Буря и Сикару

         


               





                Буря и Сикару

                (Ночь перед коронацией)


(Храм Бога Нанны в этот час напоминает океан безмолвной тьмы. Воздух пропитан ароматом ливанского кедра и запахом свежей глины. Одинокая лампа кажется крошечным маяком в этом бескрайнем покое. Энхедуанна сидит неподвижно у очага, перебирая глиняные таблички. Внезапно тишину разрывает шум: тяжёлые шаги по каменным плитам. Нарам-Син, девятнадцать лет, в полном боевом облачении.)


ЭНХЕДУАННА.

 Ты опоздал, Нарам-Син!
 Оставь свой меч —
 бронза стонет, ударяясь о священные плиты.
 Боги не любят ждать.
(Нарам-Син резко останавливается. Тяжело вздыхает. Отстёгивает портупею.)



НАРАМ-СИН.

 Завтра для этого народа
 я стану богом, Энхедуанна…
 но сегодня моя кровь ещё кипит.
 В моей груди бьётся не сердце —
 там солнце.
 Оно взошло слишком рано.
 Оно выжигает меня дотла,
 ещё до того, как корону
 возложат на мою голову.

(Подходит почти вплотную.)

Скажи мне, жрица…
 когда я облачусь в это золото —
 останусь ли я собой?
 Или превращусь лишь в тень,
 исчезающую в твоих водяных часах?

ЭНХЕДУАННА.

 (кладёт ладонь ему на грудь)

 Успокойся, Нарам-Син.
 Твои слова в лихорадке.
 Человек становится одиночеством,
 вознесённым очень высоко.
 Маска не весит ничего —
 это взгляды людей сгибают спину.
 Им нужна скала,
 а не человек.

(Нарам-Син опускается у её ног, прижимаясь лбом к её коленям.)

НАРАМ-СИН.

 (берёт её руку, испачканную чернилами, прижимает к щеке)

 Тишина… вот что сводит меня с ума…
 Семь лет я был спокоен!
 Семь лет я смотрел на тебя
 и видел лишь недосягаемый свет.
 Ты была моей холодной звездой —
 чьё слово было законом.
 За все эти годы ты вложила в меня
 свою душу,
 которая теперь выжигает меня до костей!

ЭНХЕДУАННА.

 (мягко, пытаясь отвести взгляд)

 Все эти годы ты был лучшим
 из моих творений.
 Я гордилась твоими успехами.

НАРАМ-СИН.

 (с горькой усмешкой)

 Успехами?
 Нет…
 это было преклонение перед твоей мудростью.
 Но год за годом этот свет менялся.
 И стало моей пыткой.
 Этот огонь… он вырос против моей воли!
 Я пытался заглушить его долгом,
 но пламя стало подобно взорвавшейся звезде,
 которую невозможно затмить,
 не вырвав само сердце.

ЭНХЕДУАННА.

 (тень признания пробегает в её глазах)

 Да — уже семь лет…
 я не была слепой.
 Эти семь дней перед коронацией —
 каждый твой приход
 был затмением моего долга.
 Буря, которую ты поднял,
 была сильнее всех моих укреплений!
(переводит дыхание)
Завтра ты станешь Богом Аккада!
 Бог не принадлежит женщине…
 он принадлежит вечности!

НАРАМ-СИН.

 Но я больше не тот мальчик,
 который вошёл сюда семь лет назад!
 За эти семь лет я понял:
 никогда ничего не проси у Богов.
 Сами предложат и сами всё дадут.
 Но здесь и сейчас
 моя душа требует своего дара!
 И этот дар для меня — ТЫ!
 Ты должна принадлежать мне!

(Энхедуанна застывает в оцепенении. Кладёт ладонь ему на висок.)

ЭНХЕДУАННА.

 Завтра ты станешь Богом…
 и на вершине всегда дует сильный ветер.
 Но у тебя ещё есть время
 вспомнить слова Сидури:

 «Гильгамеш, куда ты бежишь?
 Жизнь, которую ты ищешь,
 боги утаили для себя.
 Ешь хлеб. Пей вино.
 Радуйся женщине,
 что прижимается к твоей груди».

НАРАМ-СИН.

 Нет! Это не моя правда!
(делает шаг вперёд)
Если это так… то сегодня
 я выбираю быть человеком!
 Я не хочу этой вечности!

ЭНХЕДУАННА.

 (шепчет)
 Тише, Нарам…

 боги могут услышать тебя…
 Они могут приковать тебя к скалам
 за твои слова!

НАРАМ-СИН.
 (с вызовом)
 Они могут сковать тела…
 но никогда — праведные слова!
 Моя правда — это Ты!
 Так услышь моё Слово —
 Я люблю тебя!
 И если нужно быть богом,
 чтобы ты меня услышала —
 значит, я должен им стать!
(Энхедуанна закрывает глаза, борясь с собой.)
Между золотой чашей завтрашней власти
 и этой чашей, в которой кипит сама жизнь —
 я выбираю жизнь!
 И пусть боги услышат мой победный крик —
 Я люблю тебя… ЭНХЕДУАННА!

ЭНХЕДУАННА.

 (вздрагивает — это звучит как удар гонга)

 Ты произнёс это…
 Ты ставишь свою любовь
 выше воли богов!
(Нарам-Син резко хватает тяжёлую серебряную чашу с алтаря. Густой аромат трав врывается в их пространство.)

ЭНХЕДУАННА.

 (в испуге)

 Оставь её!
 Это «Сикару» Великого Храма.
 Оно открывает двери,
 которые должны быть заперты для смертных!

НАРАМ-СИН.

 Пусть открываются!
 Я ставлю это мгновение выше вечности!
(подносит чашу к губам)
Пей со мной…
 не как дочь Саргона,
 а как женщина,
 которая втайне ждала этого признания
 так же долго,
 как я боялся его произнести.

(Энхедуанна смотрит на него долго, пристально. Делает глоток. Он пьёт следом, жадно.)

ЭНХЕДУАННА.

 (шёпотом, когда хмель начинает кружить ей голову)

 Ты выбрал путь слёз…
 ты выбрал хлеб, который сгниёт…
 но я больше не могу дышать в этой тишине…
 слова… они страшнее, чем война!
(Они делят чашу до дна. Стол покачнулся — шесть хлебов скользнули на пол. На столе остался один — седьмой, хлеб их настоящего мгновения.)

ЭНХЕДУАННА.

 (голос дрожит от напряжения)

 Мой Нарам-Син…
 Моя жизнь… Моя погибель!
 Я как чайка, затерянная в вихре…
 и если сделаю ещё хоть одно движение —
 я упаду в тебя, как в бездну!

НАРАМ-СИН.

 Тогда стань моей!
 И пусть я буду твоей бездной…
 если я твоя погибель —
 то я и твоё единственное спасение…
 и пусть в этой нашей буре
 ты обретёшь покой…


          (БРУТАЛЬНОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ.)



Т.Д.


Рецензии