Повесть о семи грехах

## Дневник Эдварда Кроуфорда, 1821–1822

---

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Меня зовут Эдвард Кроуфорд. Мне двадцать семь лет, и я пишу эти строки в комнате на Кэтрин-стрит, в Лондоне, близ доков. За окном моросит дождь — мелкий, упрямый, лондонский, — и капли стучат по жестяному подоконнику так, будто кто-то перебирает мелкие монеты. Комната у меня маленькая, но я привык к маленьким комнатам. Железная кровать под серым шерстяным одеялом стоит у стены, и от неё пахнет пылью и чужим мылом. Стол у окна — дубовый, с чернильным пятном в углу, которое я пытался оттереть трижды и бросил. На столе: чернильница с треснувшим горлышком, огарок свечи в оловянном подсвечнике, перо, которое я чищу перочинным ножом каждое утро, и этот дневник. Стены оклеены обоями в бледно-зелёную полоску; местами они отходят у потолка и хлопают, когда открывается дверь, — тихо, как крылья большой моли. В углу стоит сундук, в котором лежит всё моё имущество: две рубашки, запасные панталоны, томик в кожаном переплёте и брошь матери. Пахнет мокрым камнем, углём и Темзой — запах, который я теперь узнаю из тысячи.

Этот дневник я купил в марте 1821 года в лавке на Флит-стрит. Лавка была узкая, с низким потолком, заваленная книгами так, что проход оставался шириной в одного человека. Хозяин, старик в кожаном фартуке и очках на шнурке, долго искал сдачу в жестянке из-под чая и наконец сказал: «Берите, сэр, вам она нужнее, чем мне». Дневник в тёмно-коричневом кожаном переплёте, с медной застёжкой, которая давно не застёгивается, и с уголками, обтрёпанными так, будто книгу таскали в кармане пальто сквозь дождь. Тогда я думал, что буду записывать дорожные мелочи: цены на постоялых дворах, описания соборов, погоду. Я ошибался. Дневник стал моим единственным другом в местах, где друзей не бывает.

Я не писатель. До всего этого я был помощником торговца шерстью в Лидсе. Контора отца, Джозефа Кроуфорда, стояла на Киркгейт — узкой улице с булыжной мостовой, где по утрам пахло мокрой шерстью и углём, а к полудню — жареным луком из харчевни напротив. В конторе было три стола, шкаф с образцами тканей и сейф, который отец запирал с таким видом, будто внутри лежала корона. Я проработал у него шесть лет: считал, писал письма, ездил на ярмарки в Галифакс и Брэдфорд. Я знал цену шерсти наизусть, но не знал цены людям. Этому меня научила не контора.

Отец был честным, но слишком доверчивым. В 1819 году его компаньон, мистер Хиггинс — человек с приятной улыбкой и привычкой хлопать собеседника по плечу, — исчез в Америке с векселями, которые наша семья не смогла покрыть. Долг лёг на нас, как мокрое пальто: тяжело, холодно и не снимается. Кредиторы приходили по вторникам. Я помню одного: в чёрном сюртуке, с тростью, которой он стучал по полу, будто отбивал такт. Он не кричал. Он говорил тихо, и от этого было хуже.

Мать умерла зимой 1820-го от чахотки. Она лежала в спальне, где пахло камфорой и сушёными травами, и говорила, что ей просто нужно отдохнуть. Я уверен, что её убило не только лёгкое, но и унижение. Отец повесился в сарае в апреле. Сарай был за домом, тёмный, с земляным полом и запахом сена и старой кожи. Я нашёл его утром. Не хочу описывать это подробнее. Скажу только, что после этого я перестал бояться тишины: в тишине по крайней мере никто не лжёт.

Я продал дом, заплатил кредиторам — не всё, но всё, что мог, — и у меня осталось сто восемьдесят фунтов. Достаточно, чтобы уехать. Я не бежал. Я уходил. Разница важна: бегут от страха, уходят от себя. Я тогда думал, что ухожу от себя. Теперь знаю, что уносил себя с собой, как чемодан, который забыл распаковать.

Весной 1821 года я сел на корабль до Гамбурга. Я думал, что растворюсь на континенте. Вместо этого я встретил семерых. Каждый нёс на себе груз, о котором не подозревал. Или подозревал, но боялся назвать. Я помог им. Не потому, что я святой. Потому что, глядя на них, я видел себя. И, помогая им, я помог себе.

Это не история о чудесах. Это история о том, как люди ломаются и как чинятся. Иногда — с помощью незнакомца с дневником и слишком большим количеством вопросов.

Некоторые имена я изменил. Некоторые оставил. Если вы узнаете себя в этих строках, знайте: я пишу без злобы.

*Э. К.*

---

# ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ГОРДЫНЯ

## Глава 1. Борт «Эльбы»

*15 мая 1821 года. Северное море.*

Капитан сказал, что до Гамбурга три дня, если ветер не переменится. Ветер переменился. Мы идём шестой день.

«Эльба» — небольшой двухмачтовый бриг, выкрашенный в чёрный цвет, с облупившейся вдоль борта белой полосой. Он не молод: доски палубы серые от соли, с трещинами, в которых застряли рыбьи чешуйки, а на корме, у штурвала, стоит медная табличка с именем судна, и её так начистили, что она блестит, как зеркало для великана. Палуба узкая: двум человекам не разойтись, не задев друг друга плечом. Когда волна бьёт в борт, всё судно вздрагивает, как живое, и канаты натягиваются так, что гудят на ветру — низко, протяжно, будто кто-то дует в огромную бутылку. Снасти скрипят, и этот скрип не прекращается ни днём, ни ночью; я уже привык засыпать под него, как под тиканье часов.

На палубе холодно. Моё пальто — тёмно-серое, суконное, с потёртыми локтями и воротником, который я поднял до ушей, — намокло и пахнет солью. Шляпу я придерживаю рукой, потому что ветер уже один раз чуть не унёс её в море; тогда матрос в кожаной шляпе поймал её на лету и сказал: «Держите крепче, сэр, море шляп не возвращает». Матросы в грубых шерстяных куртках — серых, бурых, латаных-перелатаных — и штанах, перетянутых у колен, тянут канаты и ругаются так, будто это часть морского устава. Один из них, мальчишка лет четырнадцати в рваном клетчатом шарфе, обмотанном вокруг шеи трижды, смотрит на меня с любопытством, как на зверя в клетке. Я спросил, как его зовут. Он сказал: «Тим, сэр». Больше ничего не сказал.

В каюте со мной едет мистер Джонас Пибоди, торговец скобяными товарами из Бирмингема. Каюта у нас общая: две койки, сундук между ними, крошечный иллюминатор, в который видно только небо и воду. Пахнет кожей, табаком и мокрой шерстью. У Пибоди коричневый сюртук, слишком хороший для моря, — сукно плотное, пуговицы медные, начищенные до блеска, но воротник уже потемнел от соли. Жилет серый, в мелкую полоску, и на нём висит цепочка от часов. Сами часы — старые, отцовские: серебряный корпус потёрт, крышка не закрывается до конца, и он то и дело вынимает их, смотрит на циферблат и прячет обратно. Я насчитал: за час он делает это девятнадцать раз.

Он говорит без умолку. За три дня я узнал, что все вокруг дураки, что немцы не умеют торговать и что его отец сказал ему: «Джонас, ты видишь суть вещей». Ещё я узнал, что у него был брат, который умер, и что он не любит об этом говорить, но говорит — потому что не говорить не может. Он рассказывает о брате так, будто брат ему что-то должен, хотя тот уже семь лет как в могиле. Я слушал и думал: мистер Пибоди не видит суть. Он смотрит в зеркало и думает, что видит мир.

На четвёртый день ветер стих, и море стало серым и гладким, как оловянная тарелка. Тим принёс мне кружку горячей воды с ромом и сказал: «Скоро Гамбург, сэр. Уже пахнет». Я не чувствовал никакого запаха, кроме соли и смолы. Но к вечеру на горизонте показалась полоска земли, и капитан — человек с лицом, похожим на старый башмак, — сказал, что мы придём утром.

*19 мая. Гамбург.*

Гамбург пахнет деньгами и селёдкой. Улицы узкие, вымощенные тёмным булыжником, который блестит после дождя, как рыбья чешуя. Дома высокие, четырёх- и пятиэтажные, с островерхими крышами и рядами узких окон; на многих окнах — ящики с геранью, и красные цветы кажутся пятнами крови на сером фоне. Над дверями — вывески с якорями, ножницами, кренделями, сапогами; некоторые вывески золочёные, некоторые просто вырезаны из дерева и выкрашены. Вдоль каналов стоят склады с подъёмными блоками на фронтонах, и вода в каналах цвета крепкого чая, с радужными пятнами масла. По улицам идут люди: торговцы в тёмных сюртуках, матросы в полосатых рубахах, женщины в платьях с пелеринами и чепцах с оборками. Кто-то катит тачку с рыбой, кто-то ведёт собаку на верёвке, кто-то просто стоит и смотрит, как чайки дерутся из-за корки хлеба.

Я снял комнату на Репербан, в доме вдовы Шульц. Дом тёмно-кирпичный, с крутой лестницей и перилами, отполированными ладонями до блеска. Вдова — женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, в чёрном платье и белом чепце с оборкой; на поясе у неё висят ключи, и когда она идёт, они звенят, как маленькие колокольчики. Она берёт с постояльцев вдвое больше, чем написано на двери, и делает вид, что это ошибка. Комната у меня на третьем этаже: кровать с пологом, комод с отломанной ручкой, окно во двор, где сушится бельё и кричат чайки. На стене — картинка с видом гамбургского порта, выцветшая до голубизны. На подоконнике — глиняный горшок с засохшим растением, которое вдова Шульц называет «мой сад».

В первый вечер я пошёл в оперу. Не потому, что люблю оперу. Потому что не знал, куда себя деть.

---

## Глава 2. Ложе напротив

*19 мая 1821 года. Гамбург, оперный театр на Даммтор.*

Театр стоит на площади, где сходятся пять улиц, и вечером его фасад светится жёлтыми окнами, как большой фонарь. Я купил билет на галёрку — самый дешёвый, — но по дороге заблудился и оказался в коридоре, где пахло воском, пудрой и духами, и где лакеи в зелёных ливреях с золотыми пуговицами открывали двери перед дамами в шёлке. Я остановился у колонны и решил, что посмотрю оттуда.

Зал высокий, с лепными ангелами под потолком и тяжёлым бордовым занавесом, расшитым золотыми листьями. Свечи в люстре горят неровно, и тени от них ползут по лицам зрителей, как живые. Дамы в шёлковых платьях — вишнёвых, голубых, персиковых — обмахиваются веерами из страусовых перьев; у одной, в платье цвета спелой сливы, на плечах была кружевная накидка, и она то и дело поправляла её, будто накидка была живой и могла убежать. Мужчины в чёрных фраках и белых галстуках стоят у колонн, как вороны на заборе. У одного, толстого, в жилете цвета спелой сливы, на цепочке болтается лорнет, и он рассматривает зал с таким видом, будто составляет опись: вот дама в голубом, вот господин с тростью, вот молодой человек, который слишком громко смеётся.

В ложе напротив сидела женщина. На ней было тёмно-зелёное платье из плотного шёлка, с высоким воротом и рукавами-фонариками, бархатная накидка цвета бутылочного стекла и маленькая шляпка с зелёным пером, которое подрагивало, когда она поворачивала голову. На шее — брошь с чёрным камнем в серебряной оправе, на руках — перчатки до локтя, лайковые, бледно-серые. Рядом с ней сидел мужчина в тёмном сюртуке, который говорил что-то, наклоняясь к её уху, а она кивала с таким видом, будто делала одолжение.

Она смотрела на сцену так, как смотрят на слуг: с ожиданием, что те выполнят долг, и с презрением, когда те не выполняют. Когда певица взяла высокую ноту, женщина в зелёном чуть заметно поморщилась — не от музыки, а от того, что нота была взята «не так, как надо». Я почему-то понял это без слов. Её звали леди Арабелла Уинтерборн. Англичанка. Вдова баронета. Я узнал это позже, от лакея, который за пенни рассказал мне всё: кто она, откуда, сколько комнат снимает и почему уехала из Лондона.

На следующий день я столкнулся с ней в книжной лавке на Нойер-Валь. Лавка была маленькая, с низким потолком и полками до самого верха, забитыми книгами в кожаных и картонных переплётах. Пахло пылью, клеем и старым табаком. Продавец, пожилой человек в фартуке и очках на верёвочке, стоял за прилавком и вежливо кивал, как кивают людям, которых нельзя перебивать.

Леди Уинтерборн держала томик Гёте в зелёном переплёте и говорила, что немецкий язык создан для лошадей и философов, но не для поэзии.

— Вы не согласны? — спросила она меня, потому что я, должно быть, посмотрел.

— Я не читаю по-немецки, — сказал я.

— Как освежающе честно. Все остальные здесь лгут.

Она говорила ещё минут десять — о немецких книгах, о немецкой погоде, о немецких мужчинах, которые «не умеют носить сюртук». Я слушал и смотрел на её руки: она держала книгу так, будто книге повезло, что её держат. Продавец кивал. Я кивал. Она говорила.

Потом она спросила, откуда я. Я сказал: из Лидса. Она сказала: «Лидс. Это где-то на севере, верно? Там, кажется, делают шерсть». Я сказал, что да. Она сказала: «Как полезно». И улыбнулась так, будто сделала мне одолжение.

Мы разговорились. Вернее, она говорила, а я слушал. О поместье в Суррее, о покойном муже («славный человек, но без амбиций»), о лондонских салонах, где её «ценили за ум». Каждое предложение начиналось с «я» и заканчивалось оценкой кого-то другого. Я запомнил её лицо. Не красивое, а отточенное, как нож. И глаза, которые всё время искали, кого бы ещё отразить.

---

## Глава 3. Чашка не того цвета

*22 мая 1821 года. Гамбург, Нойер-Валь.*

Леди Уинтерборн снимала половину дома на Нойер-Валь, в квартале, где жили торговцы и вдовы с деньгами. Дом был высокий, с лепниной на фасаде — гирлянды из гипса, поблёкшие от дождя, — и тяжёлой дубовой дверью с латунным молотком в виде львиной головы. Я взялся за молоток, и он оказался холоднее, чем я ожидал. Дверь открыла служанка — худая девушка в сером платье и белом фартуке с накрахмаленными складками, которые торчали, как маленькие крылья. Она провела меня в прихожую, где пахло воском и сухими цветами. На стенах висели гравюры с видами Лондона в простых чёрных рамах, а на полу лежал ковёр с вытертым до основы узором. У зеркала в прихожей стояла ваза с сухими стеблями — не цветами, а именно стеблями, будто кто-то забыл их выбросить и решил, что так и надо.

Гостиная была обставлена так, чтобы все видели: у окна стоял клавесин с закрытой крышкой, на столике у камина — фарфоровые статуэтки пастушков с отбитыми пальцами, а над камином — портрет мужчины в парике, с длинным носом и усталыми глазами. На каминной полке лежали веер, перчатки и маленькая книжка в кожаном переплёте, которую, судя по закладке, никто не читал. В углу стояло кресло с высокой спинкой, и на нём лежала шаль, будто кто-то только что встал.

Леди Уинтерборн сидела у окна. На ней было домашнее платье из тёмно-синего муслина, кружевная косынка, сползавшая с плеч, и та самая брошь с чёрным камнем. Она пила чай из тонкой фарфоровой чашки с розовым ободком. Рядом на столике стоял чайник с витой ручкой и сахарница с серебряной ложкой.

Служанка принесла мне чай. Чашка была голубая, без ободка. Леди Уинтерборн посмотрела на неё и сказала очень спокойно:

— Грета, разве я не говорила, что для гостей — розовый сервиз?

— Простите, миледи. Розовая чашка треснула.

— Трещина — это не повод подавать гостю голубое.

Девушка покраснела. Я сказал, что мне всё равно.

— Вам всё равно, — повторила она. — Вот поэтому вы и не в моём кругу.

Она сказала это без злобы, скорее с любопытством, как человек, который впервые видит рыбу, которая не хочет летать. Потом она заговорила о благотворительности. Она жертвовала на приют для сирот. Говорила громко, чтобы слышали все. Перечисляла суммы, имена, добрые дела. Я слушал и думал: гордыня — это не уверенность. Это дыра, которую человек заливает чужим восхищением. Дыра не заливается. Восхищение вытекает. Человек требует ещё.

Я спросил, часто ли она бывает в приюте. Она сказала, что «оплачивает», а не «бывает». Что её дело — давать, а дело приюта — брать. Что «эти люди» не должны видеть её слишком часто, иначе перестанут ценить.

Перед уходом я спросил:

— Леди Уинтерборн, а вы когда-нибудь ошибаетесь?

Она замерла. На секунду в её глазах мелькнул страх — не гнев, не обида, именно страх, как у человека, который услышал скрип в пустом доме. Потом она засмеялась.

— Ошибаются те, кто действует наугад. Я не действую наугад.

— А если всё-таки?

— Тогда я исправлю. Без шума.

Я ушёл. На улице шёл дождь, булыжник блестел, как рыбья чешуя. Я поднял воротник пальто и подумал, что она исправляет не ошибки, а тех, кто их заметил. И ещё я подумал, что впервые за много дней мне было не всё равно.

---

## Глава 4. Записка в трактире

*30 мая 1821 года. Гамбург, набережная.*

Леди Уинтерборн уехала в Париж. Перед отъездом она оставила мне записку у вдовы Шульц. Бумага плотная, с тиснёным гербом — лев и лилия, — чернила чёрные, почерк острый, как игла. Вдова Шульц подала мне её с таким видом, будто делала одолжение, и сказала: «Англичанка. Красивая. Слишком красивая».

«Мистер Кроуфорд. Вы единственный человек в этом городе, с которым можно говорить, не повышая голоса. Жаль, что вы не в моём кругу. Вы могли бы многому научиться. А. У.»

Я прочитал три раза. Потом сжёг. Бумага горела быстро, и в комнате запахло воском и гарью. Я открыл окно, и ветер унёс пепел во двор, где сушилось бельё.

Я думал, что больше не встречу её. Ошибся. Вчера вечером я зашёл в трактир на набережной — «У мокрого якоря». Это дешёвое место: низкий потолок в тёмных балках, на полу опилки, чтобы не скользили ноги, столы дубовые, залитые пивом так, что к ним липнут локти. На стенах — сети, ржавые крюки и картинка с китом, у которого глаз был нарисован неправильно, слишком близко к пасти. Пахло пивом, рыбой и мокрой шерстью. За стойкой стоял трактирщик, человек с обвисшими усами и передником, заляпанным жиром, и вытирал кружки полотенцем, которое, казалось, было грязнее кружек.

Она сидела в углу, в тёмном платье, без броши, без пера, без свиты. Перед ней стоял стакан, к которому она не прикасалась. Она смотрела в стену.

Я подсел.

— Вы следите за мной?

— Нет. Я здесь живу. Это вы здесь не должны быть.

— Я уезжаю завтра. В Париж. Там мой круг.

— Вас ждут везде.

— Мой муж перед смертью сказал мне одну вещь. Он сказал: «Арабелла, ты никогда не ошибаешься. Это самое страшное, что может быть с человеком».

— Он был прав.

— Он был слаб. Но он был прав.

Она встала. Поправила платье. И снова стала леди Уинтерборн — спина прямая, подбородок вверх.

— Вы хороший человек, мистер Кроуфорд. Это меня раздражает.

Она ушла. Трактирщик спросил, не хочу ли я ещё эля. Я сказал, что хочу.

Я не помог ей. Я просто был рядом. Иногда этого достаточно. Иногда нет.

*5 июня 1821 года*

Сегодня пришло письмо из Парижа. Конверт был тонкий, с иностранной маркой, и пах духами — не её, а чужими, будто письмо долго лежало в чьём-то ящике.

«Мистер Кроуфорд. Я не умею просить прощения. Я никогда этого не делала. Но я хочу, чтобы вы знали: в трактире, когда вы сказали, что мой муж был прав, я впервые за много лет почувствовала, что меня видят. Не платье, не имя. Меня. Это было неприятно. Но честно. Я больше не буду говорить людям, что они ниже меня. По крайней мере, не сразу. А. У.»

Я положил письмо в дневник. Это не победа. Это трещина. Трещины — начало.

# ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗАВИСТЬ

## Глава 5. Почтовый двор в Ганновере

*12 июня 1821 года. Ганновер.*

Почтовая карета стоит на дворе за трактиром «У чёрного орла». Двор вымощен крупным булыжником, между камнями растёт трава, и по утрам она мокрая от росы, так что подошвы скользят. У коновязи топчутся лошади — гнедая и две серые в яблоках, — и пахнет навозом, кожей и дёгтем. Возле стены сложены мешки с овсом, на бочке сидит мальчишка-форейтор в куртке с чужого плеча и грызёт яблоко. Над воротами висит вывеска с чёрным орлом, у которого один глаз замазан краской, и орёл от этого выглядит удивлённым.

Карета тяжёлая, тёмно-синяя, с жёлтой полосой по борту и дверцей, которая открывается с таким скрипом, что кажется, будто у неё болит зуб. Внутри — четыре места, обитых вытертым сукном, сетка для вещей под потолком и кожаный ремень, за который держатся на ухабах. Окна маленькие, с толстыми стёклами, и через них всё видно немного искажённо, будто смотришь сквозь бутылочное донышко.

Внутри четверо: я, купец с женой и человек по фамилии Пибоди. Джонас Пибоди. Тот самый. Он меня не узнал. Или сделал вид.

Он был одет лучше, чем в Гамбурге: новый коричневый сюртук, серый жилет, сапоги с отворотом, начищенные до блеска. Но часы на цепочке — старые, потёртые. Он то и дело вынимал их, смотрел на циферблат и прятал обратно. Я насчитал: за первые полчаса — одиннадцать раз. За второй час — ещё четырнадцать. Он проверял время так, будто время было его должником.

Купец с женой сидели напротив. Купец — в тёмно-синем сюртуке и шейном платке, повязанном слишком туго, так что подбородок поднимался; на коленях у него лежала шляпа, которую он то и дело поглаживал, будто она была комнатной собачкой. Жена — в дорожном платье из коричневой шерсти, с пелериной и капором, из-под которого выбивались рыжеватые локоны; в руках она держала корзинку с крышкой, и из корзинки пахло хлебом и яблоками. Она улыбнулась мне, когда я сел, и сказала: «Долгая дорога, сэр». Я сказал: «Долгая». Купец сказал: «В Касселе будет ещё хуже, там дороги — как стиральная доска». Жена сказала: «Ганс, не ворчи». Он сказал: «Я не ворчу, я предупреждаю».

— Вы англичанин? — спросил Пибоди, когда карета тронулась.

— Да.

— Я тоже. Бирмингем. Вы знаете Бирмингем?

— Знаю, что это город.

— Это город, который меня не оценил.

Он сказал это так, будто город был человеком, который задолжал ему деньги и скрылся. Потом он заговорил о своём деле. Скобяные товары: гвозди, петли, замки, молотки. Он говорил о них с такой страстью, с какой обычно говорят о женщинах или о лошадях. Он хотел быть банкиром. Хотел быть тем, кого приглашают на обеды, а не тем, кто обслуживает обеды. Говорил о Джоне Хоупе, банкире из Амстердама, который «начал с ничего», так, будто Хоуп украл у него место под солнцем. Он перечислял: дом на Кейзерсграхт, карета, лакеи, «и всё это — с ничего!». Он произносил «с ничего» так, будто это было оскорбление.

Зависть — это не желание чужого. Это убеждение, что чужое досталось незаслуженно. Завистливый человек не хочет украсть. Он хочет, чтобы у другого отняли. Чтобы мир стал справедливым — в его пользу. Я слушал и думал: если бы у Пибоди отняли всё у Хоупа и отдали ему, он был бы счастлив ровно один день. Потом нашёл бы нового Хоупа.

— Вы женаты? — спросил он вдруг.

— Нет.

— И я нет. — Он сказал это с вызовом, будто я обвинил его. — Женщины не понимают. Они хотят, чтобы ты сидел дома. А я не могу сидеть дома. Я должен двигаться.

— Почему?

Он задумался. Впервые за поездку.

— Потому что если я остановлюсь, — сказал он, — я начну думать. А думать мне нельзя.

Я не спросил, почему. Он всё равно не ответил бы честно.

Карета катилась по дороге, которая шла между полями. Пшеница стояла по обе стороны, и ветер гнал по ней волны, светлые и тёмные, как по воде. Вдалеке виднелись крыши деревни, а над ними — дым, прямой, как палка. Купец заснул, уронив голову на грудь. Жена смотрела в окно и жевала яблоко, аккуратно, будто боялась испачкать капор. Пибоди вынул часы. Посмотрел. Спрятал.

— Что вы будете делать, когда разбогатеете? — спросил я.

Он задумался.

— Куплю дом. Большой. С каминами в каждой комнате. И часы. Новые. Лучше отцовских.

— А потом?

— Потом? Потом буду смотреть, как другие завидуют.

Он сказал это и засмеялся. Смех был короткий, как кашель.

К вечеру мы приехали в Ганновер. Город встретил нас колокольным звоном и запахом жареных каштанов. Карета остановилась у почтового двора, и мы вышли размяться. Пибоди сразу пошёл к смотрителю — спрашивать, нет ли попутного груза, который можно взять подешевле и продать подороже. Я остался у кареты. Купец с женой пошли в трактир пить кофе.

Я стоял и смотрел на Пибоди. Он разговаривал со смотрителем, размахивая руками, и смотритель — толстый человек в кожаном фартуке — слушал его с таким видом, будто ему рассказывали анекдот, который он уже слышал. Пибоди что-то доказывал. Смотритель кивал. Пибоди ушёл, и по его спине было видно, что он не получил того, что хотел.

Он вернулся ко мне.

— Эти люди не понимают, — сказал он. — Они думают, что торговля — это когда ты стоишь и ждёшь. А торговля — это когда ты идёшь и берёшь.

— Что брать?

— Своё, — сказал он. — То, что другие не видят.

---

## Глава 6. Гостиница «У почтового рога»

*14 июня 1821 года. Кассель.*

Кассель встретил нас дождём. Дождь был мелкий, но упрямый, и к вечеру мостовая превратилась в тёмное месиво, по которому колёса катили с чавканьем. Гостиница «У почтового рога» стояла на углу площади, трёхэтажная, с деревянным балконом, на котором сохли простыни; они висели неподвижно, потому что ветра не было, и казались белыми флагами капитуляции. Вывеска над дверью — олений рог, вырезанный из дерева и покрытый лаком — блестела от дождя.

В общем зале — низкий потолок в тёмных балках, длинные столы, скамьи, на стенах — оленьи рога, оловянные тарелки и гравюра с охотником, который целился в невидимого зверя. Пахло жареным гусем, табаком и мокрой одеждой. У очага сидела собака — чёрно-белая, с мокрой шерстью, — и смотрела на огонь так, будто понимала что-то, чего не понимали люди. Хозяин, человек с бакенбардами и передником, на котором было больше пятен, чем ткани, принёс нам пиво в оловянных кружках и сказал, что гусь будет через час.

Пибоди пил пиво и говорил о несправедливости мира. Я слушал и думал, что завидовать — это как носить камень в ботинке: не видно, но каждый шаг болит. Он говорил о Хоупе, о Бирмингеме, о людях, которые «родились с серебряной ложкой», и о том, что он «ничего ни у кого не просил». Он говорил, что ему просто нужно «немного удачи». Я спросил, что он будет делать, если удача придёт. Он сказал: «Схвачу за горло». Я не стал спрашивать, кого.

Утром я пошёл гулять. Дождь кончился, и город пах мокрым камнем и кофе. Улицы были узкие, дома — с высокими крышами и ставнями, выкрашенными в зелёный цвет. Я шёл без цели и наткнулся на лавку ювелира. Вывеска: «Г. Вайс». Витрина маленькая, в ней — серебряные ложки, броши, кольца на подушечках из синего бархата, и всё это покрыто тонким слоем пыли, будто вещи давно ждут покупателя. В углу витрины стояли часы с маятником в виде солнца, и маятник не двигался.

Хозяин, герр Вайс, был старик с руками в мозолях и глазами, которые смотрели сквозь вещь. На нём был серый рабочий фартук поверх тёмного сюртука, а на носу — очки в железной оправе, одно стёклышко треснуло. Он стоял за прилавком и полировал кольцо тряпочкой, и движения у него были медленные, как у человека, который никуда не спешит и знает, что всё равно не успеет.

Я положил на прилавок материнскую брошь — серебро с гранатом. Брошь была недорогая, но красивая: камень тёмно-красный, как вино в глубине бутылки, и оправа в виде двух переплетённых листьев. Он долго вертел её. Потом сказал:

— Я не могу её купить.

— Почему?

— Потому что она ваша. А я не покупаю вещи, которые люди продают от отчаяния.

Я сказал, что мне нужны деньги. Он сказал, что деньги приходят и уходят, а память остаётся. Я сказал, что память не накормит. Он сказал: «Вас накормит кто-нибудь другой. А память — только вы сами». Я не понял тогда, что он имел в виду. Теперь понимаю.

Он пригласил меня наверх. Дом был маленький, чистый, без зеркал. Ни одного. Я заметил сразу. В комнате — стол, два стула, кровать под клетчатым одеялом, на полке — чашки и книга в кожаном переплёте. На стене — гравюра с видом Майнца, и на гравюре была нарисована церковь с высоким шпилем. Пахло воском и сухими травами.

— Почему нет зеркал?

— Вы первый, кто спросил. Остальные не замечают. Это хороший знак.

Он рассказал о брате Клаусе. Тот был ювелиром лучше. Клиенты шли к Клаусу. Вайс говорил себе, что это неважно. Но каждый раз, когда видел работу брата — кольцо с такой тонкой резьбой, что казалось кружевом, — внутри что-то сжималось.

— Я не хотел ему зла, — сказал Вайс. — Я хотел, чтобы он перестал быть лучше меня. Это не одно и то же. Но почти.

В 1815 году Клаус умер от тифа. Вайс ждал облегчения. Не дождался. Он убрал зеркала, потому что не мог смотреть себе в глаза. Он сказал это спокойно, как говорят о погоде.

Я вернулся в гостиницу. Пибоди сидел за столом и считал монеты, выкладывая их столбиками. Столбики были ровные, как маленькие башни.

— Вы знаете, что самое обидное? — сказал он. — Не то, что у них больше. А то, что они даже не стараются.

— Вы стараетесь. Но стараетесь не для себя. Вы стараетесь против них.

Он посмотрел на меня. Потом на часы. Потом опять на меня.

— Вы говорите как мой отец. Он тоже был неудачником.

Он сгрёб монеты в кошель, затянул шнурок и ушёл спать. Я остался сидеть у очага. Собака посмотрела на меня и вздохнула.

---

## Глава 7. Письмо из Франкфурта

*16 июня 1821 года. Франкфурт.*

Франкфурт встретил нас широкой улицей Цайль, где витрины лоснились от солнца, а мостовая пахла кофе и свежими булками. Дома здесь были высокие, в три и четыре этажа, с черепичными крышами и окнами, заставленными горшками с геранью. Над дверями лавок висели золочёные вывески: перчатки, часы, шёлковые ленты, книги. По улице катили экипажи, и колёса стучали по камню так, будто кто-то выбивал дробь. На углу стоял человек с тележкой, на которой лежали апельсины, и кричал так, будто его резали.

Пибоди вышел из кареты первым. Он поправил коричневый сюртук, снял с плеча невидимую пылинку и надел шляпу — чёрную, с высокой тульей, слишком новую для его лица. Сапоги с отворотами блестели, но на левом каблуке уже была царапина. Он посмотрел на улицу так, как смотрят на чужой обед: с голодом и обидой.

— Здесь можно делать деньги, — сказал он. — Но эти люди не умеют. Они сидят в лавках и ждут. А надо идти. Надо брать.

— Что брать? — спросил я.

— Своё, — сказал он. — То, что другие не видят.

Он снял комнату в гостинице «У золотого петуха» — тёмной, с дубовыми панелями и запахом жареного лука. Я остался в дешёвом пансионе у реки, где окно выходило на Майн. Вода в реке была серо-зелёная, по ней тянулись баржи с сеном и бочками, и чайки садились на перила моста, как на насест. В комнате пахло сыростью и старым деревом; на столе стоял кувшин с водой, а на стене висела картинка с видом франкфуртской ратуши, выцветшая до голубизны.

Перед уходом Пибоди сказал:

— Вы хороший человек, Кроуфорд. Но хорошие люди не добиваются успеха.

— Я запомню.

Он ушёл быстро, как будто боялся, что кто-то догонит. Я смотрел ему вслед: коричневый сюртук, новая шляпа, старые часы на цепочке. Он шёл, выпрямив спину, и всё равно казался меньше, чем хотел казаться.

Я не знал, что с ним будет. Узнал через год. В Лондоне, в конторе, мне передали письмо. Оно шло через Гамбург, Париж и Дувр — конверт был мятый, с пятнами, будто его долго носили в кармане. Почерк неровный, как будто человек писал на колене. Бумага была дешёвая, серая, и чернила расплылись в двух местах, будто на письмо капнули водой. Или чем-то ещё.

«Мистер Кроуфорд. Вы, наверное, думали, что я забыл. Я не забыл. Я во Франкфурте прогорел. Не сразу. Сначала купил слишком много товара. Потом продал слишком дёшево. Потом занял у человека, который не прощает. Теперь я работаю клерком у того самого Хоупа. Я считаю чужие деньги. И знаете что? Я не завидую. Я устал завидовать. Это как таскать воду в решете. Я не стал лучше. Но я перестал считать чужие успехи своими поражениями. Дж. П.»

Я положил письмо в дневник. Зависть — это приговор. Пибоди вынес приговор другому, но привёл его в исполнение над собой. Он начал это понимать. Это больше, чем я ожидал.

Внизу письма была приписка, мелкая, будто он добавил её потом:

«P. S. Я купил новые часы. Но всё равно смотрю на старые. Не знаю почему. Наверное, потому что они отцовские».

---

## Глава 8. Трактир «У трёх королей»

*20 июля 1821 года. Базель.*

Швейцария — страна, где горы смотрят на тебя сверху вниз. Базель встретил меня дождём и запахом мокрого камня. Улицы здесь крутые, вымощенные крупным булыжником, дома с черепичными крышами и ставнями, выкрашенными в тёмно-красный цвет. Над городом висит серая пелена, и дождь шумит так, что слышно с любого переулка. Вода в реке быстрая, мутная, и по ней тянутся плоты с лесом; на плотах стоят люди с шестами, и их фигуры кажутся маленькими, как булавки.

Я остановился в трактире «У трёх королей»: тёмные балки под потолком, оловянные кружки на полках, на стенах — рога, старые карты и гравюра с тремя королями в горностаевых мантиях. У одного из королей на гравюре не хватало глаза — кто-то выколол его ножом. Пахло жареным мясом, квашеной капустой и сыростью. Хозяин, человек с обвисшими усами и передником, заляпанным жиром, поставил передо мной миску супа и кружку пива. Суп был горячий, с крупными кусками картофеля и моркови, и я обжёг язык.

За столом у окна сидел человек в английской форме. Капитан Рори Макрей. Шотландец. Служил в 42-м полку, воевал при Ватерлоо. Вышел в отставку «по ранению». Рана была не в теле.

Он был широкоплеч, с обветренным лицом и рыжеватыми бакенбардами. На нём был тёмно-синий мундир без знаков различия — сукно вытерлось на локтях, воротник стоял торчком, — клетчатый жилет с роговыми пуговицами и тяжёлые сапоги, на которых засохла грязь. Он пил, но не пьянел. Стакан держал ровно, не расплёскивая.

— Вы англичанин? — спросил он.

— Да.

— Сочувствую.

Он сказал это без улыбки. Я сел напротив. За окном дождь стучал по стеклу, и по улице шёл человек, накрывшийся мешком.

— Вы давно в Базеле? — спросил я.

— Три дня. Или четыре. Я не считаю.

Он рассказал о Ватерлоо. Не о битве — о том, что было после. Он искал среди убитых брата. Нашёл. Брат лежал лицом в грязи. Макрей перевернул его и увидел, что лицо не тронуто. Только глаза открыты.

— Я не плакал, — сказал он. — Я не мог. Я просто стоял и смотрел. А потом пошёл дальше.

— Куда?

— Куда угодно. Я до сих пор иду.

Гнев — это не вспышка. Это то, что остаётся после вспышки. Макрей говорил тихо, но в голосе была тяжесть, от которой стены, казалось, давили на нас. Я допил пиво и понял, что останусь здесь ещё на день.

Он рассказал о жене. Её звали Мэри. Она умерла в 1817 году. Родила мёртвого ребёнка и не выжила сама. Макрей не был на похоронах. Был в Лондоне. Пил в таверне, где пахло пивом и мокрой псиной, и играл в карты с людьми, чьих имён не помнил.

— Друзья сказали, что мне нужно отвлечься, — сказал он. — Я отвлёкся. На три года.

— Вы вернулись?

— Вернулся. К пустому дому. К соседям, которые говорили: «Капитан, мы соболезнуем». Я ненавидел их за это.

— За что?

— За то, что они были живы. За то, что у них были жёны. За то, что они могли соболезновать, а я не мог.

Он замолчал. Потом сказал:

— Я знаю, что это неправильно. Но когда я вижу счастливого человека, у меня внутри что-то ломается. Я хочу, чтобы он перестал быть счастливым. Не потому, что я злой. Потому что я не могу.

Я посмотрел на его руки. Пальцы у него были длинные, но сжатые в кулак. Он держал себя, как держат поводья: слишком крепко.

— Капитан, — сказал я. — А вы пробовали просто сидеть и не делать ничего?

— Я и так ничего не делаю. Уже четыре года.

— Нет. Вы всё время что-то делаете. Вы держите оборону. Даже когда сидите.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. Потом засмеялся. Смех был короткий и сухой, как кашель.

— Вы странный человек, Кроуфорд, — сказал он. — Я вас не понимаю. Но вы слушаете. Это редкость.

# ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ГНЕВ

## Глава 9. Дичь и правда

*22 июля 1821 года. Базель, трактир «У трёх королей».*

Утро выдалось серое, но без дождя. Я проснулся от того, что в окно стучал ветер, — ставни хлопали, и в щели тянуло холодом. Комната моя была на втором этаже, над кухней, и снизу пахло жареным салом и луком. Я оделся — рубашка была сыроватая, потому что сушить её было негде, — и спустился в общий зал.

Зал был почти пуст. Только у очага сидел старик в войлочной шляпе и чинил сеть, да за стойкой хозяин, человек с обвисшими усами и передником, заляпанным жиром, протирал кружки. Оловянные кружки стояли на полке рядами, и когда он ставил одну на место, они звенели, как колокольчики. На стенах висели рога, старые карты и гравюра с тремя королями; у одного короля не хватало глаза — кто-то выколол его ножом. Пахло кислой капустой, дымом и мокрой шерстью.

Макрей уже сидел за столом у окна. Перед ним стояла тарелка с хлебом и сыром, к которым он не прикасался, и кружка пива, к которой он прикасался чаще, чем следовало. На нём был тот же синий мундир, но жилет он снял, и рубашка под мундиром была серой, с пятном на воротнике.

Я сел напротив. Он кивнул, не поднимая глаз.

Хозяин принёс мне кофе — жидкий, тёмный, с запахом цикория. Я взял чашку и обжёг пальцы.

В этот момент в зал вошёл человек в кожаном фартуке, с корзиной, из которой торчали перья. Он подошёл к стойке и сказал хозяину:

— Сегодня дичи нет. Заяц ушёл. Утки не летят.

Хозяин вздохнул и развёл руками. Мужчина ушёл.

Макрей поставил кружку. Медленно. Так, что дерево стола скрипнуло.

— Что он сказал? — спросил он.

— Что дичи нет, — сказал я.

— Я слышал, что он сказал, — сказал Макрей. — Я спрашиваю, что он сказал.

Он встал. Подошёл к стойке. Я видел, как хозяин побледнел — не сразу, а постепенно, будто кровь отливала от лица медленно, как вода из ванны.

— Вы уверены? — спросил Макрей очень спокойно.

— Я… я поищу, капитан, — сказал хозяин. — Может, что-нибудь осталось.

Он ушёл в кладовую и вернулся с зайцем. Заяц был тощий, но настоящий. Макрей посмотрел на него, кивнул и вернулся за стол.

— Я не люблю, когда мне врут, — сказал он.

— Он не врал, — сказал я. — У него действительно не было дичи.

— Он сказал это слишком быстро. Быстро — значит, не подумав. Не подумав — значит, не уважая.

— Или значит, что он испугался, — сказал я. — Вы сидите здесь четвёртый день и пьёте. Люди боятся пьяных.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Я не пьян.

— Я знаю, — сказал я. — Но они этого не знают.

Он замолчал. Взял хлеб. Отломил кусок. Положил обратно.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Они боятся. И я их понимаю. Я бы тоже боялся.

Он рассказал о жене. Её звали Мэри. Она умерла в 1817 году. Родила мёртвого ребёнка и не выжила сама. Макрей не был на похоронах. Был в Лондоне. Пил в таверне, где пахло пивом и мокрой псиной, и играл в карты с людьми, чьих имён не помнил.

— Друзья сказали, что мне нужно отвлечься, — сказал он. — Я отвлёкся. На три года.

— Вы вернулись?

— Вернулся. К пустому дому. К соседям, которые говорили: «Капитан, мы соболезнуем». Я ненавидел их за это.

— За что?

— За то, что они были живы. За то, что у них были жёны. За то, что они могли соболезновать, а я не мог.

Он замолчал. Потом сказал:

— Я знаю, что это неправильно. Но когда я вижу счастливого человека, у меня внутри что-то ломается. Я хочу, чтобы он перестал быть счастливым. Не потому, что я злой. Потому что я не могу.

Я посмотрел на его руки. Пальцы у него были длинные, но сжатые в кулак. Он держал себя, как держат поводья: слишком крепко.

— Капитан, — сказал я. — А вы пробовали просто сидеть и не делать ничего?

— Я и так ничего не делаю. Уже четыре года.

— Нет. Вы всё время что-то делаете. Вы держите оборону. Даже когда сидите.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. Потом засмеялся. Смех был короткий и сухой, как кашель.

— Вы странный человек, Кроуфорд, — сказал он. — Я вас не понимаю. Но вы слушаете. Это редкость.

Он встал и вышел из-за стола. У двери обернулся.

— Завтра я уезжаю в Люцерн. Если хотите, поедем вместе. Мне надоело пить одному.

---

## Глава 10. Озеро в Люцерне

*10 августа 1821 года. Люцерн.*

Люцерн стоит на берегу озера, и вода в нём такая гладкая, что горы отражаются в ней вверх ногами. Мы приехали туда вдвоём с Макреем — на почтовой карете, которая тащилась по дороге вдоль реки, и всю дорогу он молчал, глядя в окно. На нём был тот же синий мундир, но без жилета, и рубашка с расстёгнутым воротом; сапоги он снял и поставил на пол, и они стояли между нами, как третий пассажир.

Люцерн — город с деревянными мостами и фресками на фасадах. Дома здесь высокие, с островерхими крышами, и на стенах нарисованы сцены из Библии: Адам и Ева в саду, Ной с голубем, Моисей с посохом. Краски выцвели, но ещё видны. На набережной — каштаны, под ними скамейки, и на одной из них сидел Макрей. Я подошёл и сел рядом.

С озера тянуло холодом. По воде шла лодка с белым парусом, и парус казался бумажным. На другом берегу виднелись горы, и снег на вершинах был розовый от заката.

— Вы меня преследуете, — сказал он.

— Нет. Я ищу одного человека.

— Все кого-то ищут. Я ищу покой. Пока не нахожу.

Он вынул медальон — овальный, серебряный, с потёртой крышкой. Внутри была миниатюра: женщина с мягкими глазами и светлыми волосами, в платье с высоким воротом. На обороте медальона была выгравирована надпись: «Мэри, 1812».

— Её звали Мэри. Она любила ирландские песни. Я не любил. Теперь слушаю каждый день.

— Это признание.

— Это привычка. Признание — когда перестаёшь злиться на живых.

Он закрыл медальон.

— Я не знаю, как перестать.

— Я тоже не знаю, — сказал я. — Но знаю, что огонь можно потушить. Не сразу. Водой. Временем. Или слезами, которые человек не хотел проливать.

Он посмотрел на озеро.

— Я поеду в Эдинбург. В таверну «У семи сестёр». Попробую.

— Что попробуете?

— Не знаю. Может, просто сяду и буду сидеть. Без стакана.

Он встал, сунул медальон в карман и пошёл по набережной. Спина у него была прямая, но шаг тяжёлый, как будто он всё ещё нёс на плечах то поле.

Я остался сидеть на скамейке. Солнце село, и вода стала тёмной, как чернила. Я думал о том, что гнев — это не огонь, который горит, а угли, которые тлеют. Их не видно, но они жгут изнутри.

---

## Глава 11. Пансион мадам Фурнье

*25 августа 1821 года. Интерлакен.*

Интерлакен — деревня, зажатая между двумя озёрами и стеной гор. Дома здесь деревянные, с широкими крышами и балконами, на которых висят горшки с геранью. Воздух чистый, как стекло, и пахнет скошенной травой и коровьим молоком. На улице то и дело встречаются люди с палками и рюкзаками: они идут в горы и возвращаются к вечеру, красные и довольные. Коровы с колокольчиками пасутся на склонах, и колокольчики звенят так, что кажется, будто воздух полон стекла.

Я остановился в пансионе мадам Фурнье: три комнаты на втором этаже, скрипучие полы, на завтрак — хлеб и жидкий кофе. Мадам Фурнье — женщина в чёрном платье и переднике, с ключами на поясе, которые звенят, когда она ходит. Она показала мне комнату: кровать под клетчатым одеялом, умывальник с треснувшим тазом, окно во двор, где сушилось бельё. На стене висела картинка с видом гор, и на ней был нарисован водопад, который, судя по пыли, никто не рассматривал лет двадцать.

В гостиной на кушетке лежал лорд Огастес Фезерстоун. Младший сын герцога. Титул есть, денег нет, занятий нет, будущего нет. На нём был домашний халат из бледно-голубого шёлка с вышитыми цветами, кремовые панталоны и шёлковый платок, повязанный небрежно, так что узел съехал набок. На ногах — туфли без задников, на подошве которых виднелась бахрома. Рядом стояла чашка чая, к которой он не прикасался. Чай остыл, и на поверхности плавала плёнка. На столике рядом лежала книга в коричневом переплёте, закрытая, с закладкой из синей ленты на первой странице.

— Вы англичанин? — спросил он, не поворачивая головы.

— Да.

— Прекрасно. Здесь все говорят по-французски. Я устал от французского.

— Вы не любите французский?

— Я не люблю усилие, которое требуется, чтобы его понимать.

Он был красив той ленивой, мягкой красотой, которая не требует усилий. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие губы. Он выглядел как человек, которого всю жизнь любили, не спрашивая, за что.

— Чем вы занимаетесь? — спросил я.

— Ничем. Это моё призвание.

Я сел напротив. Он посмотрел на меня, как на муху, которая слишком долго летает.

— Вы хотите меня спасти?

— Нет.

— Почему?

— Потому что спасение требует усилий. А вы их не любите.

Он засмеялся. Впервые.

Я провёл с ним два дня. Он не выходил из пансиона. Говорил, что на улице «слишком много воздуха». Горы «утомляют». Люди «требуют внимания». В гостиной пахло остывшим чаем и пылью, на столе лежали старые газеты, которые он не читал.

— Вы не скучаете? — спросил я.

— Скука — для тех, кто не умеет быть один.

— А вы умеете?

— Я умею ничего не делать. Это не то же самое, но работает.

Я не поверил. Я видел, как он смотрит в окно, когда думает, что его не видят. Он смотрел на людей, которые шли в горы — с палками, в грубых башмаках, с рюкзаками на плечах. На людей, которые смеялись. На людей, которые жили.

Я принёс ему книгу из библиотеки — томик в коричневом переплёте, с золотым тиснением на корешке и закладкой из синей ленты. Он взял, открыл, прочитал первую страницу. Закрыл.

— Скучно.

— Вы прочитали только одну.

— Этого достаточно.

— Лорд Фезерстоун, почему вы здесь?

— Врачи. Говорят, горный воздух полезен.

— Для чего?

— Для здоровья.

— А что с вашим здоровьем?

Он посмотрел на меня. Впервые — прямо.

— Я не знаю. Я никогда не проверял.

Он сказал это с усмешкой, но глаза были серьёзные. Я понял: он боится не усилий. Он боится, что если начнёт, то обнаружит, что ничего не умеет. Лень — это щит. Щит от собственного страха.

— А если вы попробуете? — сказал я. — Просто попробуете. Одну страницу в день.

— Зачем?

— Затем, что через месяц вы прочитаете тридцать страниц. А через год — книгу.

Он посмотрел на книгу. Потом на меня. Потом опять на книгу.

— Вы упрямы, Кроуфорд.

— Я просто не люблю, когда щит принимают за философию.

Он не обиделся. Он задумался.

---

## Глава 12. Книга на первой странице

*18 сентября 1821 года. Женева.*

Женева стоит на берегу, где вода в озере такая прозрачная, что видно дно. На набережной — кафе с плетёными стульями и мраморными столиками, и в одном из них сидел Фезерстоун. На нём был светло-серый сюртук, белый жилет и галстук, завязанный слишком свободно. Рядом лежала та самая книга. Он её не прочитал. Но привёз.

— Вы не дочитали, — сказал я.

— Нет. Но я её вожу с собой. Это прогресс.

Я сел. Официант в белом фартуке принёс мне шоколад в высокой чашке. По озеру шла лодка с белым парусом, и парус хлопал на ветру, как простыня.

— Почему вы не читаете?

— Потому что если прочитаю, придётся что-то делать. А я не хочу.

— Почему?

Он посмотрел на озеро.

— Мой отец был герцогом. Вставал в пять утра. Работал до ночи. Умер в шестьдесят от удара. Земли перешли к брату. Люди забыли отца через год. Дела пошли прахом.

— И вы решили не работать.

— Я решил, что работа не имеет смысла. Это не лень. Это философия.

— Это лень. Философия требует усилий. Лень — нет.

Он засмеялся.

— Вы грубы, Кроуфорд. Мне это нравится.

Утром он пришёл ко мне в семь утра. В халате, но уже с сапогами.

— Я хочу подняться на гору.

— На какую?

— На любую.

Мы поднялись на холм за городом. Тропа была каменистая, между камнями росла трава, пахло соснами и землёй. Это был не подвиг. Но для него — больше, чем за год. На вершине он сел на траву.

— Я устал.

— Это хорошо.

— Почему?

— Усталость — доказательство. Доказательство того, что вы что-то делали.

Он посмотрел на озеро, на город, на горы.

— Красиво. Я не замечал.

— Вы не смотрели.

Он замолчал. Потом сказал:

— Я попробую. Не сразу. Но попробую.

Он вынул из кармана книгу. Открыл. Прочитал первую страницу. Потом вторую. Я не мешал.

Через час он закрыл книгу и сказал:

— Знаете, что странно? Я думал, что чтение — это работа. А это не работа. Это разговор. Просто собеседник молчит, пока ты не перевернёшь страницу.

Он улыбнулся. Впервые — не лениво, а по-настоящему.

# ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ЖАДНОСТЬ

## Глава 13. Контора мадам Дюваль

*5 октября 1821 года. Лион.*

Лион — город шёлка и денег. Улицы здесь узкие, вымощенные тёмным камнем, который после дождя блестит, как смазанный маслом. Дома высокие, в четыре и пять этажей, с длинными окнами и чугунными балконами, на которых стоят горшки с плющом. В воздухе пахнет краской, пылью и деньгами — странный запах, который я потом узнавал в любом торговом городе. По мостовой катят тележки с рулонами ткани, и ткань блестит на солнце, как вода. Возчики в кожаных фартуках кричат на лошадей, лошади фыркают, и пар от их дыхания стоит в холодном воздухе, как дым.

Над рекой висит мост, и по нему идут люди в рабочих фартуках и торговцы в сюртуках. Под мостом вода тёмная, с масляными пятнами, и в ней отражаются дома — кривые, как в плохом зеркале. На набережной сидят рыбаки с удочками, хотя рыбы в этой реке, наверное, давно нет.

Я приехал в Лион, потому что слышал, что здесь можно найти работу. Сто восемьдесят фунтов таяли быстрее, чем я думал: дорога, постоялые дворы, еда, новая подошва к сапогам. Я снял комнату в дешёвом пансионе на улице Сен-Жан — крошечную, с окном на стену соседнего дома. В комнате пахло сыростью и старым деревом; кровать была короткая, так что ноги упирались в спинку, а на столе стоял кувшин с треснувшим горлышком.

В конторе торговца шёлком я встретил мадам Клеманс Дюваль. Контора была на втором этаже дома на улице Мерсьер, и чтобы попасть в неё, нужно было подняться по тёмной лестнице с перилами, отполированными ладонями до блеска. На двери висела табличка: «К. Дюваль. Шёлк. Оптом и в розницу». Буквы были вырезаны аккуратно, без завитушек.

Внутри контора была маленькая, но обставленная так, чтобы всё было под рукой: два стола, шкаф с папками, сейф в углу, на стене — карта торговых путей с линиями, нарисованными красными чернилами, и полка с образцами тканей. Образцы лежали стопками, перевязанные лентами, и на каждом была бирка с ценой. На подоконнике стоял горшок с геранью, но цветы были сухие.

Мадам Дюваль сидела за столом. На ней было строгое чёрное платье с высоким воротом, серая шерстяная шаль и брошь из чёрного янтаря. Волосы собраны, руки в перчатках — лайковых, серых, с прорезями на пальцах, чтобы удобнее было писать. Перед ней лежала книга счетов, открытая на середине, и она водила пальцем по строчкам, как будто читала молитву.

— Вы ищете работу? — спросила она, не поднимая головы.

— Да.

— У меня есть. Но плачу мало.

Она назвала сумму. Половина того, что я ожидал.

— Это мало.

— Это больше, чем ничего.

Я согласился. Мне нужны были деньги.

Мадам Дюваль проверяла каждую цифру. Каждую запятую. Она не доверяла никому — ни мне, ни своим клеркам, ни, кажется, самой себе. Когда я писал письма, она стояла у меня за спиной и смотрела, как я вывожу буквы. Когда я считал, она пересчитывала за мной.

— Здесь должно быть шестьдесят, а не пятьдесят девять, — сказала она однажды.

— На один франк.

— Мелочи складываются. Один франк в день — триста шестьдесят пять в год. За десять лет — три тысячи шестьсот пятьдесят. Вы хотите подарить кому-то три тысячи?

— Нет.

— Тогда будьте внимательны.

Жадность — это не любовь к деньгам. Это страх. Страх, что если отпустишь хоть один франк, потеряешь всё. Мадам Дюваль не была богата. Она была напугана. И чем больше считала, тем сильнее боялась.

— Мадам, — спросил я однажды, — а вы когда-нибудь покупали что-то просто так? Без счёта?

Она посмотрела на меня, как на человека, который спросил, зачем нужна голова.

— Просто так — это для тех, у кого есть запас, — сказала она. — У меня запаса нет.

— У вас есть сейф.

— Сейф — это не запас. Это доказательство, что я не должна бояться. Но я всё равно боюсь.

Она сказала это спокойно, как говорят о погоде. Потом вернулась к счетам.

Я проработал у неё неделю. За это время я узнал, что она вдова. Муж её, торговец шёлком, умер пять лет назад, и она взяла дело в свои руки — и вела его лучше, чем он. Она знала цены на шёлк в Париже, Лондоне и Милане, знала, какие ткани будут в моде весной, знала, кому можно доверять, а кому нет.

— Я никогда не ошибаюсь, — сказала она однажды. — Я проверяю всё дважды.

— А людей вы тоже проверяете дважды?

— Людей — трижды.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкая, как трещина на стекле.

---

## Глава 14. Вдова у двери

*12 октября 1821 года. Лион.*

Сегодня я видел, как мадам Дюваль отказала в помощи. К ней пришла женщина — вдова рабочего, у которой умер муж. Женщина была в выцветшем синем платье и старом платке, в деревянных башмаках, и держала за руку мальчика лет пяти в курточке не по размеру, с рукавами, подвёрнутыми трижды. На ногах у мальчика были ботинки, которые, судя по всему, достались ему от старшего брата, потому что левый был больше правого.

Они стояли в дверях конторы. Женщина говорила тихо, но я слышал каждое слово, потому что в конторе было тихо — только часы на стене тикали.

— Мадам, — сказала женщина. — Мой муж работал на фабрике. Он умер. Мне нужны деньги на похороны. Я верну.

Мадам Дюваль посмотрела на неё поверх книги счетов.

— У меня нет денег для всех, — сказала она.

— Но у вас есть деньги.

— У меня есть деньги для дела. Дело — это жизнь. Похороны — это смерть. Я не плачу за смерть.

Женщина заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Мальчик смотрел на мать, потом на мадам Дюваль, потом опять на мать.

— Мадам, — сказала женщина. — Я не прошу много. Только на гроб.

— Я не занимаюсь благотворительностью, — сказала мадам Дюваль. — Я занимаюсь делом.

Женщина ушла. Мальчик обернулся у двери. Я видел его лицо. И лицо мадам Дюваль. Оно было спокойным. Слишком спокойным.

Я спросил:

— Почему вы такая?

— Я не такая. Я осторожная.

— Это одно и то же?

— Нет. Осторожность — защита. Жадность — нападение. Я не нападаю. Я защищаюсь.

— От кого?

— От людей, которые хотят взять моё.

— Кто хочет взять ваше?

Она замолчала. Потом сказала:

— Мой муж перед смертью сказал: «Клеманс, ты никогда не будешь голодной». Он думал, что это комплимент. Я думала, что это приговор.

— Почему?

— Потому что он был прав. Я никогда не буду голодной. Но я всегда буду голодной. Всегда буду бояться, что еда кончится.

Я посмотрел на сейф в углу. Он был чёрный, тяжёлый, с латунной ручкой. Мадам Дюваль стояла рядом с ним, и её рука лежала на крышке, как на плече ребёнка.

— Мадам, — сказал я. — Сейф не защищает от страха. Он его хранит.

Она не ответила. Но руку с крышки убрала.

Вечером я не мог уснуть. Я лежал в своей комнате на улице Сен-Жан и смотрел в потолок, на котором играли тени от уличного фонаря. Я думал о мальчике в курточке не по размеру. О его ботинках, которые были разного размера. О том, что мадам Дюваль, наверное, права: если она начнёт давать всем, кто просит, она разорится. Но я думал и о том, что она не разорится, если даст одному. Одному мальчику. На гроб для его отца.

Я не знал, что делать. Я не мог её заставить. Я не мог её переубедить. Я мог только сказать то, что сказал. И надеяться, что это что-то изменит.

---

## Глава 15. Письмо из Авиньона

*25 октября 1821 года. Авиньон.*

Авиньон — город с каменными стенами и узкими переулками, где ветер гоняет пыль и сухие листья. Я приехал сюда на дилижансе, который тащился по дороге вдоль Роны, и всю дорогу смотрел на реку — широкую, мутную, с островками, на которых стояли деревья. На берегу сидели рыбаки с удочками, и их тени были длинными, как палки.

Я снял комнату в доме у моста, с окном на реку. В комнате пахло сухой травой и старым деревом; на столе стоял кувшин с водой, а на стене висела картинка с видом папского дворца — огромного здания с башнями, которое казалось больше, чем город вокруг. Кровать была узкая, с одеялом, вытертым до основы, и подушка пахла лавандой.

Я ушёл от мадам Дюваль. Она не заплатила за последнюю неделю. Сказала, что я «не отработал достаточно». Я не стал спорить.

Перед уходом я сказал:

— Мадам, вы считаете всё. Но не считаете себя. Сколько вы стоите?

— Больше, чем вы думаете.

— Я не о деньгах.

Она не ответила. Но её рука дрогнула.

В Авиньоне я получил письмо. Оно ждало меня на почте — конверт из тонкой бумаги, с адресом, написанным ровным почерком. Чернила были экономные, но чёткие. Я узнал почерк: так пишут люди, которые привыкли считать буквы так же, как монеты.

«Мистер Кроуфорд. Я не спала три ночи после вашего ухода. Я думала о том, что вы сказали. Я всегда считала. Но никогда не считала, сколько я отдала. Я отдала мужа — он умер. Молодость — прошла. Доверие — украли. Я думала, что если буду считать, то не потеряю больше. Но я теряю каждый день. Людей. Себя. Я не знаю, как перестать считать. Но я попробую. К. Д.»

Я положил письмо в дневник. Жадность — это счёт, который человек ведёт против всего мира. Иногда достаточно спросить, сколько он уже заплатил.

Вечером я вышел на мост. Вода под ним была тёмная, и в ней отражались фонари. Я подумал, что мадам Дюваль, наверное, сейчас сидит в конторе и считает. Но, может быть, впервые считает не чужие долги, а свои.

Через неделю я получил второе письмо. В нём была приписка:

«P. S. Я дала той женщине деньги. На гроб. Она не вернула. Я не просила. К. Д.»

Я улыбнулся. Это была маленькая победа. Но она была.

---

## Глава 16. Ужин на троих

*10 ноября 1821 года. Марсель.*

Марсель пахнет рыбой, чесноком и деньгами. В порту кричат чайки, матросы в полосатых рубахах катят бочки, торговки в пёстрых платках продают мидии из вёдер. Над водой висит белая дымка, и мачты качаются, как лес без листьев. Улицы узкие, с глухими стенами и ставнями, выкрашенными в синий и зелёный. На дверях висят венки из сушёных водорослей — от сглаза, как сказала мне хозяйка гостиницы.

Я остановился в дешёвой гостинице у порта — «У старого порта». Это было трёхэтажное здание с облупившейся жёлтой краской и вывеской, на которой был нарисован корабль с одним парусом. В общем зале стояли длинные столы, на стенах висели сети и клетки с птицами, а в углу сидел попугай, который время от времени кричал: «Счёт! Счёт!»

В соседней комнате жил человек, который каждую ночь заказывал ужин на троих.

Сэр Тобиас Грабб был толст, красен и всегда голоден. На нём был бутылочно-зелёный сюртук, слишком тесный в талии, и жилет с золотыми пуговицами, которые, казалось, вот-вот отлетят. Шея у него была обмотана белым платком, а на столе рядом лежала салфетка, заткнутая за воротник. Он ел всё: рыбу, мясо, хлеб, сыр, фрукты, пирожные. И запивал всё вином, которое заказывал кувшинами.

— Вы англичанин? — спросил он.

— Да.

— Прекрасно. Здесь никто не умеет готовить. Я ем, но не получаю удовольствия.

— Вы любите еду?

— Я не люблю еду. Я люблю момент, когда ещё не начал есть. В этот момент всё возможно. Когда начинаю — возможности кончаются.

Чревоугодие — это не обжорство. Это попытка заполнить пустоту. Грабб был пуст. Он не знал, чем заполнить. Заполнял едой.

— А что вы делаете, когда не едите? — спросил я.

— Жду, — сказал он. — Жду следующего ужина.

— И всё?

— И всё. А что ещё делать?

— Не знаю. Читать. Гулять. Говорить с людьми.

— Говорить с людьми — это тоже еда, — сказал он. — Только вместо хлеба — слова.

Он засмеялся. Смех был густой, как сироп.

Каждый вечер он заказывал ужин и приглашал меня. Я соглашался, потому что не хотел есть один. В зале гостиницы пахло жареной рыбой и вином; на столах стояли оловянные тарелки, а над стойкой висела лампа с зелёным абажуром, и свет от неё ложился на лица, как зелёная краска.

Однажды он рассказал мне о своей жене.

— У меня была жена, — сказал он. — Она умерла. Не от болезни. От меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я ел. Она говорила, что я ем слишком много. Я говорил, что она слишком мало. Мы ссорились. Она ушла. Через год я получил письмо. Она умерла.

— От чего?

— От тоски. Так написали. Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что меня не было рядом.

Он замолчал. Потом добавил:

— Я думал, что если буду есть, то заполню пустоту. Но пустота тоже ест. Она ест меня.

Я посмотрел на его тарелку. На ней лежала рыба, наполовину съеденная, и рядом — ломоть хлеба, который он забыл.

— Сэр Тобиас, — сказал я. — А вы пробовали оставить тарелку недоеденной?

— Зачем?

— Затем, что пустота не в тарелке. Пустота в вас. И если вы оставите еду, вы увидите, что ничего не случится. Мир не рухнет.

Он посмотрел на меня с сомнением. Но вилку не взял.

# ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: ЧРЕВОУГОДИЕ

## Глава 17. Пустая тарелка

*18 ноября 1821 года. Марсель, гостиница «У старого порта».*

Сегодня Грабб не заказал ужин. Я понял это сразу, как только спустился в общий зал: его стол у окна был пуст. Обычно к семи вечера на нём уже стояли тарелки — суп, рыба, жаркое, хлеб, кувшин вина, — и Грабб сидел над ними, как полководец над картой. Сегодня на столе лежала только салфетка, сложенная вчетверо, и стояла пустая тарелка. Белая, с синим ободком. Она была пуста так, будто её только что вымыли и забыли убрать.

Я поднялся на второй этаж. Дверь в его комнату была приоткрыта. Я постучал. Он сказал: «Входите».

Комната была такая же, как моя, только больше: кровать под тёмно-красным одеялом, комод с отломанной ручкой, окно во двор, где сохло бельё. На столе — тарелка, пустая. Рядом — вилка и нож, положенные параллельно, как на приёме у герцога. На подоконнике — бутылка вина, початая, с пробкой, заткнутой обратно. Грабб сидел на стуле у окна. На нём был тот же бутылочно-зелёный сюртук, но теперь он висел свободнее — не потому, что Грабб похудел, а потому, что он его не застёгивал. Жилет с золотыми пуговицами лежал на кровати, и пуговицы тускло блестели в свете лампы.

— Что случилось? — спросил я.

— Я не голоден.

— Впервые.

— Да. Это странно.

Я сел на край кровати. За окном кричали чайки, и по улице шёл человек с корзиной устриц; я слышал, как он кричит: «Устрицы! Свежие устрицы!»

— Сэр Тобиас, вы не голодны. Вы просто не хотите заполнять пустоту.

— А что делать?

— Не знаю. Но пустота — не враг. Пустота — место. Куда можно что-то положить. Или не класть.

Он посмотрел на меня.

— Вы говорите как священник.

— Я не священник. Я просто человек, который тоже был пуст.

Он отвернулся к окну. Через минуту сказал:

— Я попробую просто сидеть. Без еды. Минуту.

— Хорошая мысль.

Он сидел минуту. Потом две. Потом сказал:

— Это скучно.

— Это начало.

Он засмеялся. Впервые за всё время — не густо, а тихо, будто выдохнул.

— Знаете, — сказал он, — я думал, что если перестану есть, то умру. А я не умер.

— Вы не умерли. Вы просто посидели.

— Это больше, чем я делал за последние десять лет.

Он встал и открыл окно. В комнату влетел ветер, пахнущий солью и рыбой. Грабб глубоко вдохнул.

— Странно, — сказал он. — Я всё ещё голоден. Но это уже не страшно.

Он сел обратно на стул. Посмотрел на пустую тарелку. Потом на меня.

— Мистер Кроуфорд, — сказал он. — А вы когда-нибудь были голодны? По-настоящему?

Я задумался. Я вспомнил зиму 1820 года, когда после смерти матери мы с отцом ели хлеб и чай. Не потому, что не было денег, — деньги были, но отец не мог заставить себя пойти на рынок. Он говорил: «Завтра». И это «завтра» длилось три недели.

— Был, — сказал я. — Однажды.

— И что вы делали?

— Ел хлеб. И ждал.

— Чего?

— Не знаю. Наверное, того, что пройдёт.

Грабб кивнул. Потом сказал:

— Я никогда не ждал. Я всегда ел. Может, поэтому у меня ничего не прошло.

Он взял тарелку и поставил её на подоконник. Пустую.

— Пусть стоит, — сказал он. — Как напоминание.

— О чём?

— О том, что я могу не есть. Могу просто сидеть. Могу смотреть в окно. Могу слушать чаек.

Он помолчал. Потом добавил:

— Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я не ел. И не умер. Это уже что-то.

Я ушёл к себе. Лёжа в постели, я думал о том, что чревоугодие — это не любовь к еде. Это страх перед тишиной. Когда человек ест, он не слышит себя. А когда перестаёт — слышит. И это может быть страшно. Но это может быть и началом.

---

# ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ: ПОХОТЬ

## Глава 18. Галерея Уффици

*5 декабря 1821 года. Флоренция.*

Флоренция пахнет розами и историей. Улицы узкие, вымощенные тёмным камнем, дома цвета охры и старой крови, на углах — статуи, в галереях — картины. Над рекой Арно висит мост с лавками ювелиров, и в витринах блестят золотые кольца. По улицам идут люди в платьях всех цветов: красных, синих, зелёных, жёлтых; женщины несут корзины с цветами, мужчины — трости с серебряными набалдашниками. В воздухе стоит запах кофе и свежего хлеба.

Я приехал во Флоренцию, потому что слышал, что там можно найти дешёвое жильё. Нашёл. Комната на улице деи Чери, над мастерской сапожника. Пахло кожей и клеем, и по утрам я просыпался от стука молотка. Но это было не хуже, чем в других местах.

В галерее Уффици я встретил женщину. Зал был длинный, с высоким потолком и окнами, через которые падал серый свет. На стенах висели картины в золочёных рамах, и в воздухе стоял запах пыли и лака. Люди ходили медленно, говорили шёпотом и то и дело останавливались перед «Венерой» — большой картиной, где богиня стояла на раковине, а вокруг неё вились цветы и ветер.

Графиня Изабелла ди Лоренцо. На ней было платье из бордового бархата с широкой юбкой, жемчужное ожерелье в три нити и перчатки до локтя. Волосы собраны в высокую причёску, и в ней — маленькая гребёнка с черепаховой спинкой. Рядом с ней стояла компаньонка — пожилая женщина в сером платье и чёрной накидке, с лицом, похожим на печёное яблоко. Компаньонка держала веер и зонтик, хотя зонтик был не нужен: на улице было сухо.

— Вы смотрите на «Венеру»? Или на меня?

— На «Венеру».

— Лжёте.

Похоть — это не желание. Это голод, который не насыщается. Графиня искала взглядов, прикосновений, слов. Она не хотела любви. Она хотела подтверждения.

— Почему вы так уверены, что я лгу? — спросил я.

— Потому что все смотрят на меня, — сказала она. — Даже когда делают вид, что смотрят на картины.

— А вы? На что смотрите вы?

— На то, кто смотрит на меня, — сказала она и засмеялась.

Смех был красивый, но пустой, как звон стекла.

Я отошёл к другой картине — «Мадонна с младенцем», — и стоял там, пока графиня не ушла. Но я чувствовал её взгляд спиной. Это было неприятное чувство, будто кто-то трогает тебя без разрешения.

Вечером я встретил её в кафе на набережной. Она сидела за столиком с компаньонкой и пила шоколад. На ней была та же брошь, и она то и дело поправляла её, будто брошь была живой.

— Мистер Кроуфорд, — сказала она. — Вы меня избегаете.

— Я вас не избегаю. Я смотрю картины.

— Картины не разговаривают.

— Иногда это преимущество.

Она засмеялась. Потом сказала:

— Вы странный человек. Большинство мужчин не отходят от меня.

— Я не большинство.

— Это заметно.

Она пригласила меня на ужин. В палаццо. Муж был в Милане. Я не пошёл. Не потому, что не хотел. Потому что понимал: она не хочет меня. Она хочет кого-нибудь. Кто угодно.

---

## Глава 19. Приглашение

*10 декабря 1821 года. Флоренция.*

Я видел графиню в обществе. Она флиртовала со всеми: с молодыми, со старыми, с красивыми, с некрасивыми. Это было неразборчиво. Это было отчаянно. В гостиной, где пахло воском и апельсинами, она переходила от одного гостя к другому, как пчела, которая не может найти цветок. На ней было платье из зелёного шёлка, с вырезом, который был чуть глубже, чем позволяли приличия, и веер из страусовых перьев, которым она обмахивалась так, будто в комнате было жарко, хотя окна были открыты и с улицы тянуло холодом.

— Почему вы это делаете? — спросил я, когда мы оказались рядом у окна.

— Что?

— Ищете внимание.

— Я не ищу. Я получаю. Это разное.

— Это одно и то же.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Вы жестоки.

— Я честен.

— Это одно и то же.

Она пригласила меня на ужин. В палаццо. Муж был в Милане. Я не пошёл. Не потому, что не хотел. Потому что понимал: она не хочет меня. Она хочет кого-нибудь. Кого угодно.

На следующий день она прислала записку. Бумага была розовая, с золотым обрезом, и пахла духами — сильными, сладкими, как сироп.

«Мистер Кроуфорд. Вы единственный, кто отказался. Это делает вам честь. Или оскорбляет меня. Я ещё не решила. И.»

Я прочитал и положил в дневник. Похоть — это когда человек ищет в другом не человека, а зеркало. Графиня искала зеркало. Я не хотел быть зеркалом.

Но я думал о ней. Не как о женщине — как о человеке. О том, каково это — быть красивой и не знать, любят тебя или твоё лицо. О том, каково это — смотреть в зеркало и видеть только то, что видят другие. О том, каково это — быть пустой и заполнять пустоту чужими взглядами.

Я не знал ответов. Но я знал, что она боится. Я видел это в её глазах, когда она думала, что никто не смотрит.

---

## Глава 20. Зеркало

*20 декабря 1821 года. Флоренция.*

Сегодня графиня пришла ко мне сама. В мою маленькую комнату над мастерской сапожника. На ней было простое тёмное платье и шаль, накинутая на плечи. Без жемчуга. Без гребня. Без свиты. Она стояла в дверях, и я видел, что она замёрзла: руки спрятаны под шалью, щёки красные от ветра.

— Вы не пришли, — сказала она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы не хотели меня. Вы хотели зеркало.

Она замерла.

— Вы правы. Я хотела зеркало. Муж не смотрит на меня. Он смотрит на приданое. Любовники смотрят на тело. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня.

— Я смотрю. И вижу женщину, которая боится.

Она заплакала. Тихо. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Я не знаю, как быть без зеркала.

— Я тоже не знаю. Но я учусь.

— Как?

— Смотрю на себя и не отворачиваюсь. Даже когда не нравится.

Она села на стул. Посмотрела на свои руки — без перчаток, с коротко остриженными ногтями.

— Я не помню, когда в последний раз смотрела на себя просто так, — сказала она. — Без цели. Без оценки. Просто смотрела.

— Попробуйте сейчас.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня. Потом на окно. Потом на свои руки.

— Это странно, — сказала она. — Я вижу руки. Просто руки. Не то, что они держат. Не то, чего они касаются. Просто руки.

— Это начало.

Она ушла. Утром я нашёл записку:

«Кроуфорд. Вы не дали мне то, что я хотела. Вы дали то, что мне было нужно. Это хуже. Но лучше. Я попробую быть зеркалом для себя. И.»

Я положил записку в дневник. Рядом с письмами леди Уинтерборн, мадам Дюваль и запиской лорда Фезерстоуна.

---

# ЭПИЛОГ

*1 февраля 1822 года. Лондон.*

Я снял комнату на Кэтрин-стрит. Нашёл работу — помощником в конторе торговца чаем. Платят мало, но хватает. Я всё ещё ношу брошь матери. Всё ещё пишу в дневнике.

Иногда я думаю о тех семерых. О леди Уинтерборн, которая училась видеть себя. О мистере Пибоди, который перестал считать чужие успехи своими поражениями. О капитане Макрее, который, может быть, наконец заплакал. О лорде Фезерстоуне, который, может быть, дочитал книгу. О мадам Дюваль, которая, может быть, перестала считать. О сэре Тобиасе, который, может быть, научился быть пустым. О графине, которая, может быть, научилась быть зеркалом.

Я не знаю. Я не могу знать.

Но я знаю, что грехи — не монстры. Это люди. Люди, которые боятся, что их не увидят, не оценят, не заметят. Люди, которые заполняют пустоту тем, что под рукой.

Я не вылечил их. Я просто был рядом. Иногда этого достаточно.

*Последняя запись:*

Если вы читаете это — знайте: вы не один. У каждого есть свой грех. У каждого есть своя пустота. Но пустота — не приговор. Это место. Куда можно что-то положить. Или не класть.

Выбор всегда есть.

Э. К.»

**КОНЕЦ**