Враг народа. Глава 4
15 июля 1941 года Василий получил мобилизационное
предписание:
“Военнообязанный Крутов Василий Павлович, старший сержант
запаса, обязан явиться 16 июля 1941 года к 8.00 на пункт
мобилизации по адресу:
г. Череповец, Советский проспект, дом 35А.
Неявка или опоздание на мобилизационный пункт карается
уголовной ответственностью по закону СССР. При себе иметь:
Мобилизационное предписание, паспорт, военный билет,
документ об образовании, членский билет КПСС или ВЛКСМ.
Кожаную обувь, две пары нательного белья (одна из них на
себе), портянки, вещевой мешок, ложку, кружку, полотенце.
А так же годное к носке военное обмундирование: шинель,
гимнастерка, брюки, головной убор, поясной ремень.
Стоимость этих вещей будет частично оплачена. Перед явкой
остричь волосы нaголо, вымыться и одеть чистое белье. Сундуки,
чемоданы и другие вещи, ненужные в походе, брать с собой
воспрещается. О явке по мобилизации поставить в известность
свое предприятие/учреждение.
Районный военный комиссар.”
Эта Большая Война, начавшаяся в воскресное утро 22 июня
1941 года, была вероломной, но ожидаемой.
Задолго до ее начала в советском обществе
пропагандировалась готовность к защите Родины,
культивирoвался образ “врага” и важность боевой готовности.
Чтобы побеждать, надо было уметь побеждать.
Миллионы советских граждан учились военному мастерству
в “Осоавиахиме” (Общество содействия обороне,
авиационному и химическому строительству), где готовились
летчики, авиамеханики, парашютисты, снайперы, саперы и
связисты.
Молодежь повсеместно сдавала нормы ГТО (Готов к труду
и обороне), тренируясь в метании гранаты, стрельбе, беге
в противогазе через полосы препятствий. А на занятиях по
гражданской обороне людей обучали светомаскировке,
действиям при бомбежках и использованию противогазов.
Так что в июне 1941 года советское общество было готово
к войне. Был к ней готов и Василий.
Получив повестку, привел он себя в порядок, собрал вещевой
мешок, погладил гармошку “северянку”, обнял жену и детей, и,
пообещав им вернуться с победой, зашагал в военкомат,
напевая вполголоса:
“Если завтра война, если враг нападет,
если темная сила нагрянет,
как один человек, весь советский народ
за свободную Родину встанет.
На земле, в небесах и на море
наш напев и могуч и суров:
если завтра война, если завтра в поход,
будь сегодня к походу готов!”
Василий думал, что его возьмут стрелком в пехотный полк, но,
учитывая опыт работы на судоремонтном заводе, определили
старшего сержанта Крутова механиком в инженерные войска.
И уже 19 июля 1941 года прибыл он в город Лугу
в расположение 24-го отдельного понтонно-мостового
батальона в составе 24-ой танковой дивизии под
командованием полковника Чеснокова.
Катастрофа первых месяцев войны, постигшая эту дивизию,
была характерна для многих других военных соединений
Красной армии.
Поднятая по тревоге рано утром 22 июня 1941 года, она
вынужденно оставила на местах дислокации в Пушкине
(Царское село) и Выборге 22 неисправных танка, а через
49 часов, отступив на 160 километров, потеряла по техническим
причинам и в результате ударов немецкой авиации еще
55 танков.
Позже, уже в декабре 1942 года, в объяснительной записке
военному трибуналу командир дивизии полковник Чесноков
писал:
“Люди в дивизии были героями, но сама организация
оставляла желать много лучшего.
К сожалению, дивизия не являлась сплоченным соединением
и была не готова к современному бою. Здесь до меня не
занимались усиленной боевой подготовкой, особенно штабов
и органов управления.
Матчасть была допотопная. Основной парк составляли
устаревшие танки БТ-2 и БТ-5, уже снятые с вооружения всех
приграничных танковых дивизий, да и запчастей к ним не хватало.
Такими их сдал мне предыдущий комдив - генерал-майор
Баранов.”
До 10 августа 1941 года батальон, в котором служил Василий
занимался ремонтом неисправной и поврежденной врагом
бронетехники, а также возведением инженерных сооружений
на Лужском рубеже со стороны деревень Долговка и Пехенец.
Работать приходилось под ежедневным артиллерийским
огнем противника, вблизи зоны боевых действий, однако оружие
личному составу понтонно-мостового дивизиона не выдали.
Из-за кризиса снабжения его не хватало не то что для технарей
во вспомогательных подразделениях, но и для штурмовиков в
стрелковых частях, где зачастую была одна винтовка на
несколько бойцов.
В перехваченных нашими разведчиками радиограммах сами
немцы недоумевали:
“С кем мы воюем и кого не можем победить? Что за секретные
войска без винтовок, пулеметов, танков, артиллерии, средств
ПВО, радиостанций и даже без патронов?”
В конце августа под натиском превосходящего по силе врага
Луга пала, а 24-ая дивизия оказалась в окружении.
Для наших войск вступил в силу принцип “выжженной земли”.
Чтобы не допустить использования советского вооружения
врагом, красноармейцы понтонно-мостового батальона
подорвали танки, предварительно слив топливо на боекомплект.
Они порезали шины и разбили кувалдами двигатели
автотранспорта, уничтожили радиостанции, после чего малыми
группами стали пробиваться на восток.
Василий и еще пятеро бойцов его отделения попали в группу
к командиру 24-ого понтонно-мостового батальона капитану
Федору Миндлину.
Отходили на север, в направлении городов Красногвардейска
(Гатчины) и Пушкина (Царское село).
Передвигались ночью, а днем прятались в гуще леса,
спасаясь от постоянных налетов вражеской авиации.
От тягостной неизвестности, от усталости, голода и жажды
все были на грани безумия.
К вечеру 11 сентября 1941 года после нескольких дней
блужданий по топкому лесу изможденные, грязные, обросшие
они вышли к небольшому бревенчатому мосту у реки Быстрица.
Здесь, укрывшись в густых зарослях папоротника в
придорожной канаве, решили устроить привал, а под
прикрытием ночи перейти на тот берег и через Мшинское
болото попытаться прорваться к своим.
Подложив под голову пилотку и закрыв лицо поднятым
воротником шинели, Василий рухнул в темную бездну
мертвецкого сна…
Проснулся он от сильного удар в бок и тут же прозвучала
команда:
“Steht auf! H;nde hoch!” (“Встать! Руки вверх!”).
Василий медленно поднялся с земли и увидел по периметру
четверых немцев, державших всю их группу под прицелом
автоматов, а на дороге у моста стояли мотоциклы с колясками и
в них сидели еще два пулеметчика.
- Жаль, что все гранаты использовали, - сквозь зубы произнес
капитан Миндлин.
Он поднял к небу голову, и Василию на мгновение показалось,
что капитан молится. Тот стоял молча, смотрел в небо, но рук так
и не поднимал.
В повисшей тишине пронзительно стрекотал ошалевший
кузнечик.
Часы Времени как будто остановились…
Их запустил один из фашистов. Не повторяя команды,
короткой очередью он расстрелял капитана в упор, и тот рухнул
как подкошенный на покрытую свежей росой землю.
Осознав безвыходность положения, Василий и его товарищи
подняли руки. Их обыскали, забрали документы и личные вещи,
заставили снять сапоги и ремни, а потом погнали по дороге на
запад.
Через несколько километров они влились в колонну таких же
бойцов Красной армии, взятых в плен без оружия -
не побежденных врагом, а брошенных своими.
К тому времени в советских войсках уже был зачитан и
действовал Приказ № 270 от 16 августа 1941 года
«Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен
и оставление врагу оружия» .
Этот приказ, подписанный лично Верховным
Главнокомандующим Сталиным, а также маршалами
Ворошиловым, Тимошенко, Шапошниковым и генералом армии
Жуковым, гласил:
“Приказываю:
1. Командиров и политработников, во время боя срывающих
с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в
плен врагу, расстреливать на месте.
2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям,
самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь
материальную часть, как зеницу ока, пробиваться к своим
по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским
собакам. Обязать каждого военнослужащего, независимо
от его служебного положения, потребовать от вышестоящего
начальника, если часть его находится в окружении, драться
до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если
такой начальник или часть красноармейцев вместо организации
отпора врагу предпочтут сдаться в плен, - уничтожать их всеми
средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи
сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного
пособия и помощи.
3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля
смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся
в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле
сражения, снижать по должности как самозванцев, переводить
в рядовые, а при необходимости расстреливать на месте,
выдвигая на их место смелых и мужественных людей из
младшего начсостава или из рядов отличившихся
красноармейцев.”
Но приказы, даже самые правильные и суровые, как известно,
не спасают. В середине сентября 18-я полевая армия и 41-й
танковый корпус вермахта при поддержке дивизии СС “Мертвая
голова” завершили ликвидацию окруженных советских частей
под Лугой.
Потери Красной армии были крайне высокими:
убитo - более 200 тысяч человек, ранено - более 130 тысяч
человек, попали в плен - более 20 тысяч человек.
Эти трагические события под Лугой долго замалчивались в
СССР.
Отдавая должное доблестным героям Лужского рубежа,
отметим:
- Дания продержалась против нацистов 6 часов;
- Люксембург - 1 день;
- Нидерланды - 5 дней;
- Бельгия - 18 дней;
- Франция - 44 дня.
Лужский рубеж продержался 45 дней!
Это позволило укрепить подступы к Ленинграду,
сформировать новые воинские подразделения и отряды
народного ополчения и эвакуировать почти полмиллиона
ленинградцев!
14 января 1942 года Прасковья получила извещение:
“Ваш муж Крутов Василий Павлович, 1910 г.р., старший
сержант, находясь на фронте, пропал без вести в районе Луги
в сентябре 1941 года.
Настоящее извещение является документом о возбуждении
ходатайства о пенсии согласно Приказу НКО СССР #220 -1941.
Районный военный комиссар.”
В самом начале войны из-за хаоса отступления и
возникновения многочисленных “котлов”, из-за отсутствия
надлежащего учета советская военная канцелярия, не имея
точных данных о гибели или пленении советских
военнослужащих, зачисляла всех в категорию “без вести
пропавший”.
Получив это извещение, которое в народе называли
“похоронка”, Прасковья подумала:
“Пропал без вести - не погиб. Значит есть надежда!”
И в этой ее надежде было и благо, помогающее продолжать
жить, и худшее из зол, продлевающее страдания и
разочарование.
А в это время поэт Константин Симонов, тоже воевавший под
Лугой, где-то рядом с Василием, впервые читал по радио свои
знаменитые стихи:
“Жди меня, и я вернусь всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть скажет: “Повезло”.
Не понять, не ждавшим им, как среди огня
ожиданием своим ты спасла меня.”
Для Василия же наступили черные дни тяжелой работы,
унижения, голода и издевательств.
После Дулага-320, пересылочного лагеря под Лугой, он был
отправлен в Шталаг-304 “Цайтхайн” в Саксонии. На воротах
лагеря висела табличка. Он понял тольк о одно слово - “Arbeit” -
работа, но к началу зимы понимал эту фразу полностью:
“Arbeit macht frei” - “Труд делает людей свободными”.
После регистрации ему и его собратьям по несчастью первое
время пришлось спать под открытым небом и пить дождевую
воду из луж.
Через пару недель Василия перевели в холодный, зловонный,
завшивленный барак.
Рабочий день узников начинался в 6 часов утра, а заканчивался
в 10 часов вечера. От каторжного труда люди быстро слабели и
во время работы падали в обморок. Таких немцы безжалостно
пристреливали.
Кормили военнопленных раз в день - выдавали крохотный
кусочек хлеба с отрубями и отварной гнилой картофель.
Это было частью сознательной политики нацистской Германии
по уничтожению людей голодом - “истреблением через труд”.
Нехватка уборных и рукомойников, отсутствие простейшей
гигиены привели к катастрофическим последствиям -
эпидемиям дизентерии, тифа и сыпного тифа.
К концу апреля 1942 года из почти одиннадцати тысяч узников
лагеря в живых осталось менее четырех тысяч.
Причиной жестокого отношения к советским военнопленным
являлась нацистская теория о расовой неполноценности славян,
а формальной основой - ложное заявление нацистов, что
Советский Союз не признал Гаагскую конвенцию 1907 года и
отказался присоединиться к Женевской конвенции о
военнопленных.
Но на самом деле, еще в 1918 году, советская власть, как
преемница Российской империи, признала обязательства по
обеим конвенциям.
13 мая 1941 года Адольф Гитлер издал указ “O военной
подсудности в районе операции “Барбаросса”, который
освобождал немецких солдат от ответственности за
преступления против граждан СССР.
По сути дела каждому солдату вермахта была выдана
лицензия на убийство советских людей, чем многие из них и
пользовались.
Были случаи, когда пьяные немецкие солдаты, вспоминая
традиции своих предков - германских варваров, закалывали
советских военнопленных, как баранов, и пили их кровь, заявляя,
что кровь врага делает их сильнее.
Работа Василия заключалась в чистке отхожего места:
он и еще несколько военнопленных опустошали общественные
выгребные ямы и таскали ведра с человеческими отходами в
траншею за забором.
Охранники, изощряясь в грубом казарменном юморе,
называли это “Schei;etr;gerparade” - “парадом говноносов”
и очень гордились своим “словотворчеством”.
Если заключенные расплескивали вонючую жидкость на
землю, то их били по голове тяжелыми гофрированными
трубками от противогаза, наполненными песком и галькой.
В целях гигиены дорожку к сортиру посыпали древесными
опилками. Иногда рабочим удавалось зачерпнуть пригоршню
этих опилок, перемешанных с грязью, и засунуть в рот, ведь есть
хотелось всегда.
Но хуже голода и холода была нехватка сна, и вспомнил тогда
Вася еще одну сказку из своего детства.
Сказка “Голод, холод и сон”.
“Поспорили как-то между собой Голод, Холод и Сон, кто из них
самый сильный. Увидели они мальчика, пасущего овец и
решили испытать его и узнать, кто кого сильней.
От Холода мальчик посинел, задрожал, однако глаз с овец
не спустил.
От Голода у него свело живот, но все же стадо он не оставил.
Но когда взялся за дело Сон, то паренек выронил из рук кнут и
сразу же уснул.
Доказал всем Сон, что он - самый сильный.”
В начале весны, в один из обычных изнуряющих дней,
осоловелый Василий услышал скрипку, играющую “Лунную
сонату” Бетховена.
Сначала он подумал, что это ему почудилось. Но нет,
неуместная для концлагеря музыка существовала здесь и
сейчас.
Повернув голову в сторону звука, Вася увидел пожилого
седовласого скрипача, стоявшего в окружении охранников.
От этой музыки в Васиной голове возникла картинка: они всей
семьей сидят за домашним столом под зеленым абажуром,
молча пьют чай и слушают по радио концерт классической
музыки.
Когда соната закончилась, от нахлынувших чувств Василий
захлопал в ладоши.
Скрипач взглядом нашел своего нежданного поклонника и
с благодарностью улыбнулся ему.
Их безмолвное общение было прервано окриком
надзирателя, который приказал Василию вернуться к работе.
Охранники же продолжили издеваться над бедным
скрипачом, заставляя его играть музыку Вагнера, Баха и
Бетховена по несколько часов в день.
На излете четвертого дня, уже после вечерней переклички,
вместо немецкой вдруг зазвучала пронзительно печальная,
похожая на молитву, еврейская мелодия.
В сгустившейся темноте было слышно, как немцы стали орать
на скрипача, приказывая ему прекратить играть, но тот не
останавливался. Тогда прозвучали выстрелы и скрипка
замолкла…
Василий тихо заплакал и в этих слезах была безмерная
благодарность безымянному скрипачу за его протест,
за отчаянное выражение собственного достоинства,
за неубиваемую музыку. Она напомнила Васе, что он все еще
человек и, несмотря ни на что, хочет жить.
После войны известный австрийский психиатр Виктор Франкл,
человек прошедший ужасы Аушвиц и Дахау, в своей книге
“Скажи жизни”Да!” написал, что в концлагерях выживал тот,
у кого была цель, ради которой стоило жить, у кого была
установка на сопротивление духом, кто не переставал бороться
и был устремлен в будущее, кто в нечеловеческих условиях
оставался человеком - делился с товарищами последним
куском хлеба, сочувствовал и поддерживал их добрым словом.
Свидетельство о публикации №226110501039