УЗЫ
Дождь пришёл в Ключи за три дня до сестёр — серый, беспробудный, монотонный, как зачитанная вслух приговорная бумага. Он лежал на крышах, на дорогой, на ржавой дуге шлюза, на спинах мокрых ворон, и никуда не собирался уходить. Он не лил — он стоял. Воздух был пропитан им до дна, как кисель: сырая древесина, мокрая зола из остывших труб, прель, и сквозь всё это — густой, сладковатый, духмяный запах яблочной падалицы, которая гнила под деревьями уже вторую неделю и пахла не тленом даже, а усталостью.
Дом стоял на взгорке, там, где река Ламна делала медленную петлю, будто задумалась на бегу и забыла, куда держала. Напротив дома — шлюз. Прадеды строили его под мельницу, мельница сгорела ещё до войны, и с тех пор шлюз держал воду ни для чего. Просто держал. Узорная кладка, ржавая пятипудовая задвижка, потемневшие брёвна, что уходили в воду и гудели под напором, как органная труба. Шлюз скрипел — глубоко, медленно, с длинным деревянным стоном на выдохе, — и скрип этот был слышен в доме сквозь стены, сквозь дождь, сквозь сон. Местные давно не слышали его, как не слышат своё сердце.
Над верандой висела прибитая доска с выпуклой резьбой: ЭДЕМ. Букву «Д» когда-то повело, и она стояла криво, набок, как человек, который прислонился к стене, потому что больше не может стоять прямо.
Таксист, который вёз Елену от райцентра, трижды переспросил, точно ли ей туда, и на последнем повороте, когда под колёсами захлюпало, сказал без всякой усмешки: — Дальше сам дойдёшь, барышня. У меня «Камри». Она у меня нежная.
Елена не ответила. Она смотрела через стекло, запотевшее изнутри, и видела, как дом растёт навстречу — тёмный, бревенчатый, двухэтажный, с мезонином, с резными наличниками, на которых за сто лет выцвели и облетели все цветы, какие мог вообразить резчик. Дом был больше, чем она помнила. Дом был старше, чем она помнила. Дом был тем, чем был всегда, — и в этом было что-то нестерпимое, потому что она сама за пятнадцать лет успела стать тремя разными людьми, и ни один из трёх не знал, что делать с этим взгорком, с этой водой, с этим кривым «ЭДЕМом» над головой.
Она вышла под дождь, придерживая над собой чёрный зонт с деревянной ручкой — зонт она выбирала четыре минуты в бутике, а вспомнила про него в машине, — и каблук её туфли сразу ушёл в глину по самое нутро. Она постояла, глядя на собственный каблук, торчащий из земли, как маленький надгробный памятник чему-то, что она не успела назвать, потом выдернула ногу и пошла к калитке, по-хозяйски, спиной прямой, как учили на всех курсах мира: «осанка — это сумма ваших поражений, поднятая в стойку».
Калитка не открывалась. Цепочка, замок, и на замке — рыжий, мохнатый от ржавчины палец. — Ключ, — сказала она сама себе ровно и чуть посмеялась над тем, как ровно сказала, — и услышала справа кашель. — Я сходила за аптекой, — сказала Ольга, — пока там Василиса не закрылась на обед. Стою, значит, жду, гляжу — машина на повороте, думала, Мелентьевы каких-то городских привезли на рыбалку. А это ты.
Ольга стояла у плетня с двумя авоськами и клетчатой сумкой, и авоськи у неё оттягивало так, что пальцы налились красным. Она была в старом пуховике поверх халата, на голове — косынка, от которой давно откажется любая бабка в очереди, и под глазами у неё лежали синие полумесяцы, глубокие, как грядки. Она была красивая — Елена увидела это с уколом, с непрошеным уколом, — красивая той тёмной, ровной, замученной красотой, которая у женщин в её роду не спрашивала разрешения и не боялась ничего, кроме зеркал.
— Здравствуй, Лена, — сказала Ольга. — Здравствуй, Оля, — сказала Елена.
Они поцеловались — мимо, воздухом, как положено целоваться тем, кто пятнадцать лет копил друг к другу счета. От Ольги пахло халатом, транспортом, чем-то варёным. От Елены пахло духами, в которых были замешаны ирис и холодный дым, и собственная разница чувствовалась в этом запахе так явственно, что обе поспешили отвернуться к калитке.
— Ключ у них, — сказала Елена. — У Кирки, я полагаю. Она же теперь везде ключ. — Она ещё не приехала. Поездку ей устроила, — Ольга поджала губы. — Похоже, опаздывает, как всегда. — Она всегда везде опаздывает. Это её способ существовать в пространстве. Ты не в курсе, у вас там это как называется? — У нас это называется — люди, — сказала Ольга и вздёрнула авоськи выше. — Отойди. Я знаю, куда они его кладут.
Она пошла вдоль крыльца, пригнувшись, повела рукой под водосточной трубой, и пальцы её нашли в муравейнике под слоем хвои холодный каменный ключ на красной верёвочке. Верёвочка выцвела, но не истлела. Пятнадцать лет. Она сунула ключ в замок, замок со стоном уступил, и калитка открылась в сад.
Сад был заросший, немытый, тёмный от дождя, и в нём стоял тот самый запах — яблоки, гниющие в траве, — такой густой, что его можно было резать. Осы ещё не ушли; они сидели на лопнувших боках антоновки неподвижно, пьяные, мокрые, похожие на капли старой смолы. Яблоки лежали везде: в траве, на дорожке, в водосточном жёлобе, на подоконнике веранды, куда их когда-то отряхнули и забыли. Три ряда яблонь уходили к реке. Первый ряд — огромные, в два обхвата, с серебряной, тронутой лишайником корой. Второй — помоложе. Третий, дальний, у самой воды — тонкий, полудикий, из которого никто никогда не пробовал яблок.
— Деревья при тебе, — сказала Ольга не то спросив, не то отметив. — При мне, — сказала Елена.
Их посадили в честь каждой из них. Это была не сентиментальность — это была бухгалтерия матери: три дерева, три доли, всё по справедливости, как она всё делала, даже любовь, если любовь вообще случалась.
— Ключи, — сказала Елена, вставляя ключ в замок входной двери, и голос у неё на слове дрогнул — на одну восьмую, не больше, но она сама услышала и возненавидела себя за это. — Название у нас такое, да. Деревня Ключи. Отец, надо думать, считал это остроумным.
Ольга не ответила. Дверь отворилась, и из дома на них выдохнуло — деревянным теплом остывающих лет, пылью, старыми книгами, прошлогодней полынью на полках от моли, чуть-чуть — мышами, и глубоко, глубоко внизу — речным, мокрым камнем от шлюза, который держал под домом свою вечную воду. Запах был настолько знакомый, что у Елены свело челюсть, как сводит у людей, когда они наступают в холодную воду.
— Батюшки, — раздалось из глубины коридора, и оттуда вышла Галина Петровна, соседка, в фартуке, с валиком для скалки в руке, и валик она держала, как держат оружие люди, которые не воевали. — Приехали! Господи, какой дождь-то, какой дождь. Леночка! Олюшка! Ну заходите, заходите, не стойте в сенях, я вам чаю… нет, не успею, самовар я не затопила, у меня тут Верушка наша, вы идите к ней, идите, она ждёт, с утра ждёт, у окна сидит и ждёт, я ей говорю — отдохни, мол, — да разве она… — Галина Петровна, — сказала Елена тихо и твёрдо, как говорят с людьми, которые сейчас разрыдаются. — Спасибо, что были с ней. — Да что там «были»… — старуха вдруг вся сложилась, как мокрая бумага, и вытерла лицо валиком, которым только что мела дорожку. — Я старая, я на ногах-то полчаса стою. Я её мыла, кормлю, переворачиваю, но это же… это же не дело. Это не дело, девочки. Она не глухая. Она всё слышит. Всё. Вы это имейте в виду.
И она ушла в сени, глуша всхлипы вознёй про скалку и тесто, потому что старые люди плачут только над делами.
Сёстры остались в коридоре вдвоём. В коридоре стояли вешалки, на вешалках висел одинокий плащ — отцов, — и он висел тут, вероятно, пятнадцать лет, потому что мать не выносила ничего из дома, она только складывала, накрывала, замыкала. Плащ был распахнут, пуст внутри, и от него, от пустоты его рукавов, по коридору шёл холод, как из открытой форточки.
— Пятнадцать лет, — сказала Ольга. Она не смотрела на плащ. Она смотрела мимо него, в конец коридора, где была дверь отцовского кабинета, и в щель той двери не было видно света. — Я говорю, пятнадцать лет, Лена. Ты хоть понимаешь, сколько это? Мне было двадцать три. Мне было двадцать три года, и я стояла на этом месте, на этом самом месте, в этих сенях, и он сказал мне тогда — «следи за сестрой». Про тебя. Он уезжал на север на заработки и сказал мне — «следи за сестрой». А следить пришлось за всеми. — Я помню его слова, — сказала Елена. — Я их помню лучше, чем ты. Я стояла рядом. — Ты стояла рядом и уехала через месяц. — Я уехала через месяц, потому что в этом доме в двадцать семь лет можно было только медленно сдохнуть. Это не обсуждается, Оля. Это моё прошлое, и ты в нём топтаться не будешь.
Ольга молча посмотрела на неё — долго, внимательно, с той страшной, бытовой, оглядывающей внимательностью, с какой сельские женщины оглядывают городских: от обуви вверх. Елена выдержала взгляд. У Елены вообще получалось выдерживать взгляды — это стоило ей бессонницы, но об этом не знали даже её психотерапевты, потому что психотерапевтов у Елены не было, был один мужчина по фамилии Коган, который говорил: «Елена Сергеевна, вы самый устойчивый человек из всех, кого я знаю», и брал за устойчивость соответствующе.
— Пойдём, — сказала Ольга. — Мать ждёт.
Дверь отцовского кабинета открывалась тяжело, на себя, с тем особенным деревянным всхлипом, какой издают двери в домах, где их долго не открывали. За дверью пахло старой бумагой, яблочной сушкой и ещё чем-то лекарственным, аптечным, — камфорой и мокрой ватой.
Мать сидела в отцовском кресле у окна.
Вера Николаевна. Семьдесят один год. Правая половина её тела после апрельского инсульта стала чужой, нанятой, плохо управляемой: правая рука лежала на коленях, как чужая вещь, голова держалась с усилием, и когда она повернула её к вошедшим, движение было медленное, вязкое, как у человека, который поднимает груз на верёвке. Левая — левая лежала на подлокотнике и была живой, цепкой, нервной. На коленях у неё лежала доска — самодельная, фанерная, с выжженными по ней рядами букв и цифр, — и рядом с доской на покрывале стоял стакан чая. Холодного. Листья чая стояли в нём по стенкам, как придонный ил.
— Здравствуй, мама, — сказала Елена.
Она присела — не присела, а выпрямилась из полупоклона, — шагнула вперёд, наклонилась, и губы её коснулись сухой, пахнущей камфорой щеки. Мать не ответила на поцелуй. Мать смотрела.
Глаза у неё были прежние. В этом была вся жестокость происшедшего: паралич разобрал тело, но не тронул глаз, и глаза эти — серые, светлые, с тонкой обведкой, из тех глаз, что видели всё и прощали мало, — двигались теперь медленно, зато видели, кажется, больше прежнего. Они прошли по Елене сверху вниз: отметили пальто, туфли, кольцо, отметили то, как Елена стоит — всегда стояла — чуть развесив руки, чтобы не касаться ничего чужого. Потом глаза перешли на Ольгу, остановились на её руках, на красных пальцах, на косынке, и в них не было ни жалости, ни нежности — только оценка, которую не удалось утаить даже параличу.
Ольга подошла, взяла мать за живую руку и поднесла её к губам, как целуют иконы или начальство. Рука матери дёрнулась — не вырвалась, а именно дёрнулась, коротко, недовольно, — и Ольга сделала вид, что не заметила.
— Похудела ты, — сказала она. — Совсем. Мы теперь тебя откормим, вот что.
Мать смотрела на неё. Потом живые пальцы её соскользнули с руки дочери, легли на доску, на выжженные буквы, и первым делом — первым, ещё до всякого здравствуй, — она стала искать указательным пальцем букву «Ч». Палец полз по фанере медленно, с остановками, как слепой по перилам, и подушечка его шуршала.
— Ч… а… й, — прочитала Галина Петровна, вернувшаяся с полотенцем через руку, и добавила торопливо, умоляюще: — Это она про чай, что холодный. Она каждый раз. Она теперь всё замечает, как раньше, только сказать не может, вот и выходит… — старуха замялась, — выходит молчанка. — Я согрею, — сказала Ольга и вышла с чаем, высоко неся стакан, как несут что-то живое.
Мать подняла глаза на Елену. И Елена поняла — кожей, спиной, чем-то доинстинктным, — что сейчас будет сказано главное, потому что мать никогда не начинала с мелочей, мать начинала с ультиматумов, а всё остальное было уже после, если оставалось время.
Палец снова пополз. — П… р… — шептала Галина Петровна, наклонясь, — п-р-и… приезжайте… — Мы уже приехали, мама, — сказала Елена. — В… м… е… с… т… е, — продолжал шёпот. — Все вместе, да. Я вижу. Оля здесь, Кира, видимо, в дороге… — Д… о… к… о… н… ц… а.
Слово легло в комнату, как топор на пол.
— До конца, — повторила Елена вслух, ровно, как повторяют условия контракта, и только её левая рука, лежащая на столике, едва заметно спрямилась, растопырила пальцы — так дерево трещит перед тем, как его выпрямляют домкратом. — Вы имеете в виду… ухаживать? Здесь? Обе… все трое?
Палец матери нашёл «И», нашёл «Н», пошёл дальше. — Иначе… — переводила Галина Петровна, и голос её дрожал, — иначе… н… и… чего… ничего нет.
Мать отдёрнула руку от доски. Это было единственное стремительное движение, которое осталось у её тела, и оно было как выстрел: она убрала руку, опустила её на подлокотник и уставилась на дочь — прямо, в упор, снизу вверх, с того места, куда её опустила болезнь. В глазах её не было просьбы. В глазах была цена.
— Мама, — сказала Елена очень тихо, — вам семьдесят один. У вас инсульт. Вы не можете требовать…
Мать взяла палец и постучала им по фанере. Раз. Другой. Коротко, зло, как стучат в дверь, которую отказываются открыть. Потом пальцы вернулись к буквам и пошли быстрее, торопливее, с ошибками, и Галина Петровна зашептала, зацепившись: — Н… а… с… л… е… д… с… т… в… о… наследство… т… о… л… ь… к… о… только… в… с… е… м… всем… т… р… ё… м… трём… д… о… дожив… — палец споткнулся, мать отбросила руку, отвела, сжала кулак, снова нашла: — дожившим.
За окном шумел дождь. Где-то под полом, глубоко, по-стариковски кряхтел и стонал шлюз, оттягивая свою воду. В коридоре звякнул самовар — Ольга грелла чай.
— Это шантаж, мама, — сказала Елена. Голос был ровный. Ровность была куплена дорого. — Вы понимаете, что это называется шантаж?
Мать посмотрела на неё — и медленно, очень медленно, одними уголками обведённых морщин, улыбнулась. Улыбка была старая. Елена узнала её сразу, узнала телом, позвоночником: так мать улыбалась, когда ставила условия и знала, что условия будут приняты. Так она улыбалась пятнадцать лет назад, когда на кухне, не поднимая головы от кастрюли, сказала восемнадцатилетней Кире, что та поедет учиться «на общих основаниях, на своих», и добавила, не глядя: «Ничего, Крымская. Люди как-то живут».
— Я знаю, как это называется, — прошептала вдруг мать.
Галина Петровна ахнула и перекрестилась полотенцем. — Слово… — Мать дышала часто, мелко, каждое слово выталкивала, как пробку. — Слово… я… знаю…
И закрыла глаза, истощённая. На покрывале остался стоять холодный чай, и в доме было слышно, как под полом стонет вода.
Елена стояла посреди отцовского кабинета и чувствовала, как в ней, в самой глубине, под фирменным пальто и осанкой, медленно, с закрытыми глазами, поднимается из-подо льда то, что она держала на замке с двадцати семи лет. Она не позволила этому подняться. Она сказала — комнате, окну, себе: — Хорошо. Мы остаёмся.
И в сенях, в этот самый момент, залязгала входная дверь, чей-то мокрый голос крикнул с порога: «Есть тут живые?» — и в дом вошла Кира.
Она вошла мокрая насквозь, без зонта — зонт её, вывернутый ветром, она несла в руке, как сломанную птицу, — в расклеенных кедах, в чём-то бесформенном серо-зелёном, с этюдником через плечо и с лицом, на котором дождь смешался с размазанной тушью так, что стало непонятно, плачет она или просто жила всю дорогу. Она была похожа на взрослого бродяжку и на ребёнка одновременно, и остановилась она в сенях, не входя, оглядывая дом — вешалку, плащ, полосатую половицу, — оглядывала жадно, цепко, как оглядывают место, откуда сбежали и куда вернуться не планировали.
— Ну, — сказала она. — Эдем. Прямо как в «Илиаде». Только с протечками.
И, стягивая мокрый свитер через голову, добавила в свитер, глухо: — Мам, я слышала. Мы умираем здесь все вместе. Подписка оформлена.
Из кабинета никто не ответил. Только пальцы матери, на покрывале, шевельнулись и легли на буквы — и замерли, не выбрав ни одной.
СКРИП СТАРЫХ ПОЛОВИЦ
Первые дни были походом через какую-то тёмную, вязкую страну, где всё знакомо до боли и всё забыто до оскорбительности.
Дом встретил их пустотой. Не пустотой отсутствия — пустотой присутствия: пятнадцать лет здесь ничего не выбрасывали, ничего не отдавали, всё складывали и накрывали. В буфете стояли чашки — до двадцати штук, разные, из разных эпох, и каждая была с историей, о которой знала только одна женщина внизу, в отцовском кресле, и не собиралась делиться. В шкафу висела одежда, рассортированная по размерам, по полам, по десятилетиям. В гостиной, которую в семье называли «красной», стояла пустота трёх стен: обои выгорели неровно, и на стенах светились светлые прямоугольники — призраки фотографий, которые мать за один день, в один приезд, за пятнадцать лет до этого, сняла и снесла в коробку. Три дочери в детстве, три дочери на нитках, три дочери на фоне шлюза — всё это теперь лежало, вероятно, в коробке из-под ксерокса, лицом вниз.
На кухне на табурете около печи, в углу, где углы всегда черны от рук, стоял треножник для самовара. Подоконник над рукомойником был стёсан — вогнут, выутюжен поколениями локтей, губок, мисок.
Утро начиналось в шесть.
Это Елена постановила — в шесть, потому что надо было успеть до школы и до магазина, и потому что шесть часов утра — это было время, когда она сама вставала всю свою взрослую жизнь, и вставать в шесть было последней вещью, которая оставалась у неё от контроля. Ольга не спорила. Кира сказала: «Шесть утра не существует, это юридическая фикция», — но вставала, потому что вставать заставлял не будильник, а то, что иначе вставать пришлось бы Ольге.
Рутина легла на дом, как на скелет — мясо.
Подъём. Печь — Ольгина, она топила молча, зло, умело, и от печи шёл запах — сухое тепло, берёзовая кора, чуть-чуть дым, и этот запах первые три дня делал Ольге больно в груди, потому что так пахло у неё в детстве из-под одеяла, когда она засыпала у печи, слушая, как в большой комнате ворочаются чужие взрослые заботы, и была счастлива, и не знала, что счастлива. Умывание — Кира носила воду, ругаясь на ведра стихами, наизусть, непонятно чьими. Приготовление еды — Ольгино: полужидкое, тёплое, протёртое, всё через сито, всё по ложке. Подъём матери — в семь тридцать, вдвоём: это была процедура, выученная у Галины Петровны, — тёплая вода, клеёнка, полотенца, повороты, спина, крестец, осмотр кожи, слова, которые надо было говорить вслух, ровные, хозяйские слова, чтобы мать не чувствовала себя вещью: «Переворачиваемся, мама. Сейчас, вот так, молодец. Нога, теперь нога. Всё, всё, лежим».
Мать переносила это молча. Мать смотрела в потолок. И вот тут-то, на переворотах, сёстры и узнали главную правду о том, что случилось с их матерью: глаза её при этом не были глазами терпеливой больной. Глаза были глазами человека, который наблюдает за тем, как с ним обращаются, — и ведёт счёт.
Счёт вела и она. И они.
Дежурства расписали в первый же вечер, на странице, вырванной из тетради «Природоведение. 4 класс», в клеточку, на которой ещё был виден выцветший грифельный рисунок — божья коровка, нарисованная детской рукой лет тридцать назад. Кира вытряхнула божью коровку ластиком, сказала «пошла на пенсию» и разлиновала лист заново.
— Понедельник: утро я, день Лена, вечер и ночь Лена, — диктовала она, водя карандашом. — Вторник: утро я, день Оля, ночь Оля. Среда… — Ночь моя — всегда моя, — сказала Ольга. — Я всё равно не сплю. У меня бессонница с рождения Митьки. — У тебя бессонница с рождения тебя, — сказала Кира, не поднимая глаз. — Просто ты её не оплачивала, поэтому не считала. — Записывай, что я сказала, а не что ты думаешь. — Я всегда записываю, что думаю. На этом я и разорилась.
Елена слушала их из угла, где стояла, придерживая на колене папку с бумагами — с теми самыми, из машины, с печатями, — и папку эту она не выпускала из рук уже четвёртый день, держала её так, как держат не папку.
— Расписание, — сказала она, — предполагает гибкость. Например, если у кого-то… обстоятельства. — Обстоятельства, — повторила Кира. — Красивое слово. У нас в общаге обстоятельствами назывался участковый. — У меня звонки по работе, — Елена поставила папку на стол, точно, параллельно краю, — мне нужен интернет. Здесь его нет. Я поднимаюсь на горку, к качелям, там ловит. Это занимает время. — На горку, к качелям, — повторила Кира задумчиво. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь туда сигареты в детстве прятала. Под сиденьем. Ты говоришь с миром, сидя на моих сигаретах. Есть в этом что-то... — Кира. — Всё, всё. Среда: утро я.
Так жил дом. И дом при этом — сёстры начали замечать это дней через пять, каждый со своей стороны, и никому не пришли в голову слова — помнил. Помнил всё.
Комнаты разговаривали с ними по ночам и между делом.
Елене досталась большая комната наверху, её детская, и она не выдержала в ней и трёх суток — переселилась в гостиную, на диван, к «красным» пустым стенам, объяснив это тем, что наверху холодно. Не было холодно. Но в той комнате, в том углу, у окна, стоял письменный стол, а над столом висела доска, к которой были прикноплены в её семнадцать лет — она помнила каждую — две сотни бумажек: расписание, конспекты, вырезки, планы. «Уехать. Поступить. Уехать. Поступить». И ещё на краю доски была прикноплена фотография класса, на которой Елена стояла во втором ряду с такой улыбкой, что учительница английского сказала при всех: «Елена, вы улыбаетесь, как будто сдаёте экзамен, а не улыбаетесь». Ей тогда было шестнадцать, и это была единственная точная характеристика, которую она получила в жизни до Когана.
Ольга спала в маленькой комнате, бывшей когда-то её, — теперь там была кладовая, и Ольга расчистила её за вечер, молча, расставив банки с прошлогодней компотной вишней по подоконнику, и спала между банками, под одеялом, которое принесла из дома, своё, детское, клетчатое, хотя ей было тридцать восемь. На первой неделе, в час ночи, Елена, выходя на кухню за водой, застала Ольгу сидящей на своей кровати посреди темноты — просто сидящей, с открытыми глазами, с покрывалом на коленях.
— Оля. Что с тобой? — Ничего. Так. У нас Тёма, ему сейчас четырнадцать, — сказала Ольга в темноту, не поворачивая головы. — Он у меня ночной. Я вот так же сижу, когда он температурит. Сижу и слушаю его дыхание через дверь. Я так привыкла, что без этого дыхания мне нечем дышать. Странно, да? Пятнадцать лет надо мной орали, что я вечно в комнатах не одна. А теперь я тут и меня трясёт, потому что слишком тихо.
Елена постояла. Хотела что-то сказать — про врача, про капли, про то, что «это пройдет, тебе просто нужен режим», — и поняла, что всё это немедленно убьёт то, что происходит. Она села рядом на край кровати. Они просидели молча минут двадцать, в темноте, в запахе компотной вишни, и это были единственные двадцать минут за пятнадцать лет, которые они провели друг с другом, не воюя и не торгуясь.
Кире досталась комната самая маленькая — «каморка под лестницей», как она сама её окрестила, — та самая, которую в детстве звали «Киркина» без всякой иронии, потому что её отдали младшей целиком, что было большим событием. Кира вошла туда в первый вечер, постояла, потом вышла и всю ночь топталась по дому, и только на третий день Елена, проходя мимо, увидела приоткрытую дверь и поняла, отчего сестра не может там жить.
На стене каморки, по всей стене, от плинтуса до потолка, лежал слой свежих обоев. Новых — лет тридцать назад. А под ними, если присмотреться к пузырю в углу, светлело что-то другое. Старое. Цветное.
Кирин рисунок. Восемь лет. Она разрисовала стену цветными карандашами — весь простенок: деревья, вверх ногами, людей, окна, корабль, который плыл по плинтусу, — и мать, вернувшись с работы, в тот же вечер не кричала. Мать молча сходила в кладовую, принесла обои и клейстер, и обоила стену при Кире, молча, в четыре руки, не позволяя дочери держать даже кисть. Кира сидела на кровати и смотрела, как корабль уходит под обои, и запомнила на всю жизнь, что кричать хотелось, а она не кричала, потому что мать работала молча, и молчание было страшнее любого крика, и после этого случая Кира перестала рисовать на стенах, а ещё через какое-то время перестала показывать матери рисунки вообще.
Кира даже не заходила в каморку. Она спала в гостиной, на ковре, в спальном мешке, «потому что так рисуется», — и никто не спорил.
А из отцовского кабинета, из кресла у окна, смотрели глаза.
Вот это было самое невыносимое. Можно было выучить рутины, разлиновать дни, привыкнуть к запахам, — но нельзя было привыкнуть к тому, что на них, на трёх взрослых состоявшихся женщинах, всегда, всегда кто-то смотрит. Мать не спала по ночам — Елена выяснила это на второй неделе, проснувшись от звука колёсиков: мать катила из кабинета в коридор на своём кресле, отталкиваясь ногой, и сидела в темноте коридора, под вешалкой, рядом с пустым плащом, час, два. Днём глаза её ходили по кухне, по рукам, по посуде. Они замечали всё: недомытую под дном кастрюли плёнку; то, что Елена пьёт чай в гостиной и стакан потом стоит нетронутый, остывая на подоконнике; то, что Кира курила в саду и от неё пахло, когда она наклонялась к матери; то, что Ольга вздохнула. Голос у матери был отнят, но вздох Ольги от него зависел, как от барометра.
Палец по доске стучал редко. Оттого и стучал.
На исходе второй недели случилась чашка.
Это было в четверг, вечером, за ужином, — и надо сказать, что ужины были худшей частью их дня: три женщины, одна лампа, одна еда, одна молчащая мать в кресле, закатанная в дверной проём кабинета так, чтобы видеть стол, и дождь за окнами, который к октябрю стал уже не звуком, а состоянием.
Елена пила чай. Чай остыл — она пила его по глотку между телефонными звонками, которые ловила на горке, и на столе стоял её стакан, в подстаканнике, недопитый, с плёнкой на поверхности.
Ольга собирала посуду. Она собирала её быстро, привычно, стукая тарелки, и стук был единственной её речью весь вечер. У прохода она остановилась — у стола Елены, — постояла.
— Стакан, — сказала она. — Да, — сказала Елена, не поднимая глаз от письма, которое составляла в голове. — Я сегодня кормила её три раза, стирала, топила, и у меня, между прочим, рука правая, вот эта, не разгибается уже к вечеру, а она у меня, между прочим, не казённая. — Ольга говорила тихо, в стол, и от этой тихости было хуже, чем от крика. — Стакан стоит с четырёх часов. — Поставь его в мойку, Оля. Я подмою. — Я не посудомойка твоих стаканов. — Ну что ты делаешь из стакана государственный вопрос, — сказала Елена всё так же ровно и подняла, наконец, глаза. — Я подмою. Сама. Через десять минут. — Через десять минут. — Ольга поставила стопку тарелок на стол — резко, так, что тарелка верхняя съехала и Елена успела её поймать. — А я тебе в десять накормлю? В десять я тебе ложку поднесу, как ей? Ты же видишь, что я не про стакан? — Я прекрасно вижу, что не про стакан. Про стакан — это ты сама не видишь, что не про него. Про стакан — это у тебя придуманные «обстоятельства», о которых ты не говоришь, а копишь, и копишь, и я об этом копании знаю с девяносто восьмого года, Оля, и я устала от этого запаха гниения в доме, честно. — Гниения, — повторила Ольга.
Пауза была короткая и очень плохо пахла.
— Тебе тридцать восемь, — сказала Елена. — У тебя четверо детей, за которых ты сражаешься, как за рубежи. У тебя муж, который... — она остановилась. Она остановилась на самой кромке, но было поздно, поезд уже шёл, и она сошла с него полностью, красиво, как умеет: — у тебя муж, которому ты третий год платишь из своей зарплаты за его же бензин, и ты стоишь тут и учишь меня мыть стакан.
Ольга отступила на полшага. Так отступают не от удара — от того, что удар пришёлся, куда бить и не думали.
— Откуда ты… — сказала она. — Ты же не была здесь четыре года. — Денег не хватало на четыре года? Мне Стас сам звонил. В позапрошлом феврале. Он звонил мне на работу, Оля. На работу. Твоему мужу проще позвонить мне в Москву, чем попросить у тебя еды для детей. — Потому что у тебя деньги есть! — крик вдруг вырвался у Ольги целиком, весь, на одном дыхании, как вода из прорвавшей трубы, и она сама испугалась его, но остановиться было нельзя: — Потому что у тебя всегда деньги есть, и всегда всё есть, а у меня четыре рта и один пиджак, я тебе платила, да, я платила, я ему тайком носила от пенсии, ты хоть понимаешь, что это такое — тайком от собственного мужа носить деньги в семью? И я не прошу тебя понять, я прошу стакан в мойку поставить! — Я дал вам на эту свадьбу триста тысяч! — Елена тоже стояла теперь, ладони на столе. — Двенадцать лет назад. Триста. И весь район знал, что это мои, потому что мама при всех сказала, при всех, при твоём же тамаде, что «старшая откупилась»! Ты слышала. Ты стояла рядом и слышала. И ты не сказала тогда ни слова, Оля. Ни одного слова. Ты только потом, через год, приехала ко мне за деньгами на Тёмин слуховой аппарат и сказала «мы не просили на свадьбу». Не просили. Я помню это дословно, потому что я запомнила это, стоя с подносом на собственной кухне в своём московском телефоне… — Помолчали бы вы… — сказала Кира. — Не лезь! — хором, в первый раз за пятнадцать лет — хором. — Я не лезу. Я констатирую. — Кира сидела в дальнем углу, вытянув ноги, вертя в руках чайную ложку, и лицо у неё было бледное, весёлое, самое страшное из её лиц. — Просто вам обеим полезно знать, что вы сейчас как две старушки с одной селёдкой на базаре. Одна говорит: я её купила. Другая: я её почистила. А селёдка, между прочим, — Кира повела ложкой в сторону кабинета, где в проёме, закутанная, сидела мать, и глаза матери смотрели на них, серые, немигающие, — вон она. Сидит. Смотрит. Наслаждается. — Замолчи, — сказала Ольга. — Я замолчу, — ласково сказала Кира. — Вы только не останавливайтесь, вы редко так интересно...
Ольга взмахнула рукой — стряхнуть, отогнать, всё сразу — и кисть её задела полку.
Полка была та самая. Над буфетом, на стене, стояло на ней три предмета: фотография прабабушки, жестяная банка из-под леденцов и чашка. Толстая, гранёная, с отбитой ручкой и выщербленным ободком, — отцова чашка, из которой он пил чай пятнадцать лет назад каждое утро, наливая себе до самой кромки, и которая после его отъезда осталась стоять на этой полке, немытая, и мать запрещала её трогать, мыть, переставлять, и весь дом пятнадцать лет обходил эту полку, как обходят мины.
Чашка сорвалась, перевернулась в воздухе — все трое увидели это в замедленной съёмке, все трое потянулись — не достали.
Чашка ударилась о половицу и разлетелась. Не на куски — на лепестки: старый тонкий фарфор лопнул, как сухой лист, и по полу веером легли белые острые лепестки с тёмной каймой по краю.
Тишина стояла четыре секунды. Дождь шёл. Шлюз под полом стонал. Потом — из кабинета, быстрое, злое, глухое: тук. Тук-тук. Тук-тук-тук — палец по доске, всё быстрее, и глаза из проёма — на них, на всех троих, на разбитое.
Ольга стояла с рукой, ещё занесённой, и лицо её белело пятнами. Елена держалась за край стола и смотрела на осколки. Кира медленно положила ложку на стол — положила очень тихо, звякнув, — и сказала в пол: — Пятнадцать лет стоит немытая. Фарфор же живой, он всё это время... отращивал внутри запах. Чая. Того, последнего.
Она подошла, присела на корточки над осколками и стала собирать их в ладонь — не спеша, подбирая пальцами, как подбирают семена.
— Не порежься, — сказала Ольга глухо. — А что мне, жалеть его? — Кира не подняла головы. — Он же ушёл, когда мне было четыре. Я его вообще не помню. Я помню, что он тяжелый, когда тебя поднимает. И всё. Всё остальное — это ваши истории. Я живу в чужих историях с четырёх лет, между прочим. Так что чашка — это последний предмет, который от него остался у меня тоже, хоть я и не просила.
Она встала, высыпав осколки на стол, выровняла их — как-то по-музейному, лепесток к лепестку.
— Мам, — сказала она в сторону кабинета, ровно, без всякой издёвки, и это было страшнее издёвки, — у тебя ведь тоже ничего не осталось? Кроме чашки?
Палец за дверью перестал стучать.
В ту ночь никто не спал. Елена до трёх стояла у окна гостиной, глядя, как в темноте отражается её собственное лицо — идеальное, уложенное, с тенями, о которых в Москве писали бы «стойкий эффект свежести», — и понимала, что имя у этих теней простое: кредит. Сорок один миллион. Залог. Партнёр, который месяц не отвечает, но отвечает его юрист. Муж, который прислал ей на прошлой неделе через помощника папку с документами на развод — не сам, не на бумаге, через помощника, — и в сопроводительном письме было написано «в связи с изменением имущественной ситуации предлагаем урегулировать до конца квартала». «Имущественная ситуация». Так он называл её. За восемь лет брака, которые они оба знали — оба! — были арендой, витриной, обменом удобствами, он так и не научился говорить о ней по-человечески, и это, как ни странно, было самое честное, что в их браке было.
Она спустилась на горку, к качелям, в четыре утра — ловить сеть, смотреть почту. Сеть ловилась на три палочки, с неба капал дождь, и под сиденьем качелей, в чёрной дыре ржавого кармана, лежали, конечно, сигареты — Киркины, новые, лежали там, наверное, год, ждя хозяйку, как собака. Елена достала одну, посмотрела на неё на свет телефона, закурила — впервые за двенадцать лет, — и кашляла, кашляла в мокрую темноту, наклонясь, обхватив живот, и никого это не видел.
А в комнате напротив, за двумя стенами, сидела в темноте мать и слушала, как дом скрипит. Она умела отличать: вот скрипит лестница — усохла; вот — холодильник; вот — шаги, Лена вышла; вот — не скрипит ничего, а дом говорит, говорит глубоко, нутряно — это вода давит на шлюз, и шлюз держит, держит, стонет и держит. Так и она всю жизнь. Держала, стонала и держала, и никто ни разу не спросил, каково там, под водой.
СДИРАНИЕ МАСОК
Буря началась в субботу ночью и к полудню воскресенья стала уже не погодой, а обстоятельством места.
Небо опустилось до труб. Ветер шёл по саду не порывами — стеной, он валил мокрые яблоки с ветвей десятками, они били о крышу веранды, как дробь, как камнепад, как аплодисменты перед чем-то худшим. К одиннадцати часам река вздулась и потемнела, и шлюз загудел иначе — низко, на двух нотах, как орган перед прихожанами. В двенадцать десять свет ушёл: не мигнул даже, не поиграл, — просто один тихий деревянный щелчок в глубине дома, будто треснула кость, — и холодильник замолчал на полуслове, и лампочки умерли все сразу, и стало слышно дождь.
— Ну вот, — сказала Кира, лежавшая на диване с блокнотом. — Мир кончился. Наконец-то. Я всегда подозревала, что он кончится именно так — скучно и с щелчком. — Свет может быть на сутки, — сказала Ольга, стоя у окна. — В прошлый раз, в две тысячи девятом, стоял четверо. Помнишь, Лена? Тебя уже не было. Мы топили печь в кабинете, мама жгла... — она осеклась, потому что мать — мать была здесь, в кресле, — и договорила иначе: — Прошлый раз стоял четверо. — Дороги, — сказала Елена. — Если валы, то с райцентра не проедут до вторника. То есть фактически... — она посчитала в голове, по-рабочему, и осеклась тоже, потому что слово «фактически» в этом доме звучало как никогда как-то жалко. — Мы отрезаны.
Мать, в проёме кабинета, взяла палец и постучала. Коротко, один раз. Они обернулись. Палец её полз по доске — неторопливо, важно, как председательствует: — С… в… е… ч… и… свечи… в… буфете… в… буфете… н… и… ж… нижняя… я… щ… ящик…
И добавила, отдельно, что было для неё неслыханной роскошью — целое слово подряд: — И… з… г… е… с… т… ь. — Изгесть, — повторила Кира. — Сливки общества. У нас в буфете.
Свечи нашлись — коробка, полтора десятка, церковных, толстых, пахнущих воском и почему-то мукой. Нашлись и керосинка, и керосин, и фонарь «летучая мышь», и книги, и шахматы с половиной пешек, заменённых пуговицами. Электричество не пришло и к ночи. К десяти вечера выяснилось, что мобильная сеть умерла вместе с электричеством — вышка, видимо, где-то на линии, — и у Елены в руке телефон превратился в чёрное зеркало, в котором отражалось её лицо при свечах, и это отражение было лучше всякого диагноза.
— Ставьте-ставьте на стол, — сказала Кира, увидев, что Елена положила телефон экраном вниз. — Мёртвое, оно по-разному лежит. Экраном вниз — это когда ещё надежда. Экраном вверх — смирение. — Твоя философия стоила бы дешевле, если бы не была такой точной, — сказала Елена. — Возьмите выше. Она ещё и бесполезная.
Вина было два. Одно нашлось в отцовском буфете, в ящике, куда мать, как выяснилось, складывала подарки, не зная, что с ними делать: бутылка яблочного вина, домашнего, Галины Петровны, с наклеенной на бок полоской бумаги и надписью карандашом: «К празднику. Г. П.» — и было по боку видно, что вина тому лет десять, и что праздника с тех пор не случалось. Второе — тёмное, французское, тяжёлое, — притащила Елена из своей машины, из ящика с «чем питаются в дороге», и оно стояло теперь на столе рядом с бутылкой Галины Петровны, как два социальных строя, выставленные на один поднос: сусло и капитал, деревня и Сити, обе — мёртвые без свидетелей.
Ольга открыла домашнее. Пахло из бутылки — яблоками, чуть уксусом и почему-то августом.
— За что пьём? — спросила Кира. — За... — Ольга задумалась всерьёз, держа стакан на весу, и лицо у неё стало простое, беззащитное. — За дождь. Пусть себе льёт. Мы всё равно дома. — Дома, — повторила Елена и выпила.
Вино у Галины Петровны оказалось ядрёное, честное, деревенское — такое, что вечером превращается в разговор, сам того не планируя.
Сначала говорили о погоде и о пробке. Потом — о дороге, о том, как в прошлые приезды отец заволок во двор брёвна и как их потом три года не могли разобрать. Потом Кира рассказывала про Питер — рассказывала смешно, а было в рассказе про съёмную комнату на Лиговском с плесенью и хозяйкой «с глазами заключённой» столько дна, что Ольга перестала улыбаться на середине. Потом Елена сказала — как бы между делом, глядя в свечу, — что, кстати, дом она, возможно, продаст после всего, «разумнее ликвидировать активы», и что она это «прорабатывает», и в комнате стало тихо, как перед грозой.
— Прорабатывает, — повторила Кира. — Да. — Мама здесь лежит. — Кира повернулась к ней всем корпусом. — Мама здесь лежит и смотрит на тебя из дверного проёма, как генеральный прокурор, а ты сидишь со своим «активом» и прорабатываешь. Лена. Посмотри на неё. Посмотри на неё сейчас. — Не указывай мне, куда смотреть. — Я не указываю куда. Я указываю, что ты не можешь. Ты за два месяца ни разу не выдержала её взгляд дольше трёх секунд. Я считала. — Ты не считала. — Я художник. Мы все считаем. Я считала. — Достаточно, — сказала Елена. — Вот и я о том же, — сказала Кира и отсалютовала ей домашним вином. — Достаточно. Всем достаточно. Взрослые люди, три штуки, две недели в одном доме, и я предлагаю зафиксировать: ни одна из нас ни разу не сказала ни одной правды. Это рекорд даже для нашей семьи. У нас семьи вообще с рекордами. Папа рекордсмен по уходу, мама — по условиям, Оля — по терпению... — Кирочка, — тихо сказала Ольга. — ...а Лена, разумеется, по... — Не смей, — сказала Ольга, и голос у неё был вдруг такой, что Кира замолчала на середине слова, потому что так Ольга не говорила никогда. — Не смей про неё. Пока ты училась в своей академии на мои компоты, она сидела со мной в больницах. Обоими детьми. Дважды. Не смей.
Пауза была длинная. Свеча оплывала. Дождь валил яблоки в крышу.
— Ты сидела со мной в больницах, — сказала Ольга, повернувшись к Елене, и голос её дрожал уже не от злости — от чего-то более тяжёлого. — А я всё равно тебя ненавижу. Понимаешь? Я тебя ненавижу всю мою жизнь. За то, что ты уехала и у тебя получилось. За то, что тебе — всё. Хоть ты ни разу не была счастливая, я знаю, я вижу, но тебе — всё: города, самолёты, свобода, никто тебе не орёт в ухо «мам, где чистые носки», и ты встаёшь утром, и день твой твой. Понимаешь, что это такое? Ты встаёшь, и твой день — твой! А я встаю, и мой день — это Митькин садик до шести и Тёмин психолог по средам, и Анна мне приносит дневник молча, вот так молча, как приношу я маме, и я смотрю на неё и вижу себя, и мне от этого тошно, Лена, тошно, я своей дочери уже прислуживаю, я не умею иначе, меня так научили, — в этом доме научили, — и я вам всем, между прочим... — она осеклась, задышала. — Я вам всем завидую так, что иногда, в очереди, в поликлинике, я стою и думаю: а была бы я лучше, если б я была ты? Нет. Я была бы тобой и ненавидела бы себя, как тебя ненавижу я. Потому что завидовать я умею только до конца.
Она закончила и закрыла лицо руками. Свеча потрескивала.
— Оля, — сказала Елена. — Нет. Не надо. Я сказала. Пусть висит. — Оля. Я скажу тебе одну вещь, и ты потом можешь меня ненавидеть на новом качестве. — Не надо. — Я всё равно скажу, потому что я, кажется, наконец поняла, что мы все здесь сидим с протухшими счетами, а платить некому. — Елена выпрямила спину. Свечи подняли её лицо и убили под глазами половину её возраста, зато вторую половину увеличили. — Мой бизнес умирает.
Ольга убрала руки от лица.
— Что? — Мой бизнес, мой ресторанный... нет, поставки, оборудование, как ты знаешь. Кован. Сорок один миллион долгов, из которых двадцать три — на мне лично, залог — квартира на Фрунзенской, партнёр вывел активы на три структуры и не отвечает, а мне пишет его юрист. Юрист пишет лучше, чем он когда-либо разговаривал, я тебе скажу. — Елена говорила ровно, отчётливо, как диктуют под протокол, и только руки на столе, сжатые в замок, белели. — Мой муж подал на развод. Через помощника. Папку. С сопроводительным письмом, где в связи с «изменением имущественной ситуации»... — она вдруг дёрнула уголком рта, изображая чужую деловую вежливость, и это было страшнее крика. — Восемь лет, Ольга. Ты знала, что брак фиктивный? Нет. Никто не знал. Мы его сделали красивым. Праздники, кино, «у них всё идеально». Вадиму нужен был статус семейного, инвесторы любят семейных, а мне... — пауза. Свеча шатнулась от сквозняка. — А мне нужно было, чтобы мать, когда звонит, слышала в трубке не пустую квартиру. Всё. Вся романтика. Я купила у него восьмилетний фон, на котором я разговариваю с вами, и теперь нам обоим это продавать стыдно. — Ты могла сказать, — прошептала Ольга. — Хоть раз. За пятнадцать лет. — Сказать тебе? — Елена подняла глаза. — Чтобы ты?.. Оля. Я тебе не сказала по той же причине, по которой ты мне не сказала про Стаса, пока он сам мне не позвонил. Потому что у нас в этой семье счёт важнее человека. Я в этом доме научилась одному: твоя слабость здесь станет материалом. Ею будут пользоваться. Её будут помнить. Ей будут тыкать в нужный момент, как я сейчас тыкала тебе про бензин. Я сорок лет не плачу при людях, Оля. Я в самолётах плачу, в туалете плачу, раз в квартал, по расписанию. Это моя жизнь. И я сидела тут две недели, слушая, как ты молчишь про свою нищету, и молчала про свою, и мы, надо думать, со стороны были очень красиво...
Она не договорила. Не потому что плакала — слёзы пришли позже, — а потому что из угла, тихо, со стоном отодвинулся стул.
Кира стояла. Лицо её было белое и совершенно трезвое.
— Раз пошло такое телевидение, — сказала она. — Раз у нас тут, — она повела рукой, — исповедь на выезде. Хорошо. У меня тоже есть передача. Только она короткая, я её не люблю, я её двадцать лет не показывала.
Она стянула с левой руки браслеты. Их было много, они были дешёвые, разноцветные, стеклянные и деревянные, и она носила их всегда, все, не снимая даже в душе — сёстры уже привыкли к этому звону, как привыкают к часам, — и теперь она стянула их один за другим и выложила на стол, рядом с осколками отцовской чашки, аккуратной дорожкой.
И закатала рукав.
На белом внутреннем запястье, бледные, застарелые, сросшиеся, лежали три шрама. Горизонтальные. Старые.
Ольга не закричала. Ольга сделала звук — короткий, воздухом, как ударились, — и встала, и рука её потянулась к сестре и повисла, не дойдя.
— Девятнадцать лет, — сказала Кира. Она говорила быстро, весело, тем самым голосом, каким диктуют завещание шутники, и от этого голоса у Елены свело горло. — Питер, февраль, академию я, между прочим, не поступила — ну, поступила на платное, а платное — это кредит, а кредит — это семьдесят тысяч в месяц, а семьдесят тысяч в месяц — это я, работающая в шиномонтаже. В общем, в какой-то момент я посчитала, что экономика моего существования отрицательная. Как у мамы. Долги больше активов. Вот и всё, что было. Никакой драмы, Оля, не смотри так, я сама себе тогда всё обосновала, у меня всё было по-взрослому, с расчётами. Только вышло коряво. Мне повезло — соседка по комнате пришла раньше скорой. А мать позвонили. Понимаешь? Мать позвонили, и я потом — я ведь слышала, я лежала за шторкой, всё слышала, — и мать сказала в трубку Галине Петровне, которая вызвалась ехать: «Поезжай, только мне не говори ничего, у меня и без неё нет сил». Вот. Дословно. «И без неё». Не «без этой новости». «Без неё». Я запомнил предлог. Я по предлогам живу, у меня профессия такая. — Кира... — Ольга села рядом, её рука всё-таки легла на запястье сестры, ниже шрамов, и Кира не убрала. — Ага. И ещё маленький штрих для полноты эфира. — Кира говорила уже тише. — Вы обе знаете нашу семейную легенду: папа ушёл, потому что «мама родила не вовремя, и он не выдержал». Мама это говорила при всех, в разных вариациях, аккуратно, без злобы, вот именно без злобы-то и страшно. «Кира у нас нежданная, папа после неё слёг». Пятнадцать лет я жила с этим как с фамилией. А в позапрошлом году я нашла папу. Ну как нашла — через общих знакомых. Он живёт в Ярославле, у него вторая семья, он, между прочим, нормальный, старый, у него внук. И мы разговаривали два часа по телефону, и я, как дура, в конце спросила: «Скажи честно. Из-за меня?» И он молчал, представляешь, молчал секунд десять, а потом сказал: «Из-за тебя? Деточка. Я ушёл от твоей матери, потому что я был никто, а она была всё. Понимаешь? Я пришёл домой, а там она — всё держит, всё решает, всё тащит, и мне в этом доме места не было, как в шкафу пиджаку на вешалке. А ты родилась просто в ту неделю, когда я в последний раз пытался уйти и не смог. Вот тебя и назначили». — Кира замолчала. Свеча оплывала набок. — Назначили. Я нежеланный ребёнок, Оля. Но не потому, что меня не хотели. А потому, что на меня назначили чужую вину. Мне двадцать восемь, и я только в прошлом году узнала, что я не причина. Двадцать восемь лет, Лена. Ты была уже взрослой, когда мне в четыре года мама говорила при тебе — ты стояла в дверях, я помню твой халат, в цветочек, — говорила Галине Петровне: «Эту я вообще не просила». Понимаешь, что я запомнила тогда? Не «не хотела». «Не просила». Я по предлогам живу, я же говорю.
Стало тихо так, как не бывает в домах, где живут люди. Только дождь. Только шлюз — глубоко, на двух нотах. Только свечи.
Ольга плакала не в голос, как плачут, когда сил кричать нет, и её рука на Кирином запястье дрожала. Елена сидела очень прямо, и по её лицу, идеальному, выстроенному, шли слёзы — просто шли, не спрашивая, как вода идёт по стеклу, и она их не вытирала, потому что если бы сейчас пошевелилась, сломалось бы всё, что она строила сорок два года.
— Я стояла в дверях, — сказала она наконец. — Я помню тот вечер. Я стояла в дверях, и мне было двадцать четыре, и я знала про вас всё, я всё видела, я же всегда всё вижу, — это моя работа, я столько лет всех вас прикрывала и всем мешала, очевидно, — и я молчала. Потому что в этом доме молчание было валютой. Потому что если я скажу — она повернётся на меня, а мне нужно было на её зарплату собрать тебя в город, Оля, на твою свадьбу, и я молчала. Я всё время молчала и всё время считала, что вот, ещё чуть-чуть, ещё год, ещё рывок, и я скажу всем правду и нас всё накроет теплом. Мне сорок два. Чуть-чуть не случилось ни разу.
Она опустила голову. Свечи освещали её сверху, и тень от ресниц легла на скулы, как разбитая чашка.
— Я не могу спасти фирму, — сказала она тихо. — Я это поняла ещё до приезда. Я поехала сюда, потому что здесь хотя бы холодно честно. Здесь хотя бы никто не смотрит на меня с ожиданием, что «Елена что-нибудь придумает». Я больше ничего не могу придумать, Ольга. Я всё придумала. Финиш. — У меня, — сказала Ольга сквозь слёзы, — у меня был в позапрошлом годе... я хочу вам сказать тоже, раз уж... у меня была весной неделя, когда я ходила по рынку и смотрела на... на то, как продают валенки, и думала: вот их бы дело. Я же фельдшер закончила, я же умела, я сорок человек из смерти вытащила за жизнь, а стала конвейером по борщам... и в ту неделю я, когда мыла полы, смотрела на ведро и думала: а зачем? Просто. А зачем? И я не нашла ответа, Лена. Я в том ведре не нашла ответа, и я жила после этого по инерции, как посуда в шкафу... — Пить надо было меньше, — сказала Кира, и голос у неё был уже другой, дрожащий, и слёзы у неё наконец прорвались — сразу, целиком, она плакала, как плачут те, кто не плакал двадцать лет, некрасиво, взахлёб, злясь на себя: — Чёрт. Чёрт. Я не хотела. Я не хотела вам это говорить, вы же теперь... вы же теперь будете со мной вот этой вот мордой, «Кирочка, поешь», — я это ненавижу, я это ненавижу!.. Я вам не проект. Я вам не проект, слышите?! — Ты наша, — сказала Ольга. Просто сказала, взяв её лицо в обе ладони, как берут горячее. — Не проект. Наша. Какая есть. — Это хуже, — всхлипнула Кира. — «Какая есть» — это хуже... — Это лучше, — сказала Ольга. — Поверь мне. Я «какая есть» живу тридцать восемь лет.
И тогда Елена — Елена, которая сорок лет не плачала при людях, — сделала то, чего не делала никогда: она обошла стол, села с той стороны, к Кире, взяла её голову — обеими руками, своими холодными, управленческими, идеально ухоженными руками — и прижала к своему плечу, к дорогому пальто, и держала, пока та ревела, и гладила её по мокрым волосам так, как, оказывается, умела, как это, видимо, лежало в руке всё это время, неиспользованное, как наследство, о котором забыли.
— Всё, — говорила она. — Всё. Хватит. Хватит на сегодня, слышишь? Хватит. Остальное — завтра. Завтра мы всё расскажем заново, с начала, по очереди, я записываю... — Ты ничего не записываешь, — ревела Кира ей в плечо. — Ужасно как записываю. Я же Елена. Я всё записываю. Только теперь, — она вдруг усмехнулась сквозь слёзы, и это был первый настоящий смех за весь этот месяц, — теперь я, кажется, буду записывать только то, что правда.
Свечи догорели к третьему часу. Вино кончилось — оба. Сёстры легли в гостиной на полу, на двух матрасах и одном одеяле, вповалку, как в детстве, в грозы, когда их сгоняли с мезонина вниз, — Елена у стены, Ольга в середине, Кира с краю, — и Кира, засыпая, пробормотала в темноту: — Если я утром это всё вспомню и захочу умереть от стыда, вы обязаны меня удержать. Это теперь ваш служебный долг. По расписанию. — По расписанию, — сказала Ольга уже сквозь сон.
А в кабинете, в проёме, в темноте, мать сидела в кресле и не спала. Она слышала всё — то, что кричали, и то, что говорили тихо, и то, что легли на пол в гостиной втроём, как когда-то, двадцать и тридцать лет назад, — и в темноте её лицо было неподвижным, только губы шевелились, беззвучно, как у молчащей женщины, которая всю жизнь молилась не словами, а списками дел. Она сидела и смотрела туда, где под дверью гостиной лежала полоса света — умирающая свеча, — и по её морщинистому, старому, парализованному лицу бежали слёзы, и было в них не то чтобы облегчение — освобождение, как будто с неё, с подписки, с условий, с пятидесяти лет бухгалтерии семьи наконец сняли подпись.
Под полом шлюз держал воду. Дождь прошёл к рассвету. Дом стоял.
УХОД МАТЕРИ
После бури мир был вымыт до звона, и три дня подряд над Ключами стояло то, чего не было с августа: небо. Высокое, жёлто-голубое, осеннее до глубины, с пролетающими гусиными клиньями, которые шли на юг так ровно, будто кто-то рисовал их по линейке.
В доме изменилось всё — не резко, не по договору, а как меняется направление ветра: постепенно и сразу.
Елена научилась варить кашу. Это было событие со всеми признаками катастрофы и, кажется, стало главным семейным анекдотом десятилетия: в первый раз она сварила в той кастрюле нечто серое, клейкое, с хлопьями неразмешанных сгустков, и Кира, попробовав, сказала: «Это не каша, это у тебя опечатка», — а Ольга, попробовав, сказала: «Это каша. Просто она пишет руку. Не мешай ей». И Елена, сорок два года не переносившая насмешек, вдруг засмеялась — засмеялась по-настоящему, до слёз, опершись на буфет, и мать из проёма смотрела на неё, и в глазах матери было что-то, чего Елена не видела с семилетнего возраста: не оценка. Просто лицо человека, который смотрит, как смеётся его ребёнок.
Ольга спала. Елена просто изъяла из расписания её ночи — взяла себе, молча, переписав лист «Природоведение» своей рукой, и когда Ольга обнаружила это, она молча постояла над расписанием, молча смяла было руку с ручкой — и разжала. В первые же дни она спала по двенадцати часов, как раненая; потом начала просыпаться сама, в семь, с чем-то тоскливым в груди — потом поняла: это просыпалась она сама, без будильника, без Митьки, без «ма-ам», — и плакала в подушку от этого свободного утра, и не знала, плакала ли от горя или от счастья, и это, как выяснилось, было одно и то же.
А Кира открыла каморку.
Она вошла туда на четвёртый день после бури, с утюгом и тряпкой — отмывать — и долго стояла над пузырём обоев. Потом позвала сестёр. Они сняли обои вдвоём, все три, вчетвером считая мать — мать из кресла смотрела через проём, — и обои снялись пластами, как кожа, и под ними, потемневшие, истёртые, с выцветшими карандашными линиями, жил рисунок. Корабль не дожил: там, где он был, обои прорвало при переклейке. Но деревья жили — вверх ногами, корнями к небу, — и люди жили, и окна жили, и у одного окна стояла, по-детски кривая, женщина с метлой, и под ней детской рукой было выведено с ошибками: «М А М А».
Кира сидела на полу под стеной со снятыми обоями в руках и молчала минут десять. Мать смотрела из проёма. Потом палец матери постучал по доске: один раз.
— Н… е… р… в… а… й, — перевела подошедшая Ольга, — не рвай. Отдай.
Она хотела сказать «отдай мне» — обои, в пластик, сохранить. Но палец матери сполз и ткнул в Киру. Отдай ей.
— Я не буду это хранить, мам, — сказала Кира глухо. — Это же... — П… о… с… м… о… т… р… и, — выстучала мать.
И Кира посмотрела — по-настоящему, как смотрят на свою работу чужими глазами: увидела, что дерево там кривое, но живое; что у женщины с метлой лицо злое, но ноги крепкие; что на небе, вверх ногами, сидит солнце, и лучи у него нарисованы как пальцы. Она не вернула матери рисунок. Она его не выбросила. Она сняла с него слои пыли сухой тряпкой, разгладила, укрепила обоями сверху — новыми, прозрачного тонкого полотна — и сказала с еле слышным голосом: — Ладно. Пусть будет. Но я здесь обои клею поверху. У меня теперь другие деревья.
И в ноябре, когда стало ясно, что зима будет долгой, она начала ту стену заново — уже красками, уже большой, уже не для кого. И это тоже было частью нового мира.
Они чинили шлюз в среду.
Елена нашла журнал случайно, разбирая отцовский стол: тетрадь в клетку, прошитая, «Журнал шлюза. Павел Андреевич Крымский». Записи шли ровно, по дням: уровни, осадки, состояние задвижки, «смазать ось», «проверить упор». Последняя запись была сделана 14 октября, пятнадцать лет назад, за четыре дня до того, как он ушёл, — и на ней, вместо графика, стояло одно слово, его рукой, небрежно: «Всё в порядке».
Елена сидела с этой тетрадью в руках очень долго.
— Он писал в неё до последнего дня, — сказала она вечером, когда они втроём сидели на кухне. — Он вёл этот чёртов шлюз аккуратнее, чем нас. Понимаете? Он был исполнительный. Он был исполнительный по отношению к железу. — Люди выбирают, где быть исполнительным, — сказала Ольга без злости, устало. — Это и есть вся правда о взрослых людях, если хочешь знать. — Пойдёмте посмотрим на него, — сказала вдруг Кира. — На шлюз. Грязь вся, вода высокая, а вдруг там ему совсем плохо. Железу. Мне уже всё равно... не всё равно. Смешно. Тридцать лет живу и не могу перестать разговаривать с железом.
Они пошли втроём в сапогах, в этот прозрачный вечерний холод, когда Ламна несла мёртвые листья, как идёт колонна беженцев, и шлюз стоял в своей воде, потемневший, мохнатый от инея, гудящий. Ось задвижки заржавела, уплотнение — мох, упор перекосило. Они работали до темноты — Елена держала, Кира отвинчивала, Ольга смазывала — и когда задвижка со скрежетом прошла первые пол-оборота, Кира закричала что-то нечленораздельное и радостное, как в восемь лет. Вечером, в журнале, ниже отчёта отца, Елена написала новой ручкой: «17 ноября. Уровень держится. Ремонтировали три дочери. Всё в порядке».
И шлюз после этого перестал скрипеть. Это заметила даже Галина Петровна: «Что ж вы с ним сделали, что он смолк?» — «Осталось меньше», — сказала Кира. И дом стал звучать иначе: без деревянного старческого стона на выдохе, тише, ровнее — как дышит человек, у которого наконец прошли боли.
Мать в те недели стала разговаривать. Совсем чуть-чуть, по три-четыре слова, палец по доске, и слова её были короткие, ворчливые, такие же, какими были её устные всегда: «Холодный чай» — это про Ольгины стаканы, тут она была непреклонна, время шло, а законы Веры Николаевны о холодном чае не отменялись никакими революциями. «Не шумите» — по вечерам. «Дурак» — это телевизору, когда переносили его в кабинет и он ловил два канала. Однажды Ольга, расчёсывая ей редкие седые волосы, спросила — сама не зная зачем: «Мам. Ты когда-нибудь боялась?» И мать долго молчала, и палец её лежал на доске не двигаясь, а потом пополз, и выложил: «Всё время». И не пояснил ничего. И Ольга расчёсывала дальше, и обе смотрели в зеркало, в котором старая женщина и её средняя дочь были похожи, как две матрёшки, вложенные друг в друга, и у обеих были отчего-то мокрые глаза.
В конце ноября мать начала уходить.
Это не наступило как катастрофа — это пришло, как приходит зима: по приметам, по чутью, по тому, как меняются мелочи. Она стала спать днём и не спать ночами — совсем наоборот, чем прежде. Еда — Ольга возилась с ней по два часа — стала проходить плохо: мать держала ложку во рту, не глотая, и смотрела в окно. Лицо её изменилось: не отекло даже — осветлело, что-то в нём разгладилось, как разглаживается вода, когда уходит лодка. Елены это лицо напугало раньше всех: Елена сорок два года жила среди людей, которые умирали, и знала это лицо.
— Вызвать врача, — сказала она в пятницу. — Из района. Настоящего. Я поеду за ним сама, если надо. — Он уже был в среду, — тихо сказала Ольга. — Я его просила. Он сказал: «Тётушке Вере, девушка, уже всё сделано. Теперь его работа — не мешать». Я тогда ещё... — она сглотнула. — Я тогда ещё не поняла, а теперь поняла. — Поняла что? — Поняла, что она умирает, Лена. Поняла, что она умирает уже, наверное, две недели. Дозревает. — Ольга произнесла это последнее слово и сама испугалась его — потому что слово было взято оттуда, из материнского письма, которое они ещё не читали, из какого-то общего ещё не написанного будущего, — и повторила тише: — Дозревает. Как яблоки.
Той же ночью, около часа, Елена проснулась от тишины.
Это был не звук — отсутствие звука. Дом, который она за два месяца выучила сердцем, как пульта управления, — вдруг пошёл на другой режим: перестал скрипеть под шагами матери (материнское кресло не двигалось), перестал стонать в трубах, затих, затих весь, насторожился, как затихает стадо, почуявшее волка. Елена села на диване в темноте. Прислушалась. И услышала — из кабинета, сквозь две двери, — дыхание. Не такое. Другое. Рваное, с провалами, как человек, идущий по глубокому снегу.
Она встала. Подошла к дверям Ольги и Киры. Постояла.
— Идите, — сказала она тихо. — Просто идите сюда. Обе. — Что?.. — Ольга села в темноте, и голос её был уже собранный, ясный, фельдшерский: сорок лет назад в ней проснулась та женщина, которая кончала медучилище и которую задушили борщи. — Она как? — Не знаю. Иди.
Они вошли в кабинет все трое, и Кира зажгла свечу, и свет дрогнул по комнате — по книгам, по карте Урала на стене, по пустому столу отца, по креслу.
Мать лежала в кресле полулежа — Галина Петровна к ночи укладывала её, — голова запрокинулась, дыхание шло короткое, тяжёлое, с хрипотцой на входе и длинной, слишком длинной паузой на выходе. Глаза были открыты и смотрели в потолок.
— Мам, — сказала Ольга и села на корточки у кресла, беря её за живую руку. — Мам, я здесь.
Глаза сползли с потолка на неё. Потом на Елену. Потом на Киру — и на Кире, на младшей, остановились, и что-то в них дрогнуло, как дрожит вода.
Палец, лежавший на покрывале, шевельнулся. Пошёл. Отыскал доску — Ольга пододвинула её под руку, и палец пополз, медленно, медленнее, чем когда-либо, с остановками, как умирающий человек поднимается по лестнице: — Т… е… п… л… о. — Тепло, — повторила Кира. — Да… у… вас… тепло, — прошептала мать. Целых три слова. Она израсходовала на них, наверное, половину остатка — и закрыла на секунду глаза, отдыхая. Потом открыла. И смотрела теперь на них — на всех, переводя взгляд с одного лица на другое, не спеша, как пересчитывают самое дорогое имущество, — и по её старому, парализованному, разгладившемуся лицу шли слёзы. Тихие, без всхлипов, как у очень старых людей, — просто шли из глаз и уходили в подушку, и она их не чувствовала, потому что в ней было то, что сильнее чувств: она смотрела на дочерей, которые стояли рядом, втроём, держась за руки — Елена уже схватила за руки обеих, не замечая этого, сжала их до боли, — и в глазах её было облегчение такой глубины, какой у Елены не было права видеть. Это было лицо человека, у которого всё сошлось. План, который он строил, — сошёлся. Условия, которые он ставил, — сработали. Долгий, злой, немой суд — оправдал обвиняемых.
Губы её шевелились. Звука не было — аппарат речи стоял мёртвый с апреля, — но она говорила. Они видели по губам, по тому, как она, собравшись, повторяла одно и то же движение, — и Кира наклонилась совсем близко, читая, и сказала негромко: — Она говорит... «хорошие». Она говорит «мои хорошие». — Мы здесь, мам, — сказала Ольга и прижалась щекой к её руке. — Все три. Мы здесь. Ты не бойся. Мы никуда не уйдём. Мы с тобой. — Мам, — сказала Кира, и голос её сорвался, и она начала говорить быстро, торопясь, наваливаясь, как наваливаются, чтобы успеть: — я нашла свою стену. Ту. С деревьями. Ты её не закрасила совсем, она там, под обоями, живая, я её сохранила, я поверху только... Ты меня извини, что я тогда орала. Я всё помню, как ты клеила, в четыре руки, и я сидела... — она выдохнула. — Это были хорошие деревья, мам. Честное слово. Ты просто их не разглядела в темноте. Я тоже не разглядела. Мы обе в темноте были, понимаешь? Мы обе просто в темноте были.
Мать смотрела на неё. Слёзы шли. Потом она сделала усилие — огромное, видимое всем телом, — и живая рука её поднялась, дрожа, поползла по воздуху, и легла Кире на щёку. Полежала. Сползла, поискала, нашла Ольгу — легла ей на затылок, туда, где, должно быть, ещё помнились волосы. И потом — Елена сама наклонилась, не дожидаясь, — рука нашла её лицо, её идеальное, собранное, замёрзшее лицо, и старые пальцы погладили её по скуле, туда, где у маленькой Лены была ямочка, которую она ненавидела и прятала всю жизнь.
Рука опустилась на покрывало.
И тогда-то — без слов, без жестов, просто взглядом, последним, у которого ещё были силы быть осмысленным, — мать обвела их всех трёх и улыбнулась. Улыбка была маленькая, кривая, парализованная, и была она, безусловно, самой сильной улыбкой, какую эта женщина строила в жизни, потому что строила её на последних досках. И в этой улыбке не было ни торжества, ни просьбы. Было облегчение. Сорок лет она держала их — и вот увидела, что они стоят сами. На своих ногах. Рядом. Втроём.
Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось — выровнялось подозрительно, стало ровным, редким, глубоким, как у спящего, как у вынырнувшего. Ольга проверила пульс, постояла. Сёстры остались сидеть вокруг кресла — на полу, на корточках, на отцовском стуле, — и никто не предложил лечь спать. Кира задула свечу, чтобы свет не мешал, и в темноте, в свете угасающих углей камина, три женщины держали мать за руки и говорили с ней по очереди — тихо, о пустяках: Ольга рассказывала, как Митька в этом году впервые внятно объяснил, кем хочет стать («проводником, мам, он сказал — проводником»), Кира — какие яблони покроет лапником завтра, Елена — молчала и держала, держала, держала, и это было самое многословное её выступление в жизни.
Под утро, в пятом часу, когда серый свет впервые тронул окно и стало видно сад — чёрные мокрые ветви, лист на веранде, шлюз, тихий, дышащий реку, — дыхание Веры Николаевны стало реже. Раз. Долгая пауза. Раз. Ещё более долгая. Она не вздрогнула, не потянулась, не открыла глаза. Она просто между одним вдохом и другим вышла — так, как выходят из дома, в котором всё давно готово к отъезду, когда вещи собраны и свет оставлен включённым для тех, кто остаётся.
Тишина после этого была не пустая. Она была полная.
Ольга выпрямилась, поправила матери край одеяла — привычно, двумя движениями, как поправляла два месяца. Кира стояла у окна, и серый свет лежал на её лице, и она говорила в стекло очень тихо, одними губами: «Спасибо. Спасибо. Спасибо». Елена не двигалась. Она сидела, сжав руку матери — тёплую ещё руку, — и смотрела на её лицо, спокойное, освобождённое, молодое почти, и думала о том, что впервые в жизни смотрит на мать без страха, и что страх этот прожил в ней сорок два года, и что она будет жить теперь без него, и что без него — страшно, и что это, наверное, и называется свободой.
За окном шлюз не скрипел. Он держал воду — тихо, надёжно, по-хозяйски, — как держал всегда.
СПАСИТЕЛЬНЫЕ ПУТЫ
Похороны были в мороз. Ночью ударил первый зимний холод — не снег даже, а именно холод, длинный, чистый, — и утро похорон стояло над деревней звенящее, белое от инея, с длинными тенями от крестов.
Весь приход — что было, то было: человек тридцать, — пришёл провожать Веру Николаевну. Пришли все, кого она когда-либо лечила, кормила, судила, выручала и не прощала. Галина Петровна стояла у могилы в платке и говорила «землю пухом» таким голосом, каким говорят это только те, кто сам стоял над двумя сотнями таких ям и знает цену словам. Женщины с края плетня целовали руку Елене и говорили: «Сестры, значит, все прибыли. Хорошо. Она дождалась». И Елена кивала — она не могла говорить; от тех слов, «она дождалась», у неё вставал ком в горле, потому что это было правдой, и правдой, которую эти простые женщины, кажется, понимали лучше её юристов.
Опускали гроб в могилу, вырытую в мёрзлой земле, — и Кира вдруг тихо сказала, глядя вниз: — Подождите. Минуту.
Она разжала кулак. На ладони у неё лежали три осколка — белые лепестки отцовской чашки с тёмной каймой. Она наклонилась и опустила их в могилу — сверху, на крышку гроба, тихо, чтобы звякнули.
— Фарфор, — сказала она священнику. — Разрешите. Семейное. Пусть лежат вместе.
Священник кивнул. Земля упала на осколки и на крышку, и белый фарфор ушёл в чёрную землю, и Кира стояла до конца, не отворачиваясь, как стоит тот, кто впервые в жизни присутствует при закрытии чужой раны своей руки.
Дома — в пустом доме, где в кабинете теперь стояло пустое кресло, и на покрывале лежала доска с алфавитом, и на доске, в углу, остался недовыведенный палец матери — один штрих, начало буквы «Д», — сёстры мыли посуду, топили печь и не разговаривали до вечера. Молчание их было уже не старое, счётное, а новое, рабочее: так молчат люди на пожаре, уставшие и живые.
Нотариус приехал через неделю.
Семён Львович — сухой, вежливый, с папками и с лицом человека, который двадцать лет читает чужие завещания и перестал удивляться, — раскладывал бумаги на кухонном столе медленно, и руки у него слегка дрожали, потому что в этот раз, и он это понимал, было не «в этот раз».
— Итак, — сказал он. — Я должен сначала, по процедуре, огласить состав имущества. Квартира в Москве, запрет... то есть не запрещённая, квартира на Фрунзенской... — он поправился, увидев лицо Елены, — дом «Эдем» с землёй, сад, постройки, шлюз и прибрежные полосы, счёт в банке... сумма... — он назвал сумму. Сумма была небольшая, честная, крестьянская: столько, сколько скапливается у женщины, которая всю жизнь работала на двух работах и не умела тратить на себя.
Сёстры слушали, глядя в стол. Цифры летели мимо. Ольга думала о том, что надо дрова наколоть до темноты. Кира смотрела на доску с алфавитом и на недовыведенную букву. Елена смотрела в окно на сад.
— Есть ещё, — сказал Семён Львович и взял конверт. — Отдельное распоряжение. Она принесла мне это в марте, за месяц до инсульта, — лично, в конверте, запечатала при мне. Сказала: «Когда будете читать им имущество — сначала это. Чтобы они слушали имущество, а слышали меня». — Он замолчал, разворачивая, и добавил негромко, почти не себе: — Я сорок лет нотариус. Я обязан прочитать вслух. Простите, если голос... Конверт называется: «Девочкам».
Он прочитал.
«Если вы это слушаете, значит, вы досидели. Значит, всё сработало, и я, старая дура, всё-таки умела делать то единственное, что умела, — ставить условия.
Я не буду писать вам, что любила. Это было бы враньё, а врать нотариусу стыдно. Я умела вас кормить, учить и стеречь, а любить я училась поздно и плохо, и вы мне за это поплатились, и я это знаю, и я не прошу прощения, потому что прошение — это когда прощают, а мне нужно, чтобы вы просто знали: я знаю.
Лена. Ты была матерью своим сёстрам с двенадцати лет, потому что я была на работе. Я это видела. Я тебе за это никогда не сказала спасибо, потому что благодарить тебя значило бы признать, что я ушла из дома в чужие руки — в твои. Прости меня. И отпусти своих людей: тебе не нужно быть идеальной, чтобы быть любимой. Проверено на тебе.
Оля. Ты всю жизнь была матерью мне. Сорок лет ты несла меня, как несут воду в решете, и я позволяла, потому что так было удобно. Ты злишься на Лену за её свободу, а на меня не злишься никогда, и это неправильно, я тебя об этом прямо прошу: позлись на меня. Я дам. Я заслужила. А потом живи. Не для них — для себя. У тебя, между прочим, руки золотые, ты чинила всех, включая меня, — почини наконец себя.
Кира. Ты была ребёнком, которому не дали быть ребёнком. Я на тебя назначила свою вину — что отец ушёл, — и я это знала все эти годы и молчала, потому что признать было страшнее, чем продолжать. Отец ушёл не из-за тебя. Он ушёл от себя. И чашку я не мыла пятнадцать лет не потому, что помнила его. Потому что забыть было ещё страшнее. Теперь она разбита — и хорошо. Всё, что стояло в этом доме пятнадцать лет мёртвым грузом, я развязываю этим письмом. Твои деревья на стене я видела, когда переклеивала. Я оставила обои поверху, чтобы не видеть. Прости меня. Ты рисуешь так, как я не умела жить — смело.
Дом мой. Имущество моё. Деньги мои — теперь ваши, поровну, и пусть вас не тяготит: это не награда и не плата, это просто последняя моя забота, я не могла заботиться иначе, как через бухгалтерию, вы это знаете.
Про условие в завещании скажу последнюю правду: я не была уверена, что наследство вас удержит. Я была уверена, что вы друг друга удержите. Но чтобы вы это узнали, вам нужно было сесть в одну лодку и грести. Вот я вас и посадила.
Дома не наследуются. Дома дозревают. Как яблоки. Сорвёте зелёными — травятся. Дадите висеть — упадут и сгниют. Я своё повисела. Снимайте.
Ваша мать, которая всё видела».
Семён Львович дочитал. Кухня молчала. Свеча на столе — они жили теперь со свечами из принципа, экономя ничего уже не нужное электричество, — стояла ровно.
Елена сидела, приложив пальцы ко лбу, и плечи её ходили — она плакала беззвучно, профессионально, как плакала всю жизнь в самолётах, и впервые ей было всё равно, что это видно. Ольга держала лист, который Семён Львович ей передал, — держала обеими руками, как держат документ, дающий жизнь. Кира встала, подошла к доске с алфавитом, взяла её в руки — взяла с покрывала вместе с недовыведенной буквой — и вернулась с ней к столу.
— А она всё-таки просила прощения, — сказала она. — Смотри. «Прости меня» — три раза. Мама. Три раза. Она боялась, что не влезет, и не влезла — она тут ни разу не написала «люблю», и я ведь знаю почему, я же знаю... она не написала «люблю», потому что это слово у неё было весом в пуд, и она его весь век несла в руках и боялась уронить. — Она его и не уронила, — сказала Ольга сквозь слёзы. — Она его в нас вложила. По ложке.
Подписи они поставили молча, по очереди, не глядя на суммы. Семён Львович, собирая папки, замялся на пороге и сказал — не нотариальным голосом: — Я читал им завещания сорок лет. Я всегда рассказываю это своей жене. Такого, чтобы условие сработало... — он покачал головой. — Условия не работают. Люди работают. Ей, значит, было видно.
И уехал — в белое, звенящее утро.
А через день случился финал — хотя финалы, как выяснилось, вообще не случаются, просто бывают вечера, после которых жить становится можно.
Они сидели на веранде «Эдема» — втроём, в старых пальто, с чайниками, — и веранда была засыпана золотом: сад осыпался за эту неделю почти весь, и последний листопад — жирный, густой, медленный, ноябрьский — шёл весь день, и листья ложились на доски, на перила, на их колени, и на блюдце, куда кто-то положил печенье, и никто их не сметал. Внизу стояла Ламна, тёмная, медленная, несущая последние листья, как несёт флот; шлюз молчал и дышал; в саду, у забора, три сестры стояли в ряд — Еленина огромная и серебряная, Ольгина кряжистая, и Кирина — тонкая, полудикая, укрытая с осени лапником, как ребёнок одеялом, — и на Кирином дереве, вопреки всем законам ноября, висело, брошенное и забытое, одно-единственное яблоко. Маленькое. Жёлтое. Кислое, наверное.
— Значит, так, — сказала Елена. Она сидела, положив ногу на ногу, и на коленях у неё лежал телефон — включённый, с сетью, который она не открывала два дня, и открывать она его сейчас не собиралась. — Я вчера, — сказала она, — разговаривала с Вадимом. Голосом. Первый раз за три месяца.
Ольга и Кира переглянулись.
— Он, конечно, был очень великодушен, — Елена говорила ровно, чуть насмешливо, но глаза у неё были мокрые и ясные. — Он предлагал «урегулировать», он предлагал «сохранить лицо». А я сказала ему, что сохранять лицо — это его работа, у него для этого есть помощники, а у меня теперь дом и сад, и я в них лицо сохранять не буду, потому что лицо здесь никому не нужно, а нужно — дрова колоть. И что развод я подпишу там, где он скажет, а квартиру... квартиру пусть забирает банк. Хоть завтра. У меня, — она развела руками, и жест этот был новый, свободный, никакого отношения не имевший к её кремлёвской пластике, — у меня теперь прописка в доме, где уже две недели никто не следит за тем, остыл ли мой чай. Это, между прочим, свобода, девочки. Я всю жизнь думала, что свобода — это когда тебя никто не держит. А она — когда тебя держат, но не душат. Я у вас тут, кажется, её впервые попробовала. Странная на вкус. Как яблочное вино Галины Петровны. — Ты фирму-то что делать будешь? — спросила Ольга. — Отдам под банкротство. Честно, по закону, без фокусов, как Коган ни стонет. Пять лет пахать на людей в галстуках — ну и пусть. Мне сорок два, у меня, оказывается, есть сад, три яблони и сестры. Я переживу пятилетку. — Она помолчала и добавила тише, глядя в сад: — И я, кажется, останусь до весны. Никто не просил. Я просто... хочу посмотреть, как этот дом зимует. Я за него никогда не волновалась — я за себя волновалась. Хочу один раз в жизни поволноваться за дом. — Остались все, — сказала Кира. — Я вот тоже объявляю. Внимание. — Она подняла стакан с чаем, как с вином. — Каморка — моя мастерская. Официально. Я уже Галине Петровне сказала, она мне молока надояла и пуговиц принесла, — видимо, по её системе это регистрация. Работать я буду, не сметь умирать от восхищения: стены, холсты, заказы, я с… — она запнулась, и все увидели, как ей трудно даётся это слово, — я с долгами рассчитаюсь. Мне очень важно, чтобы вы знали: не из-за наследства. Наследство, конечно, огромное спасибо, но я буду платить сама, потому что я двадцать восемь лет жила в долг перед всеми, включая себя, и хватит. И ещё, — она вдруг сделалась деловая и полезла в карман, — я хотела показать. Это эскиз. Я его рисовала ночью, не спрашивая никого.
Она развернула лист. На листе была дверь — простая, крашеная, с ржавой скважиной, — а по косяку и по самому полотну шла мозаика: белые лепестки с тёмной каймой, осколки, вделанные в золотистую замазку, и они складывались в узор — не узор даже, движение: как будто кто-то, открывая дверь, разлил по ней свет и тот застыл.
— Из чашки, — сказала Кира. — У меня остались лепестки, я всё собрала. Трещина, между прочим, — это тоже техника. В Японии так делают: разбитое не прячут. Заливают золотом, чтобы было видно, где болело. Я вам дверь мастерской так и сделаю. Чтобы каждый, кто входит, видел, где этот дом болел — и что он золотой.
Ольга молчала. Она сидела, держа стакан обеими руками, и смотрела в сад, на свои яблони, и щеки у неё были продублены ветром, и руки на стакане были рабочие, красные, красивые.
— А я, — сказала она наконец. — Я дома была в четверг, недолго, вещи забирать... Я Стасу сказала. — Она поставила стакан. — Я ему сказала, что я больше не служанка. Что я для него двадцать лет была полы, кастрюля и аптечка, и что я благодарна ему за детей, и что я его, наверное, даже жалела, потому что он тоже был от безысходности... а теперь безысходность кончилась, потому что у меня есть наследство — не деньги, дурень ты, наследство, дом у меня есть! — и что если он хочет, чтобы я вернулась, он пусть... — она усмехнулась мокро, — он пусть встанет у себя на кухне и помоет хоть раз за двадцать лет пол. Сам. В четверг. И я приеду и посмотрю. Если помоет — посмотрим, может, и любовь там ещё где завалялась, под нафталином. А если не помоет... — она подняла подбородок, и в этом жесте вдруг проступило то самое, что она унаследовала от матери, только у матери это было железо, а у неё, оказывается, свет. — А если не помоет, я фельдшером пойду работать. В нашу участковую. Меня там с руками оторвут, я в четверг заходила спросить. И детей моих, слава богу, растить уже почти не надо — растить надо себя, тридцать восемь лет не растёт. И знаешь что, девочки? — она вдруг рассмеялась, впервые за пятнадцать лет — по-девчоночьи, громко, не прикрываясь. — Он уже позвонил сегодня утром. Спросил, какая тряпка нужна для нашего пола. Нашего, понял?! Нашего! Лен! Кир! Он пол мыть будет, а я чай пью в «Эдеме»! Вот это, — она вытерла глаза запястьем, — вот это я понимаю революция, а не ваши вон московские...
Они смеялись — все три, вразнобой, взахлёб, и листья ложились им на плечи, и чай остывал — но никто на этот раз не сделал из этого государственного вопроса, потому что Кира молча разлила заново, всем троим, горячий.
Потом стало тихо. Вечер опускался; на веранде, в сумерках, зажглись два окна — одно из каморки, где уже пахло краской, другое с кухни, где ждала картошка. Сад стоял голый, тёплый от октябрьской памяти, и всё-то в нём было уложено, приготовлено, прикрыто лапником, как в доме, где ждут дальних гостей.
— Слушайте, — сказала Кира вдруг, тихо. — А ведь она нас не связала. Она нас... — она подбирала слово, водя стаканом по столу, — она нас связала, как узел вяжут. Понимаете разницу? Узел — это когда два конца встретились и нельзя разойтись, но за такой узел поднимают. У нас было всю жизнь: путы. А теперь узел. Практически альпинистский, я бы сказала. На таком не тонут. — Узы, — сказала Ольга, пробуя слово. — А я всю жизнь думала, что узы — это когда судят. Долг, клетка... — Клетка от клетки отличается тем, — сказала Елена медленно, — есть ли в ней выход и держит ли кто-то за руку. У нас, — она посмотрела на свои руки, лежащие на столе, чужие, городские, с идеальными ногтями, которые она больше не чинила по четвергам, — у нас, оказывается, всегда были обе вещи. Мы просто пятнадцать лет смотрели на клетку и не видели рук.
Внизу, под верандой, глубоко и ровно, дышала Ламна в своём шлюзе. Дом стоял вокруг них — старый, скрипучий, насквозь пропахший книгами, яблоками и остывающим чаем, — и скрип его был уже не старческий стон, а просто дыхание: где-то усохла доска, где-то легла балка, где-то перекатилось яблоко с ветки на землю и лёгло там, куда ему было положено упасть, — и ничего этого больше не нужно было чинить к понедельнику, и никто никуда не спешил, и чай остывал, и его наливали заново, и руки — три руки, городская, сельская и художницы — лежали на столе рядом, впритык, мизинец к мизинцу, и уже не убирались.
Дом, впервые за пятнадцать лет, не скрипел во сне. Он дышал.
КОНЕЦ
Свидетельство о публикации №226110402167