Энхедуанна. изгнание в вечность

                ЭНХЕДУАННА. ИЗГНАНИЕ В ВЕЧНОСТЬ
                Пьеса в пяти сценах



СИНОПСИС


В сердце древней Месопотамии «Изгнание в Вечность» разворачивает трагическую, философски напряжённую дуэль между верховной жрицей Энхедуанной и теми, кто стремится заставить замолчать её голос. Лишённая титулов, её физическое изгнание в пустыню Га-Сур превращается в высшее торжество человеческого духа через рождение письменной поэзии.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЭНХЕДУАННА (Дочь Sargon) — Верховная жрица Ура.
НАРАМ-СИН — 19 лет. Будущий царь Аккада. Внук Саргона Великого.
ЛУГАЛЬ-АНЕ — Правитель Ура. Строгий менеджер и традиционалист.
САГ-ГИГ — Воплощение черноголового народа Шумера, безмолвный и монументальный свидетель истории.
ХОР ШУМЕРА / ГОЛОС САРГОНА


МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

Древняя Месопотамия: Храм Нанны в Уре, Тронный зал Аккада и пустынная застава Га-Сура. ВРЕМЯ: Заря письменной истории.





               СЦЕНА 1: НАКАНУНЕ ВЕЧНОСТИ (БУРЯ)

Действующие лица: Нарам-Син — 19 лет (в полном боевом обличье), Энхедуанна — Верховная жрица (сидит у небольшого походного очага, перебирая глиняные таблички).
(Храм Нанны в этот час напоминал безмолвный океан теней. Высокие своды, облицованные глазурованным кирпичом цвета ночного неба, уходили в темноту. Воздух был пропитан ароматом ливанского кедра и горьковатым запахом свежей глины. Одинокая лампа на столе писца казалась крошечным маяком в этом безбрежном покое. Энхедуанна сидела неподвижно. Её лицо светилось пугающей ясностью ума. Она не просто писала — она заклинала реальность. Вдруг тишину разрезал святотатственный звук: тяжёлые металлические шаги по каменным плитам.)
ЭНХЕДУАННА. Ты опоздал, Нарам-Син! Отложи меч — бронза вопит, ударяясь о священные плиты, а Клепсидра давно выплакала все слёзы... Боги не любят ждать.
(Нарам-Син резко остановился. От него пахло пылью яростного мира. С тяжёлым вздохом он отстегнул перевязь.)
НАРАМ-СИН. Завтра я стану богом для народа, Энхедуанна... но сегодня моя кровь всё ещё кипит. В моей груди не сердце, моя жрица... там солнце. Оно всходит слишком рано, оно выжигает меня ещё до того, как на мою голову возложат корону.
(Подходит почти вплотную. Его голос хриплый, прерывистый.)
Скажи мне, жрица... когда я надену это золото, останусь ли я собой? Или стану лишь тенью, исчезающей в твоей клепсидре?
ЭНХЕДУАННА. (Она видит, как дрожат его руки, и кладёт ладонь ему на грудь, пытаясь удержать реальность.) Успокойся, Нарам-Син. Твои слова дышат лихорадкой. Ты на пороге величия... придержи этот жар для врагов Аккада. Да... человек становится одиночеством, Нарам-Син. Очень высоким каменным одиночеством. Маска ничего не весит, это взгляды людей сгибают позвоночник. Им нужна скала, а не человек.
(Нарам-Син тяжело опустился к её ногам, прижавшись лбом к её коленям.)
НАРАМ-СИН. (Берёт руку Энхедуанны, ту, что со следами чернил, и прижимает к своей щеке.) Тишина... вот что сводит меня с ума... Тишина богов, которые будто ждут моего падения. Я часто задаю себе вопрос... история моего деда Саргона... ведь это не случайность... ведь его спасли боги... это была их воля! Это он послал меня к тебе — познать секреты Шумера! Семь лет я был спокоен! Семь лет я смотрел на тебя и видел только недосягаемый свет. Ты была моей холодной звездой, моим учителем... чьё слово было законом. Я боялся даже тени твоих одежд... Все эти семь лет ты вкладывала в меня свою душу, которая теперь прожигает меня насквозь!
ЭНХЕДУАННА. (Тихо, пытаясь отвести взгляд.) Все эти годы ты был лучшее из всех моих творений. Я гордилась твоими успехами.
НАРАМ-СИН. (С горькой усмешкой.) Успехи? Нет... это было преклонением перед твоей мудростью. Но год за годом этот свет менялся. И это преклонение стало моей пыткой. Последний год каждый твой взгляд был для меня ударом клинка. Этот огонь... он рос вопреки моей воле, Энхедуанна! Я пытался задушить его долгом. Но пламя стало как взорвавшаяся звезда, которую невозможно затмить, не вырвав само сердце.
ЭНХЕДУАННА. (В её глазах мелькает тень признания, голос становится глубоким.) Да — уже семь лет... нет, я не была слепа! В последние годы я просто боялась увидеть правду в твоём слишком пристальном взгляде. Но эти семь дней перед коронацией... каждый твой приход был затмением моего долга — от одного только твоего взгляда. Мой разум тщетно пытался вдохнуть свежий воздух в мои тяжёлые мысли, но их носило, как щепки в бурю! Да, я гнала эти мысли, но поднятая тобою буря была сильнее всех моих защитных преград! (Она переводит дыхание, её пальцы судорожно впиваются в его одежду.) Завтра ты станешь Богом Аккада. Бог не принадлежит женщине... он принадлежит вечности!
НАРАМ-СИН. (Резонируя с её словами, он делает шаг, почти соприкасаясь с ней лицами.) Тогда сегодня я выбираю быть человеком! Ты говоришь о «вечности» бога? Я не хочу этой вечности! Скажи мне, моя жрица, ты дочь Саргона, перед своей коронацией твой отец, искал ли он сам, Саргон, ту руку, которую можно сжать в темноте, прежде чем надеть корону, пахнущую пылью и засохшей кровью?
ЭНХЕДУАННА. Мой отец... Саргон, не был скалой, мой мальчик. Но однажды он превратил своё сердце в камень. Самое страшное опьянение — не вином. Это опьянение грехом и властью. Он мечтал дать тебе меч! Тогда человек перестаёт быть человеком. Он начинает путать себя с богом. Твой дед мечтал вложить в твою руку меч. Но я, вопреки его воле, вкладываю в неё Слово! Пусть оно станет сильнее меча. Помнишь ли ты Шамхат? Разве она коснулась дикаря Энкиду мечом? Нет. Она коснулась его лишь Словом, озарённым нежностью! И именно это Слово я сегодня передаю тебе. Пусть оно научит тебя быть справедливым! Я с гордостью принимаю эту ношу... это твой вечный спор между Мечом и Словом! Этот спор, словно священная битва, будет вновь и вновь возвращаться к человечеству! Пройдут годы... Пройдут тысячелетия... Но ты... ты запомни сегодняшний день. Империя, которая требует слёз своих детей, уже проиграла в глазах вечности. Ни одна цель не заслуживает человеческих жертв! Ни одной слезы замученного ребёнка! Помни это — и тогда ты будешь обречён стать великим... ибо так мы вместе выковали оружие твоих будущих побед!
НАРАМ-СИН. Ты называешь это нежностью?! (голос Нарам-Сина был полон горечи.) Я называю это предательством! И ты... приручив меня... ты стала ответственной за меня! Но я уже не тот мальчик, вошедший сюда семь лет назад! Почему только богам приносят дары! За эти семь лет я понял — никогда и ничего не просить! Никогда и ничего, и в особенности у Богов. Сами принесут и сами всё дадут! Но здесь и сейчас моя душа требует свой дар! И этот дар для меня... это ТЫ! Ты должна принадлежать мне! Этот твой закон... который ты вырубала в моей груди все эти годы!
(Энхедуанна замерла. В её глазах отразилась вся тяжесть принятой ноши. Она нежно положила ладонь на его висок.)
ЭНХЕДУАННА. Завтра ты станешь Богом... а на вершине всегда дует сильный ветер. Но у тебя ещё есть время вспомнить слова Сидури: «Гильгамеш, куда ты бежишь? Жизнь, которую ты ищешь, боги оставили себе. Ешь хлеб. Пей вино. Радуйся женщине, что прижимается к твоей груди».
НАРАМ-СИН. Нет! Это не моя правда! (отрезал он и, резонируя с её словами, делает шаг, почти соприкасаясь с ней лицами.) Но если это и так... тогда сегодня я выбираю быть человеком! Ты говоришь о «вечности» будущего бога? Я не хочу этой вечности!
ЭНХЕДУАННА. Тише, Нарам, — прошептала она... боги могут услышать тебя... а у них есть и ВЛАСТЬ, и СИЛА. Ты помнишь про Энкиду... помнишь, как они мстительны. Они могут приковать тебя к скалам за твои Слова!
НАРАМ-СИН. (Нарам-Син взглянул на неё с вызовом.) Как... моя Жрица? И это говоришь мне ты... воспевающая силу Слова?! Моя правда — это Ты! Так услышь же и ты моё Слово — Я люблю тебя! И если для этого, чтоб ты услышала меня, надо быть богом — то я должен им стать. Я буду богом, и ты будешь рядом со мной! И если боги создали свою симфонию из семи небесных тел — то я заставлю их принять нас с тобой. Это будет наша, Девятая симфония — и пусть только боги попробуют сказать, что она не божественна!
(Энхедуанна на мгновение закрыла глаза, борясь с собой.)
ЭНХЕДУАННА. Ты прав, мой родной мальчик. Иногда страх за любимого ведёт к предательству собственных идей! Пусть огонь твоей души, распалённый правдой твоего слова, так расплавит металл, что ни один, даже божественный кузнец, не сможет тебя приковать! Но только знай, мой родной мальчик, со мной ты рискуешь проспать не просто семь дней, как Гильгамеш, со мной ты проспишь всю свою вечность!
(Нарам-Син взял седьмой, каменный хлеб и сжал его. Пыль испачкала пальцы.)
НАРАМ-СИН. Если этот хлеб — это улика Утнапишти нашего сна и ничтожества, посланного на нас Богами... то здесь, рядом с тобой, я не закрою глаз. Я не усну и не дам судьбе играть со мною — и я не потеряю тебя! Пусть боги знают... между завтрашней золотой чашей власти и этой чашей, в которой кипит сама жизнь — я выбираю жизнь! Я умираю от жажды, которую копил всю свою юность. И если это цена моего бессмертия — пусть я сгорю прямо сейчас! И пусть в этой схватке с небом боги слышат мой крик победы — Я люблю тебя... ЭНХЕДУАННА! И не как жрицу богов, а вопреки их воле... и в недоступном им наслажденье битвой жизни! Да... я люблю тебя так, что само небо над Уром кажется мне лишь малой толикой моей жажды... жажды этой бури! Так услышь же мой крик, моя жрица! Пусть пламя моей страсти испепелит покров твоей святости!
ЭНХЕДУАННА. (Она вздрагивает от этого слова, оно звучит в тишине храма как удар гонга.) Ты произнёс это... Теперь мир никогда не будет прежним. Но в мире нет тьмы — есть только отсутствие света! В мире нет холода — есть только отсутствие тепла! И если в мире есть злость — то это только отсутствие справедливости! Ты ставишь свою любовь выше верховной власти, выше воли богов! Так помни и не забудь эти простые истины!
(Он резко хватает тяжёлую серебряную чашу с алтаря. Аромат трав густой и дурманящий врывается в их пространство.)
ЭНХЕДУАННА. (В испуге) Оставь её! Это «Сикару» Великого Храма. Оно лишает воли, оно открывает те двери, которые должны быть заперты для смертных!
НАРАМ-СИН. Пусть открываются! Я ставлю этот миг выше вечности! У меня в горле песок всех пустынь. Мне нужно залить это пламя, иначе я не доживу до рассвета.
(Он подносит чашу к её губам.)
Что в этом кубке? Твоя святость? Так давай разделим её на двоих. Смой с себя святость жрицы, как я смываю с себя покорность ученика. Пей со мной... Не как дочь Саргона, а как женщина, которая втайне ждала этого признания так же долго, как я боялся его произнести. Сделай глоток... и позволь миру исчезнуть.
(Она смотрит на него — долго, пронзительно. Она делает глоток. Он пьёт вслед за ней, жадно.)
ЭНХЕДУАННА. (Шёпотом, когда хмель начинает кружить голову.) Ты выбрал путь слёз... ты выбрал хлеб, который сгниёт... но я больше не могу дышать в этой тишине... слова... они страшнее войны!!!
(Оми делят одну чашу, осушая её до дна — как одну клятву на двоих, как одно грехопадение! Хмель мгновенно стирает стены храма. Мир кружится. Нарам-Син отбрасывает серебро, оно со звоном катится по плитам. Они пили по очереди. Стол покачнулся от их прикосновения и шесть хлебов соскользнули на пол. На столе одиноко остался один-единственный седьмой свежий хлеб — хлеб их настоящего мгновения.)
ЭНХЕДУАННА. Мой Нарам-Син... Моя жизнь... Моя погибель! (прошептала она, и её голос дрогнул от невыносимого напряжения.) Я вижу, как ты гордо реешь силой своей страсти! В твоих словах... ты жаждешь бурю... но разве в буре есть покой?! А я... я как потерянная в буре чайка... мечусь... и если я сделаю ещё один взмах — я упаду в тебя, как в бездну!
НАРАМ-СИН. Так стань моей!!! И пусть я буду твоей бездной... и знай... если я твоя погибель, то только я и есть твоё единственное спасение... и пусть в этой нашей буре ты найдёшь покой...
(Энхедуанна медленно опустилась в кресло. Усталость разом навалилась на её хрупкие плечи. Увидев это, чувство невероятной нежности заполонило сердце Нарам-Сина. Он подхватил её на руки как пушинку, не веря самому себе: эта «стальная жрица» весила в его руках как маленькая девочка! В этой лёгкости он почувствовал хрупкость драгоценной вазы, в которой боги хранили судьбу мира. Он нёс её бережно по ступеням Зиккурата на самую вершину. Он поставил её, нежно обнимая за плечи.)
НАРАМ-СИН. Ты помнишь, моя жрица, как семь лет назад ты поднялась со мной на это место, показывая мне звёздное небо и твою богиню Иштар? Ты выбрала её своей богиней — а я выбираю тебя!
(Их губы слились в единый алый цветок в нежном и сильном поцелуе. Слёзы катились из глаз Энхедуанны, и сама Иштар в эту ночь не подала никаких признаков осуждения. Бронзовый стилос упал с кристальным звоном, а в небе над Уром звёзды безмолвно благословляли союз Камня и Слова. Неожиданно на Ур обрушилась стена дождя — тяжёлого, очищающего, вечного. А где-то на столе, среди праха, остался лежать один уцелевший седьмой хлеб. Он лежал как хлеб их настоящего мгновения, как безмолвный свидетель слабости человеческого тела и невозможности борьбы со временем — символом временности человеческого бытия. Но одновременно он стал манифестом протеста человека против божьей воли, воплотив желание превратить бренность плоти в непреклонную силу духа. Седьмой хлеб — соучастник и страж той загадочной сакральной минуты — оставался живым и свежим. Ибо их было двое. И даже боги оказались не в силах заставить его стареть, пока человек любит и осознаёт себя в этом «здесь и сейчас». Седьмой хлеб осознавал: любовь — это и есть признание другого, та самая сакральная гармония душ, та «Девятая симфония», которая одна способна спасить мир от чёрствости, а сердце — от плесени забвения.)

ЗАТЕМНЕНИЕ.



                СЦЕНА 2: БОГ И ПОЭТЕССА



Действующие лица: Нарам-Син — Царь Аккада (в божественном рогатом шлеме, закован в золото и медь. Но под этой бронёй — изломанный, раздираемый совестью человек на грани безумия). Энхедуанна — Верховная жрица (в начале сцены — в белом, в финале — как его ночная галлюцинация, призрак в доспехах).
(Тронный зал Аккада спустя три луны после ночи на Зиккурате. Пространство огромное, почти пустое. Красный багрянец заката медленно заливает монументальные колонны. Нарам-Син стоит на возвышении у трона из чёрного базальта. На столе среди военных планов и приказов о смерти лежит маленький потемневший стилос жрицы. Энхедуанна медленно входит. Она не склоняется в поклоне. Дистанция между ними ледяная.)
НАРАМ-СИН. Не подходи, Энхедуанна. От этого золота веет холодом, и тебе он не понравится. Тот мальчик, что клал голову тебе на колени, умер под стенами сожжённых городов. Я больше не ищу тишины — я сам стал громом. Теперь я не выбираю русло, я и есть река. Моя судьба отлита из бронзы, в ней нет места твоим сомнениям. Я Бог, и это бремя не терпит шёпота. Империя требует новых границ, Жрица! Горы Ливана станут её новым щитом! Армия готова к походу — я переброшу мост от берегов Шумерского моря к вершинам Ливанских гор! Я оживлю память о Гильгамеше и с вершин этих гор разбужу дремлющих богов — пусть они знают, что теперь на земле у них есть новый преемник!
ЭНХЕДУАННА. Ты выстроил в себе бога, Нарам... и не заметил, как этот идол стал твоим палачом. В нас течёт кровь Саргона, мы рождены для трона — я знаю это лучше тебя! Но посмотри на наши руки... Моя власть рождается из дыхания, которое превращает прах в вечность. Твоя растёт на камнях, омытых кровью. Ты убил в себе того, кто слышал меня. Ты оглох от собственного величества. Твои слова, Нарам, — это не мост. Меч твоей гордыни прорубит не путь к морям, а вновь воздвигнет горы из мёртвых тел! Ты хочешь удивить богов своими подвигами? Но ты лишь повеселишь их своими потугами! И когда ты останешься один на этом троне, окружённый лишь трупами детей Шумера и Аккада... может быть, тогда ты вспомнишь о той, забытой тобой, слезе!
(Нарам-Син резко спускается к ней, его тяжёлые украшения звенят. Тень от его рогатой короны ложится на лицо Энхедуанны, перечёркивая его чёрной полосой. Она не шелохнётся. На её запястье судорожно дрожит серебряная нить.)
НАРАМ-СИН. Проснись, жрица! Твои гимны не накормят солдат и не удержат границы. Ты называешь меня заложником короны? Но только эта корона отделяет твой храм от бездны! Я твоя единственная крепость. Я не служу закону, Энхедуанна... Я и есть Закон. Я стал Богом не из гордыни, а потому что человек не вынесет этого веса. И когда я вернусь под рёв толпы, ты признаешь: твоё «Слово» было лишь тенью моего Дела! Твоё Слово больше не правит моими руками, Жрица. Оно лишь эхо в моей голове, мешающее слышать марш моих нукеров. Иди в свой храм. Молись Нанне, если хочешь. Но знай: мир принадлежит тем, кто идёт, а не тем, кто ждёт у клепсидры.
(Нарам-Син резко отворачивается. Энхедуанна смотрит на его спину. Она делает один шаг к теням колонн, затем останавливается. Не поворачиваясь, тихо:)
ЭНХЕДУАННА. Быть или не быть богом — вот вопрос, который ты задаёшь себе. Но спросил ли ты себя хоть раз: быть или не быть Человеком?
(Энхедуанна медленно, гордо уходит. Колонны проглатывают её силуэт. Нарам-Син остаётся совершенно один в пустом, огромном зале. Свет сжимается до одинокого луча. Начинается его истинный ад — спор с собственным разумом и паранойя.)
НАРАМ-СИН. (подходит к окну, вглядываясь в палящие пески; его голос становится глухим, прерывистым) И зачем мне Ливан?.. (Поворачивается к пустому столу, замечает маленький потемневший стилос. Берёт его в руку.) Зачем... Зачем Вы послали меня к ней?! Зачем?!
(Оглушительная тишина давит на зал. Нарам-Син берёт глиняную табличку, пытается стилосом вывести слово «Мир», но рука, привыкшая к тяжести секиры, дрожит. Стилос с хрустом прорубает глину, оставляя рваную борозду. Он вглядывается в неё, горько усмехается.)
НАРАМ-СИН. Видишь, Энхедуанна? Вместо знака — рана. Моя душа — преступник! Я уже не могу просто убивать. Мне нужно оправдание. Мне нужно оправдать эту бойню перед самим собой! Твоё Слово проросло во мне слишком глубоко, я проклят этой новой человечностью! И мне нужно стать Богом... слышишь?! Ты слышишь меня — ты, которая обвиняет меня в желании стать богом! Задала ли ты себе хоть раз вопрос — могу ли я остаться человеком рядом с тобой! Да, я должен стать Богом для того, чтобы не сойти с ума от того, что я Человек!
(Он мечется по залу, его голос срывается.)
Твои уроки не прошли даром, Жрица... Твоё невидимое присутствие здесь, оно лишает меня опоры! В лагере, среди запаха пота, крови и чеснока, я пытался забыть тебя, пытался стать зверем, как мой дед! Там всё было просто: удар — смерть, приказ — подчинение. Я намеренно просидел всю ночь с наёмниками-кутиями, захлёбываясь кислым пивом, слушая их скотские шутки — я так хотел вытравить из себя твой образ! Хотел задушить этот огонь долгом! Но к рассвету понял... пламя стало как взорвавшаяся звезда. Её невозможно затмить, не вырвав само сердце!
(Он бросается к медному зеркалу, всматриваясь в своё отражение, словно кричит в лицо чужаку.)
Я иду на Ливан, потому что в этой проклятой тишине Ура я каждую секунду слышу плач твоей души! Мой разум носится, как щепки в бурю! Мне нужен оглушительный шум битвы, мне нужен грохот тысяч щитов, чтобы просто заглушить твоё Слово в моей голове! Я завалю горы Ливана трупами... залью их кровью только ради того, чтобы не чувствовать, как под этой рогатой короной гниёт мой ум в поисках твоего Слова!
(Он отпрянет от зеркала, дико озираясь по сторонам.)
Но кто виноват?! Ты?! Нет! Это они! Они! Мертвецы! Тени! Мой дед! Моя семья! Вся эта раса завоевателей и жрецов! Вы слышите меня?! Вы оба?! Вы, кто толкнул меня на эту дорогу?! Один научил меня разить! Другая научила меня слушать! Один дал мне меч: «Возьми мир!». Другая дала мне совесть: «Пойми Энхедуанну!». И теперь моя душа разорвана между вами двумя!
(Он с силой бьёт табличкой по столу.)
Зачем вы послали меня к ней — к той, что сказала: «Слушай Слово!»? Зачем?! Слышите?! Хватит! Это вы сделали меня таким!
(Вдруг высоко на задней стене появляется холодный свет. Словно из самого камня проступает монументальная проекция. Лицо старого царя Саргона. Прозрачные, неподвижные глаза. Свет становится мертвенно-холодным, лицо кажется высеченным из базальта. Нарам-Син замирает.)
НАРАМ-СИН. Дед?.. Это ты!.. Ты научил меня брать! Завоёвывать! Разрушать! Зачем ты привёл меня к ней?
ГОЛОС САРГОНА. (звучит со всей монументальностью, эхом отдаваясь от стен) Ты слабак, Нарам-Син. Корона не создана для мечтателей. Мир принадлежит тому, кто смеет его взять. Я послал тебя к ней, чтобы узнать, достоин ли ты империи.
НАРАМ-СИН. Она отравила мой разум!
ГОЛОС САРГОНА. Нет. Она дала тебе выбор. Я дал тебе Силу. Она дала тебе Совесть. И ты недостаточно силён, чтобы нести первую, и недостаточно тверд, чтобы вынести вторую. Ты ищешь виноватых? Посмотри в зеркало.
НАРАМ-СИН. Ложь! Всё это ложь! Я завоёвывал города, я наполнял храмы, я покрыл землю своим именем! И всё же... я не могу победить одну отсутствующую женщину! Нет! Не уходи! Останься! Ответь мне!
ГОЛОС САРГОНА. Ты Аккад. Империя умирает, когда перестаёт идти вперёд. Люди забывают, когда перестают бояться. Мир ничего не даёт колеблющимся.
(Проекция начинает понемногу дрожать и раскалываться, как древняя статуя, уходя в темноту. Лицо Саргона окончательно растворяется в камне. Зал снова пустеет. Нарам-Син тяжело дышит, всматриваясь в зеркало. То, что он там видит — не новое видение, а собственное отражение. Но в этом отражении звучит уже не его голос, а голос, рождённый из глубины его же раскола. Актёр играет эту реплику как обращение к самому себе без театральной хитрости, без грима, без смены костюма: только интонация меняется, становясь леденящей.)
ГОЛОС ИЗ ЗЕРКАЛА / НАРАМ-СИН. Ты всё ещё ищешь виноватых, трус? Посмотри в эти глаза. Саргон в могиле. А перед тобой — испуганный мальчик, прячущий свой страх за чужие тени. Ты не смог ни стать Богом, ни остаться Человеком. Ты ничтожество в золотом венце. Твоё проклятие — нести эту силу до конца дней. Хватит скулить. ТЫ ЕСТЬ АККАД!
(Нарам-Син отступает от зеркала. Он верит, что видение окончено. Вдруг освещение резко меняется, становясь багровым, нереальным. Музыкальный гул нарастает до предела. Нарам-Син кричит в исступлении, оборачиваясь к дверям:)
НАРАМ-СИН. Мы выступаем на рассвете! И если боги Ливана не склонятся перед моей жаждой — я вырублю своё имя на самих скалах! Я заставлю сам камень кричать так, чтобы боги закрыли свои уши!!
(Тяжёлые двери зала с глухим стуком распахиваются. Но вместо стражи в дверях, в зловещем, мертвенном луче света, беззвучно возникает Энхедуанна. Но это галлюцинация, порождение его больного ума. На ней больше нет белого жреческого одеяния. Она облачена в грубые, тяжёлые солдатские доспехи, покрытые дорожной пылью. На голове шлем, в руках походный боевой пояс. Она безмолвно делает шаг из темноты в его бурю. Актриса не произносит ни единого слова. Она медленно, как во сне, идёт к нему и останавливается напротив. В её взгляде из-под шлема — бездонная, шекспировская скорбь, сострадание и непреклонная решимость разделить с ним его ад до самого конца. Нарам-Син смотрит на неё в абсолютном, парализующем шоке. Маленький потемневший стилос выпадает из его ослабевших пальцев и со звоном катится по каменным плитам.)
НАРАМ-СИН. (хватается за голову, отступая назад, его лицо искажено ужасом разума, теряющего опору; он кричит на призрак) Уйди!.. Уйди отсюда! Уйди, призрак!.. Я не боюсь тебя!.. Твоих слов нет, это лишь ветер в пустыне!.. Зачем ты здесь?! Кто одел тебя в эту броню?! Уйди! Уйди из моей головы! На рассвете я стану Богом... Богом!.. Убирайся, я приказываю тебе!!!
(Он замахивается, словно хочет ударить воздух, но видение Энхедуанны в доспехах не шевелится, продолжая смотреть на него с той же немой, разрывающей сердце скорбью. Багровый свет вспыхивает на её шлеме.)


ЗАТЕМНЕНИЕ.


                СЦЕНА 3: МЕНЕДЖЕР ИМПЕРИИ


Действующие лица: Энхедуанна — Верховная жрица Ура. Лугаль-Ане — Правитель Ура.
(Покои Лугаль-Ане в комплексе Э-киш-нугаль не имели ничего общего с золотым блеском дворцов. Это было пространство суровой логики. Каменные полы, стёртые до блеска сандалиями поколений жрецов, были завалены сотнями глиняных табличек. Здесь пахло не благовониями, а сухой пылью архивов и горьким кунжутным маслом ламп. Лугаль-Ане выглядит изможденным: глаза воспалены от бессонных ночей, на руках въевшаяся пыль глины и чернила, одежда простая, на шнурке покачивается тяжёлая печать. Стол завален свитками и глиняными табличками. В воздухе словно застыла тяжесть многолетнего труда — упорного, изнурительного. Входит Энхедуанна. Лугаль-Ане медленно поднимает голову. Его глаза красные от бессонных ночей.)
ЭНХЕДУАННА. Ты пахнешь горьким кунжутным маслом своих ночных ламп и архивной пылью, Лугаль-Ане. Снова не спал? Опять всю ночь проверял уровень воды в каналах?
ЛУГАЛЬ-АНЕ. Моя бессонница, Жрица, кормит этот город. Пока твой племянник Нарам-Син тратит золото империи на Ливанских горах, кто-то должен считать каждый мешок ячменя, чтобы Ур не сдох от голода. Ур закипает. И ты это знаешь.
ЭНХЕДУАННА. Ты думаешь, твои стены умеют молчать? В Уре у каждого камня есть уши, а в твоём доме особенно. Мне доложили всё. До единого слова. Я знаю, что этой ночью в твои покои ворвался твой младший брат Бару. Он кричал тебе: «Довольно! Пока ты считаешь корзины, эта северная варварка забирает у нас город! Рабочие бросили работу и поют её гимны!» И сыновья твои требовали от тебя «вернуть людям реальность». И ты пообещал им мою голову.
ЛУГАЛЬ-АНЕ. Раз твои шпионы так хорошо работают, Жрица, ты должна знать и то, что они правы. Мои люди работают в поте лица, пока ты учишь их летать в облаках.
ЭНХЕДУАННА. Ты думаешь, я не вижу твоего труда, Лугаль-Ане? Посмотри на свои руки — они в шрамах от тростниковых стилосов и сухой глины. Ты кость и плоть этого города. Твои предки закладывали первые камни этого храма, когда мои предки ещё пасли коз в степях. Я знаю, что при тебе Ур перестал бояться засухи. Ты восстановил всю систему каналов от Евфрата, ты выстроил такие жёсткие реестры, что ни одна мышь не утаит зёрнышка. Ты — заслуженный сын Шумера. Ты обеспечил людям выживание, ты спас их от голодной смерти! Ты великий менеджер этой земли. Но почему же тебе самому так трудно дышать в этом безупречном мире цифр?
ЛУГАЛЬ-АНЕ. Потому что цифры — это хлеб! А хлеб — это life! Порядок — это единственное, что отделяет нас от бездны хаоса! Вы, семиты, пришли сюда с пылью дорог на плечах и назвали это судьбой! Но задолго до вас мы, шумеры, прочитали секреты небес! Семь огней вращаются над нами, и их путь принадлежит нам. Мы разделили круг на шестьдесят частей и заставили само время служить человеку! Колесо и год идут по нашему счёту на триста шестьдесят! (Чертит круг в воздухе.) Мы заставили глину говорить, чтобы мёртвые отвечали живым! Мы дали миру меру, вес и число, мы связали небо и землю одним жёстким законом! Мы дали вашему хаосу границы! А ты... ты пришла править гимном там, где я со дня на день, до кровавого пота, правлю мерой и весом! Твоя свобода — это просто красивое имя для Хаоса! Без жёстких рёбер закона дыхание народа захлебнётся в крови!
ЭНХЕДУАННА. Да, вы великий народ, Лугаль-Ане. Вы научили мир помнить... Но память без дыхания становится мёртвым камнем! Ты видишь только сухие числа... но ты забыл, что до нашей общей меры была непрерывная резня! До счёта была вечная месть! Каждый шумерский город жёг соседа, и каждый царь мнил себя единственным богом на земле! Мой отец, Саргон Аккадский, пришёл не разрушить вашу культуру. Мы дали этому разорванному миру единую границу и городам Закон! Мы не крали вашу древнюю славу — мы не дали ей погаснуть. Мы пришли не стереть Шумер, а дать ему будущее! Посмотри на эти глиняные таблицы... Мы научились воспевать свою живую душу вашими строгими знаками. Мой народ пьёт из вашего источника, чтобы вода в нём не иссякла! И пока я пишу, пока я венчаю два наших мира — ваш шумерский гений остаётся голосом всего человечества. А без этого... твои амбары станут лишь сытой могилой.
ЛУГАЛЬ-АНЕ. Нам не нужен ваш аккадский путь! Наш закон старше ваших дорог. Нам не нужна ваша защита — эта золотая цепь, которую я разрываю сегодня! Послушай... Народ волнуется. Они ждут твоего Слова. Иди и завтра на площади скажи им то, что так жаждет услышать их глупое сердце. Но помни: это твоё последнее Слово в Уре.
(Энхедуанна смотрит на него долгим взглядом. Затем медленно, величественно направляется к выходу.)




              СЦЕНА 4: НАРОД ШУМЕРА (ИЗГНАНИЕ)



Действующие лица: Энхедуанна — Верховная жрица Ура. Лугаль-Ане — Правитель Ура.
(Энхедуанна на террасе Зиккурата. На ней ослепительное белое жреческое платье с широкими, летящими рукавами. Как только она переступает порог террасы, снизу доносится оглушительный взрыв тысяч голосов толпы. Свет на террасе становится ярким, солнечным.)
ЭНХЕДУАННА. Люди Шумера, слушайте! В каждом из вас — искра богов! Перед лицом звёзд нет шумера и нет аккадца! Глина под вашими стопами уже напоена слезами, у которых нет языка. Разве кровь матерей Шумера не такая же, как кровь матерей Аккада? Разве слёзы Аккада менее солёные, чем слёзы Шумера? Разве боль вдовы в Уре отличается от стона вдовы в Аккаде? Мы — одно дыхание, одна глина, одна вечность! Мы делим одну землю и одно небо, но только Слово может построить между нами мост, который не обрушит ни один меч.
(Площадь внизу ревёт в экстазе. Лугаль-Ане делает шаг вперёд, выходя на террасу вслед за ней. Он властно поднимает руку с тяжёлым реестром. Барабаны стражи оборвали крики толпы.)
ЛУГАЛЬ-АНЕ. Одна глина?! Посмотрите на свои руки! Они в мозолях от деревянного плуга — а её руки пахнут ладаном! Одна вечность?! Она даёт вам красивые мечты, но я — я даю вам меру зерна! Без рёбер закона ваше дыхание захлебнётся в крови! Твоё время вышло, Жрица!
(Поворачивается в пустоту террасы и отдаёт приказ:) Увести её! В Га-Сур! Пусть скорпионы пустыни оценят её свободу. В пустыне нет ступеней — там все равны перед жаждой. Посмотрим, как это единство утолит её!
РЕЗКОЕ БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ
(Полная тишина. Несколько секунд темноты. Затем свет так же резко зажигается. Лугаль-Ане стоит на том же месте на террасе. Но Энхедуанна и стража бесследно исчезли. Он совершенно один. Площадь внизу безмолвствует, её гул затих. Лугаль-Ане медленно переводит взгляд с пустой террасы на свои руки. Они заметно, судорожно дрожат. Он сжимает и разжимает пальцы, словно не узнавая их. Затем он, превозмогая страх, поднимает голову и смотрит вверх — на предрассветное небо, где всё ещё видны звёзды богини Иштар.)
ЛУГАЛЬ-АНЕ. (тайно от самого себя, дрожа) Нет... Нет... Это был закон... Это порядок... У неё не было рёбер... Хаос... Хаос нельзя допустить... Но небо... О, Нанна... зачем оно так смотрит?..
(Он тайно от самого себя подбирает с плит обломок стилоса, который она выронила при аресте, и, дрожа, прячет его в складки своих тяжёлых одежд, словно последний свидетель её Слова.)


БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ.



              СЦЕНА 5: ГА-СУР (СЕМЬ ДНЕЙ ПЕПЛА)



Действующие лица: Энхедуанна — изгнанница (её белое платье разорвано, превращено в серое рубище, лицо покрыто соляной коркой, пальцы разбиты). Саг-Гиг (Даги) — её слуга, защитник и земной щит.
(Пустыня белой соли Га-Сура. Свет невыносимо белый, режет глаза, стирая грань между небом и землёй. На заднем плане затихает далёкий, противный скрип осей повозки для сбора грязи и гогот уезжающих солдат Лугаль-Ане. Энхедуанна и Саг-Гиг брошены посреди солончака. Саг-Гиг быстро осматривается, находит среди камней глубокий разлом и начинает обустраивать укрытие.)
ДЕНЬ 1: ШОК
(Саг-Гиг расстилает обрывки ткани в каменной расщелине. Бережно достаёт свёрток, который тайком сбросил с облучка жалостливый мальчик-возничий.)
САГ-ГИГ. Госпожа... Повезло. Тот малец, возничий из храма, вжал голову в плечи, но сбросил свёрток с облучка. Тут немного воды и сухой хлеб. На, испей... (Бережно подносит воду к её потрескавшимся губам.)
ЭНХЕДУАННА. (с трудом делает глоток, её голос глубок, она смотрит в пустое небо) Спасибо, Даги... «Владычица всех МЕ, сияющий свет, доблестная жена, облачённая в грозное величие!»...
САГ-ГИГ. (вытряхивая песок из сандалий, ворчит) Величие — это прекрасно, госпожа... но от него наш котелок здесь не закипит. Пить эту тёплую воду — всё равно что целовать жабу. Передайте вашей Инанне: если ей на небесах нужен хороший гимн, мне бы здесь на земле не помешала чаша красного из Киша... или хоть глоток сикару, чтобы не забыть, что мы ещё живы.
ДЕНЬ 2: ТЕНЬ ВЕРНОСТИ
(Полдень. Солнце палит сильнее. Саг-Гиг сооружает над разломом хлипкий навес из сухого валежника. Энхедуанна пытается подняться, чтобы помочь ему.)
ЭНХЕДУАННА. «ТЫ — молния, дробящая горы!»... Дай я помогу тебе, Даги...
САГ-ГИГ. (сердито ворчит, усаживая её обратно за плечи) Сядьте, госпожа! Я сам. Раздробите лучше вашим божественным громом этот кусок хлеба — он уже твёрже базальта! (Пытается укусить, кривится от боли.) Попросите у ваших Богов чего-нибудь помягче... Хоть раз пусть сотворят не страшную молнию, а маленький, мягкий кекс с корицей. И без наказания за нашу дерзость. Мягкий хлеб — вот настоящее чудо.
ДЕНЬ 3: ГИГИЕНА
(Полдень. Солнце превращает расщелину в раскалённую печь. Энхедуанна полулежит, её губы потрескались, но она машинально, почти во сне, произносит фрагменты своих гимнов. Саг-Гиг сидит рядом, безуспешно пытаясь счистить с кожи слой дорожной пыли и соли.)
ЭНХЕДУАННА. (тихо, с отрешённой торжественностью) «Я вошла в свой святой Гипар, я несла ритуальную корзину...»
САГ-ГИГ. (яростно чешется, его кожа покрыта воспалёнными пятнами) Корзина — это прекрасно, госпожа... это очень важно для богов. Но у меня вопрос: а вода? Где она? (Он подносит руку к лицу, морщится и отворачивается.) От меня пахнет так, что даже пустынные скорпионы разбегаются в ужасе.
(Саг-Гиг замолкает, глядя на свои огрубевшие, грязные ладони. В его глазах — не обида, а горькое осознание абсурда.)
(тихо, с надрывом) Это и есть ваша святость, госпожа? Когда от человека не остаётся ничего, кроме запаха голодной козы? Мы строили храмы, чтобы в них пахло кедром и благовониями, а заканчиваем вот так... как дикие звери в соляной яме. Скажите... Инанна тоже пахнет пылью, когда спускается в нижний мир? Или у богов кожа не чешется от этой проклятой соли?
ЭНХЕДУАННА. (на мгновение открывает глаза, глядя на него не как жрица, а как уставшая женщина) У богов нет кожи, Даги. В этом их главное преимущество. И их главное проклятие.
ДЕНЬ 4: ХРОНИКА БОЛИ
(Свет меняется на косой, душный вечерний зной. Соль разъела раны на треснувших пальцах Энхедуанны, её веки слиплись в колючую скорлупу. Саг-Гиг бережно, по каплям смывает соль с её лица остатками воды. Его руки дрожат от ярости.)
ЭНХЕДУАННА. (в полубреду) «Я вошла в свой святой Гипар, я несла ритуальную корзину...»
САГ-ГИГ. Корзина — это ладно... а вода где? От меня уже пахнет так, что даже пустынные скорпионы разбегаются в ужасе. Это и есть ваша святость, госпожа? Когда от человека не остаётся ничего, кроме запаха голодной козы? Знал я одного человека... из аккадцев, а может и севернее. Он тоже ушёл в эти пески. Сорок дней и сорок ночей сидел один. Говорил: «хочу послушать абсолютную тишину».
ЭНХЕДУАННА. И что с ним стало? Услышал?
САГ-ГИГ. (сдержанно) Да ничего хорошего... Может и услышал. Только вот вернулся назад уже не тот. Говорят, принёс с собой из песков что-то вроде ваших табличек... (Горько усмехается.) Только вот никто в городе их так и не понял. То ли он их написал... (смотрит на неё) ...то ли они полностью написали его. Он спать перестал, госпожа. Говорил, что тишина смотрит на него, что у неё есть лица, что она дышит ему в затылок. В итоге ему повсюду демоны стали мерещиться. Сначала тихо с ними разговаривал, как с друзьями... а под конец — как с заклятыми врагами. Не уходите туда слишком далеко, госпожа... Из такой тишины прежними никогда не возвращаются!
ДЕНЬ 5: СВЯЩЕННАЯ ИЛЛЮЗИЯ (КОТЁНКА)
(Глубокая синяя ночь. Воет ветер, шевеля тени камней. Энхедуанна сидит, обхватив колени. Её камышовый стилос с тихим стуком выпадает из ослабших рук на соляную корку. Она тихо, жутко смеётся сухим голосом.)
ЭНХЕДУАННА. «Луна мне свидетель... звёзды мои сёстры...» Зачем... Зачем здесь гимны, Даги? У этих проклятых камней нет ушей. Скажи мне правду... я просто гордая, безумная дура? Я променяла живое человеческое тепло на бездушные знаки на грязи... (Её голос срывается на шёпот.)
САГ-ГИГ. Ваши звёздные сёстры сегодня очень шумные, госпожа. Шакалы всю ночь покушались на мою левую лодыжку. (Отходит за валуны молиться.)
ЭНХЕДУАННА. (вглядывается в темноту за валуном, замирает) Малыш... Откуда ты здесь?.. Дрожащий, маленький котёнок... Ты пришёл ко мне сквозь эту соль? Ты тоже голоден, маленький призрак?..
САГ-ГИГ. (слышит её нежный, изменённый голос из темноты, падает ниц за камнями, думая, что явилась сама Инанна) О... Да... Да, Великая Богиня! Богиня Небес! Коснись её, помоги ей! Она твой единственный живой голос на этой проклятой земле! Не дай ей умереть в этих солончаках!
ЭНХЕДУАННА. (улыбается сквозь слёзы, достаёт из свёртка последний кусок сухого хлеба, разламывает его и протягивает в темноту за камень котёнку) Здесь только камни, Даги... Ты хочешь великого чуда? Чтобы я превратила эти камни в хлеб? Иди... иди к своей хозяйке, малыш. Она знает, что делать.
(Саг-Гиг медленно поднимает голову, на его глазах — слёзы. Он видит, как умирающая от жажды женщина отдаёт последний кусок живому существу. В этот миг из её страшного экзистенциального страха родилось алмазное, яростное решение — ЖИТЬ.)
ДЕНЬ 6: ЭКСТАЗ
(Свет на сцене становится ослепительно белым, призрачным. Фигура Энхедуанны кажется почти прозрачной, светящейся изнутри.)
ЭНХЕДУАННА. (встаёт во весь рост, поднимая разбитые руки к небу) Инанна!.. Я отдала тебе свою кровь!.. Я отдала тебе свой сан!.. Мне больше нечего терять в этой пыли... Слышишь?! Я свободна!!!
САГ-ГИГ. (испуганно подбегает к ней, дрожащими пальцами протягивая крошечный плод) Свободна... и голодна! Возьмите... съешьте этот последний финик! Он сморщенный, как лицо моей покойной бабушки... это всё, что у нас осталось! Пожалуйста, госпожа... не улетайте от меня слишком высоко в свои небеса... Вы нужны мне здесь, на земле!
ДЕНЬ 7: РОЖДЕНИЕ АЛМАЗА (СЕДЬМОЙ ХЛЕБ)
(Ясный, чистый утренний свет. Энхедуанна сидит у скалы. В руках у неё — острый осколок кремня. Она с яростной силой высекает знаки прямо на теле камня. Её пальцы кровоточат, окрашивая серую породу в багрянец.)
ЭНХЕДУАННА. (её голос звучит как резец, чеканя каждую букву) «Я, Энхедуанна, дочь Саргона... я, которая была высшим светом, теперь лишь тень в пыли...» (Заканчивает высекать, берёт в руки небольшую глиняную табличку.) Даги... подойди. Вот моё послание Нарам-Сину. Отдай его первому гонцу на ливанской дороге. В нём больше нет прежней девичьей нежности... В нём — яростный призыв. Призыв не быть рабом богов, а стать их высшим судьёй! Передай ему: это наше дыхание. Одно на двоих. Пусть он не опускает меча справедливости, пока это Слово не пробудит ослепших жрецов Ура!
САГ-ГИГ. (с глубочайшим благоговением принимает окровавленную табличку) Я дойду, госпожа. Я найду гонца. Он услышит Ваш голос, даже если для этого мне придётся перекричать всю армию. Это ваш самый лучший гимн... (Пауза, шмыгает носом, пытается разрядить обстановку.) Но так, между нами... нет ли там на полях пары слов про кувшин хорошего пальмового вина для вашего верного слуги? Нет? (Вздыхает.) А жаль... (Протягивает ей руку, на ладони лежит серая лепёшка.) Возьмите этот седьмой хлеб, госпожа... На тот самый день, когда у вашей вечности наконец-то снова появится вкус живой земли.


МЕДЛЕННОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ.

КОНЕЦ ПЬЕСЫ

T.Д.


Рецензии