Пятидесятая

                «Быть честным и смелым так легко, и лучше смерть, чем прозябание в порабощенной и униженной стране»
                Генерал Марков С.Л.

                1.
               
         Холодело, сады пустели, увядали краски, даря отродившей земле благодатное успокоение и весёлое пение беспечных птиц и пташек. Мимо скамейки, её гнутых железных вензелей протарахтела пролётка, увозя тучного мещанина с заплаканной худенькой женой, бородатого кучера на утеплённом передке, изредка хлопая по бокам гнедой выцветшими вожжами:
     — Ну, пошла, Прокофьевна! — любовно кричал возничий, прокатывая мимо раздельной пары, мимо холодной лавочки, мимо последней встречи влюблённых и перепуганных людей.

       Она, поправляя бант, складки длинной юбки, не смея поднимать взгляд на него:
    — Вы, Антон Данилович, зря так страшно за меня беспокоитесь! Они ведь тоже люди, не с другой планеты опустились… (вздыхая) — заимеют своё и успокоятся!
    — Помилуйте, Варвара Васильевна! Это дикарьё никогда не успокоится! — резко отреагировали в ответ, всё не решаясь подвинуться ближе, как раньше, запросто взять её тоненькие кисти в свои крупные руки, прижаться бочок к бочку, тепло к теплу. — Мои доводы вас не убеждают! Вы решили остаться, веря лживым большевикам!
 
       Смотрит через рядки худеющих акаций, на разграбленный и сожжённый купеческий дом, с выбитыми окнами, сорванными ставнями, в пух изорванные подушки, валяющиеся в водянистой канаве. Просит у дамы разрешение закурить. Получив, встаёт, подкуривает, нервно расхаживает, щёлкая, лихорадочно закрывая-открывая серебряный портсигар:      
    — Смотрите! Это тоже творили люди! (длинная пауза) Неужели, милая моя, Варварушка, вам этого недостаточно! Очнитесь!.. Так будет со всей матушкой Россией!.. Мало того, они мечтают весь мир испепелить в огне своих безумных революций! На какое снисхождение вы рассчитываете!?.. Вы забыли, какой вы крови… какого рода?.. Вы же чуждая им! Мы для них классовые враги! Для них всякую кровь пролить, что нам с вами умыться! 
               
      Благородного вида мужчина, действующий офицер, вдруг резко отбросил папиросу, платочком промокнул посиневшие губы, гладко выбритое лицо охватил двумя ладонями, уже от бессилия чуть не взвыл. Падая ниц, умоляющим и кривым, застыл перед прелестной барышней, перед её обречёнными коленями. Уже смелым, как когда-то, обхватил его ноги, уронив седеющую голову между:
    — Умоляю! Умоляю! Умоляю! — кричал влюблённый, впившись коленями в мелкие камешки крымской земли, уже подгорая сердцем от бессилия переломить ситуацию. — Я в снах вижу, Варварушка, как красные сатанисты будут окольцовывать страну, круша и ломая нашу многовековую историю…

      Чуть не срываясь в рыдания, сжимая её пальцы в своих:
     — Поймите же! Если останемся, нас не пощадят! Чернь вкусила кровь… Она уже никогда не остановится! Варвары без врагов уже не смогут жить! Вы видели их лица!?.. Для них наша смерть, это пир!

       Женщина, стягивая тонкую перчатку, ею промокая хрустальную синь заплаканных глаз, запускает хрупкую пятерню в густую шевелюру давно не стриженых волос, задумчиво, уже всхлипывая, взъерошивает их:
    — Антошенька!.. Пойми!.. Я не смогу жить на чужбине… не зная языка… без могильных крестиков моих родителей… без утренних жаворонков за окном… без огромного русского солнца за нашим камышовым озером…

       Мужчина вскидывает голову, впадает в её центр водянистых глаз, ещё ищет там надежду, спасательный круг. Но они уже заполнены солью безграничного горя, водой решимости «остаться!»
     — Очнись, Варвара! Прошу тебя, услышь меня! Пока ещё есть возможность на пароходы сесть… Поверь! Мы не пропадём… русские будут везде друг другу помогать! Так всегда было, Варвара Васильевна! Там цивилизованные люди… они на первых парах, обязательно всем помогут… Поверь мне… придёт времечко, и мы обязательно вернёмся! Ведь под Богом ходим… он всё видит! Вот увидишь, за такую невинную кровь и разрушения, всевышний недолгий век большевикам отмерит!

        Женщина, будто ничего не слышала, уткнувшись неподвижным взором в далёкий водный срез крымского моря, на гребне которого застыл русской добровольческой армии, транспорт:
     — Антоша! Умоляю!.. Ради меня, останься… не уезжай… не бросай меня! Мы устроимся… мы вместе всё преодолеем… научимся петь их дикие песни… станем незаметными и покорными… научимся их словами говорить… их строем ходить… смотришь и приладимся к их экспериментам. А вдруг у них получится, а!?
     — Боже мой! Что ты такое говоришь!? — уже в крик сорвался офицер, не веря своим ушам такой детской наивности.
     — Их деток будем учить приличию,  — продолжали звучать, мечтать, представлять. — Я, хорошим манерам, музыки... Ты, будешь преподавать красноармейцам фехтование и французский. Пойми! Зато дома, на своей земле! Ляжем рядышком с родителями…

      Над обреченными головами печальным криком отразилось растерянное небо, белоснежными чайками исписывая свободное пространство измученного полуострова.

      Женщина гнётся, целует покорную голову, ближе льнёт, роняя на неё слезу — самую чистую воду на земле, тёпленько застряв правой кистью в мужской, такой близкой и родной. Он, не смеет её сильно сжимать, он ждёт, он ещё верит и надеется, что любимая опомнится, правильно поймёт сложившуюся ситуацию в окончательно погибающей стране... возможно, в которой уже никогда не будет свобод и права…

      Мимо, спешной рысью, проскакал мелкий отряд измученных и потрёпанных казаков, за собой выкатывая санитарный обоз с раненными. Из одной повозке безумно кричал несчастный, матерно проклиная такую жизнь, свирепых троцкистов, вспоминая старушку-мать, жалобно прося воды и курева…

    — Господи!.. Какое безумие… Какое осквернение... Бездонная трагедия… боль… — шептали обезвоженные женские губы, взглядом провожая оседающие клубы уже холодной пыли, скрывающеюся в ней сестринскую двуколку, на задку которой сидела совершенно спокойная сестра милосердия, дымила папиросой, на ходу сматывая застиранные бинты.

     Дама, поправляя шляпку, отстранила от себя голову любимого, найдя в себе много смелости, глядя глаза в глаза, проронила:
    — Умоляю вас, штабс-капитан! Мою последнюю просьбу выполните.

     Женщина отвернулась, выхватила из груди серебряную подвеску-ладанку, поцеловала её, скрывающейся в ней образок матери. Зажала рот перчаткой, уже сама крепко сжимая мужские пальцы:
   — Я хочу! Я хочу! (замолчала, понимая, что не так просто это произнести) передёрнула плечами, спрятала подвеску, смущённо, каблучком, на сухой земле нарисовала круг — будто воспроизводя земной шар, может солнце, перечеркнула его на две равных дольки.
    — Говори, Варварушка! Я всё для вас исполню!
    — Я хочу быть мамой… я хочу сыночка… такого красивого и благородного как Вы, Антон Данилович! Пусть… пусть он… что ж… — из зелёных глаз выкатились сверкающие на солнце, кристальной чистоты, умоляющая сырость. Сползающие капельки последних надежд: ещё вырваться из этого страшного сна, размножиться, мирно пожить, спокойно состариться…

      Женщина, первый раз улыбнулась, уже в памяти рисуя красочные семейные картинки, чудное дитя в цветущем саду и на руках, сонным — в мягкой колыске, с соской во рту. И себя, счастливую, с потрёпанным томиком стихов в руках… уже под окончательным мирным небом над любимой отчизной, над дорогим родовым местечком, над головой…

     Стороной показалась татарская арба, заполненная мелкими крестьянскими детьми и скарбом. Рядом шёл хозяин, крепко сложенный татарин, возможно не бедной жизни, во всём национальном, помогая двум не изношенным гнедым жеребцам вывести добро в лёгкий подъём. 

     Тарахтя, натужено проезжая мимо, хмурый бородач, уважительно снимая с головы  бархатную тюбетейку, скорей отдавая знак уважения породистой и заплаканной даме, удивлённо длинно крикнул на татарском.   
 
      Молодая особа, промокая слёзы, испуганно:   
   — Антошенька, что это крестьянин сказал?
   — Возможно, предупреждает, что бежать надо… вот-вот, в город ворвутся голодные большевики и махновцы… (через паузу) — Устроят Варфоломеевскую ночь насилия и смерти!

                2.               
               
   — Цыбуля! Давай, следующего подавай на расфасовку! — смешливо крикнули из кабинета номер 13, тотчас приводя в движение вооруженного молодого человека, устремляя того вниз, за очередной жертвой беспощадной пролетарской чистки.
 
     Из 14-го, в соседний, двинулся высокий блондин, в блестящей кожаной куртке, в блеск начищенных сапогах. Холёный чекист в руке нёс татарскую бутылку с вином. Из керамического горлышка устало и приятно глотал молодое вино. Заглянул в «разделочный» кабинет, не подавая начальничье тело дальше, на обзор, оставляя кудрявую голову, обыденно спросил:
   — На этот час, сколько контры конфисковали? (ещё глоток, отрыжка)
   — Сорок девять! — товарищ Коцман! — весело, на перебой отозвались трое, старший добавили: — Один буржуйский мусор: церковники, мещане, врачи, офицеришки, служащие, и прочая старорежимная гниль…
   — Стоп-машина! — распорядился самый главный, присланный из центра, делая очередной глоток, исчезая из виду.
 
Уже из коридора, под стук подкованных шагов, громко:
   — Округляйте полтинник, и хватит на сегодня! Пожалеем товарищей… пусть остынут их убойные стволы! Через час собираемся на обед у одноглазого татарина… он пообещал молодого барашка! 
 
     Из холодного подвала, убирая от голодных крыс, от вони и плесенной сырости, мелкий красноармеец — кривоногий китаец с высокой винтовкой вывел измученную женщину, грязную и вонючую, передал другому стражу.
 
     Лохматая арестантка старалась идти прямо, волоча распухшую ногу, прикрывая широкий порыв на длинной юбке, из которой виднелась белая кожа, уже с синеющими пятнами от мучений и издевательств.

     Где-то рядом, за стенкой резко хлопнули два револьверных выстрела. За ним раздалось радостное гыканье, смех, похожий на кобылье ржание. Мимо конвоира и узницы, протащились два крупных вооружённых латыша, волоча за собой тяжёлый резиновый мешок, — непременную вещь с рыболовного судна. Один другому, на своём, уже устало, уже без особой радости:
   — Ну и врагов… я боюсь патронов не хватит, и земли в лесу!

    Второй, подхватывая рукавом, простуды — зелёные сопли, радостно, даже с восхищением:
   — Зато представляешь, как богато заживём, когда всю контру перебьём, их добро поделим, новый равноправный мир построим!

                3.               

          На кожаное, ещё вчера барское кресло плюхнулся крепкий палач, выхватил из кожаной тужурки турецкую трубку, закинул ногу на ногу, подкуривая, ощерил кривой рот:
   — У меня ведётся тетрадь черная и красная! Как ты думаешь буржуйская стелька… в какую я тебя запишу!?

Щурится от звериного удовольствия, от дыма, от фантастических перспектив впереди.

   — Простите, товарищ… — выдавила из себя арестантка, расщепляя сухие и потресканные губы, морщась от невыносимой боли в ноге. — Я очень пить хочу… а ещё кушать!

     Женщина нагнулась, осмотрела страшную ногу, умоляющим голосом произнесла, обращаясь взором к покорному исполнителю далёкой свирепой воли:
   — Позовите пожалуйста врача… я не могу стоять уже… пожалуйста, товарищ…       
   — Ха! Ха! Ха! — всемогущий распорядитель заржал жеребцом, шире оголяя крупные зубы, тисками удерживая в них вонючую курительную трубку. — Это уже, светская барышня, вам будет лишнее… (перекидывает, меняет ногу, сапог) — Вам осталось жить-то… я не успею докурить табак, а вас уже за ноги поволокут к подводе…
   — Вы не посмеете меня убить! — кривясь, простонала женщина, пытаясь присесть стороной, успокоить больную конечность.
   — Стоять! — рыкнула кожаная краснозвёздная фуражка, слетая с кудрявой чёрной головы. 
   — Я беременна… я жду ребёночка! — совсем сник умоляющий голос, в какой раз вспоминая последние слова любимого, тогда ещё не веря, что в её родной стране, случился такой циничный обман, такое осквернение жизни, богоотступничество и человеконенавистничества грех...

     В кабинет просунулась молодая пролетарка, с головой обхваченной красной косынкой, спросила:
     — Товарищ, Коцман, вама к чаю принесть сладости, али тольки макову булку?

Не поворачиваясь, в ответ, с раздражением:
    — Сколько говорил тебе, Дарья… не вламывайся когда я выборку материала, селекцию произвожу!

                4.               

        Через минуту, главный организатор генеральной чистки, конвейерной смерти классовых вражин, жуя и чавкая, на глазах измученной женщины изничтожая душистую выпечку, прихлёбывая горячие ароматы, боясь уронить сладкую крошку на штанину, во весь голос крикнул:
   — Она пойдёт пятидесятой!

    Там где надо услышали, пришли, увели, расстреляли, отвезли, в яму сбросили, закопали, навсегда оставив безвестным место упокоения той безвестной благородной дамы, так беззаветно любящей свою погибающую Россию.   
 
                4 ноября 2026 г. 


Рецензии
Блестяще раскрыта трагическая страница русской истории.Не дай Бог повториться такому!Понравилось!А описанное - без срока давности,без срока...

Владимир Сапожников 13   12.11.2026 17:42   •   Заявить о нарушении
Спасибо, Владимир, за время, что уделили моему произведению. С уважением,

Владимир Милевский   13.11.2026 07:47   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.