1105 Греция, Италия, Англия, Фаулз

Сборник «Календарь»:
http://proza.ru/avtor/miage&book=45#45

05.11.2026 (4)

                Греция, Италия, Англия, Фаулз

Джон Фаулз интересный автор. Присутствовал на сцене жизни до 5 ноября 2005 года. Сегодня 21 год исполнился со дня ухода в мир иной. Четырёх месяцев не дотянул до 80-ти. Родился 31 марта 1926 года в графстве Эссекс (юго-восток Англии, Европа  за проливом Па-де-Кале, в двух шагах).

В 1945–1946 годах служил в британских ВМС (пролив между юным и молодым). Изучал французскую филологию в Оксфордском университете (1947–1950). По окончании университета преподавал в колледжах Великобритании, Франции и Греции. Европа нараспашку.

Первый роман Фаулз написал в 1963 году, «Коллекционер». Читал давно, впечатление смутное, в памяти смазано, помню, что автор мощный. Бабочки, похищение девочки, замыкание в подвале. Где бабочки, там и Набоков, у Владимира не похищение, а… потом, потом, сейчас о Джоне.

Пока перелистывал справочники, вспоминал содержание, неожиданно пришла в голову метафорическая версия романа. Надо уточнить. Воспроизведу сюжет «Коллекционера» предельно коротко.

Лондон. Некий Фредерик увлечённо коллекционирует бабочек и тайно влюблён в Миранду, студентку художественного училища. Выигрывает крупную сумму на скачках. Увольняется с работы, отправляет родственников за границу, покупает уединённый загородный дом, похищает Миранду, запирает в подвале. Лишив девушку свободы, думает, что сможет заставить полюбить себя. При этом не о близости речь, тот ещё коллекционер.
Поймал как бабочку. История длинная, подробностей масса, финал – Миранда заболевает и умирает, Фредерик присматривает следующую жертву.
Психологический триллер.
Желание полностью владеть другим человеком, лишив его свободы, разрушает обоих.
Противопоставление «коллекционер — творец».
И так далее (далее книга).
Можно упростить до метафоры отношений, в которых интересы сторон оппозиционны, неизбежен разрыв (смерть) и продолжение поиска (обоими или одним из действующих лиц).
Человек неизменен – либо умирает, либо продолжает существовать в своей модели мира.
В сюжете метафора, в жизни – обычное дело.
Читать интереснее, чем делать глубокомысленные заключения.

Пару лет назад попал в руки «Волхв» Фаулза (1965, переработан, редакция 1976 года), четыре дня листал  толстый том, не мог оторваться. Основное действие в Греции, присутствует Рим и Лондон. Острова Греции – райские кущи рядом – навещал, помню. В Италии единственный остров освоил, Альбареллу, повидал города на холмах и те горы, что отделяют "сапог сапогом" от континента. В Рим и Лондон не заглядывал.

Делаю выписки. Прежде чем определиться с местами действия, несколько строк, смысл которых неизменен, в любых палестинах, в любую эпоху.

«Вот она, истина. Не в серпе и молоте. Не в звездах и полосах. Не в распятии. Не в солнце. Не в золоте. Не в инь и ян. В улыбке».

«Любовь – это тайна, пролегшая меж двумя людьми, а не сходство двоих».

Страница 700, финал:

«Молчит, не скажет ни слова, не протянет руки, не покинет застывшее настоящее время. Всё замерло в ожидании. Замерли дерева, небо осени, люди без лиц. В ивах у озера поет весеннюю песню дурашка дрозд. Голубиная стая над кровлями; кусочек свободы, случайности, воплощенная анаграмма. Откуда-то тянет гарью палой листвы.

   cras amet qui numquam amavit
   quique amavit сras amet

   завтра познает любовь не любивший ни разу,
   и тот, кто уже отлюбил, завтра познает любовь (лат.)»

У любви свой язык, своя картография и анатомия. Сейчас географии предпочтение, с ней проще и не так грустно. Итак – Греция, Италия и Англия, версия Фаулза.

«Рим.
Я покинул Грецию несколько часов назад, а казалось – несколько недель. Солнце тут светило в упор, манеры были изящнее, архитектура и живопись – разнообразнее, но итальянцы, подобно их предкам, римлянам, словно бы прятались от света, правды, от собственной души за тяжелой ширмой роскоши, за маской изнеженности. Мне так недоставало греческой прекрасной наготы, человечности; низменные, расфуфыренные жители Рима отталкивали меня, как иногда отталкивает твое отражение в зеркале».

Зеркало иной раз хочется сделать прозрачным или уйти в Зазеркалье.

«Из Субьяко автобус отправился только вечером. Он мчался по долгим зеленым долинам, мимо горных селений, вдоль осиновых рощ, уже тронутых желтизной. Небо из нежно-синего стало янтарно-розовым. Старики отдыхали у своих хижин; попадались лица, напоминавшие о Греции – загадочные, уверенные, спокойные. Я понял – может быть, благодаря бутылке вердиччо, которую выпил, чтобы скоротать ожидание, – что мир, чья печать врезана в меня навсегда, первичнее мира Леверье. И сам он, и его вера мне неприятны. Казалось, эта неприязнь и полупьяная нежность к древнему, неизменному греко-латинскому миру – одно. Я – язычник, лучшее во мне – от стоиков, худшее – от эпикурейцев; им и останусь».

Полупьяная нежность… протрезвеешь – стоик, нахлынет опьянение чувства – эпикуреец.

«Если Рим, город дурного тона, после Греции нагоняет одну тоску, то уж Лондон, город мертвенной желтизны, в пятьдесят раз тоскливее. На просторах Эгейского моря я забыл, как он огромен, как уродлив, как по-муравьиному суматошен. Словно вам подсунули мусор вместо бриллиантов, серую чащобу вместо солнечного мрамора; и пока автобус из аэропорта буксовал в безбрежном предместье между Нортолтом и Кенсингтоном, я гадал, как можно вернуться к этой природе, к этим людям, к этой погоде по собственной воле. По грязно-синему небу ползли вспученные белые облака; а рядом кто-то сказал: «Отличный денек выдался!» В ореоле блеклозеленого, блекло-серого, блекло-коричневого лондонцы за окнами двигались однообразно, как заводные. В Греции каждое лицо говорит о цельном, оригинальном характере; я так привык к этому, что перестал замечать. Ни один грек не похож на другого; лица же англичан в тот день сливались в одно лицо».

Субьяко – место нахождения Леверье (англичанин его характер дополняет то, что сказано о Лондоне). Тут география отступает на второй план, но персона имеет прямое отношение к Греции и Италии, да и к вопросам веры, не говоря уже о том, что промелькнул год 1951, центр прошлого века. Это был год открытия Фаулзом Греции.

Леверье: «Высокий, с короткой стрижкой, худым загорелым лицом, очки в стандартной отечественной оправе; англичанин до кончиков ногтей».

Год: «О лете 1951 года я не выяснил ровным счетом ничего, зато кое-что узнал о самом Леверье. В Сакро Спеко он всего несколько недель, а раньше проходил послух в одном из швейцарских монастырей. Он изучал историю в Кембридже, бегло говорил по-итальянски, "совершенно незаслуженно считался" знатоком английского монашества второй половины XV века, – собственно, он и попал в Сакро Спеко, чтобы покопаться в знаменитой библиотеке; в Грецию ни разу не возвращался. Он и тут оставался английским интеллектуалом – боялся показаться смешным и делал вид, что всего лишь притворяется монахом, а на самом деле этот маскарад ему даже чуточку в тягость».

Судя по известной мне английской литературе, англичане показаться смешными не бояться, но в данном случае речь идёт о ярко выраженном интеллектуале и католике.

А сегодня речь идёт о Джоне Фаулзе, но день клонится к вечеру и сказать всё, что сказать следует, невозможно.

Потом, потом…