвоне, напрасно встречал своего помощника отец Иоанн Лаврин, а длинные ряды сирот тщетно замерли в ожидании нового приютского священника. Девочки построились, как на встрече архиерея. Чистые детские плечики облегали белые накидки в подобие апостольников. Головы детей оставлены непокрытыми...

Увидев храм, Крякин, ублажился.

Тотчас из клуба серого дыма, вырывающегося из ноздрей Буки, вышла цвета слоновой кости сороконожка, которая немедленно влезла в приоткрытый рот целителя Крякина. Конечности Пафнутия Крякина мгновенно покрылись черно-белыми пятнами, пузо его раздулось, а затылок мнимого предсказателя, в левой части, ощутил сильный удар каблуком. Звериная морда лопнула, как от тесака, расщелилась, удивленно зазияв темной расселиной, когда из нее выпала и покатилась, бойко подпрыгивая, и пристально глядя, зрячая и разумная третья зенка... Пафнутий крякнул. Казнь самочинника совершилась.


Конец повести.