Энхедуанна семь мини-сцен слово против империи
Семь мини-сцен
Слово против Империи
СИНОПСИС
В XXIII веке до нашей эры империя Аккада подчиняет себе мир.
Во главе её встаёт Нарам-Син — абсолютный властитель, завоеватель, вскоре объявивший себя живым богом.
Против него выступает Энхедуанна — первый известный автор в истории человечества, верховная жрица бога Луны Нанны, создательница нового слова, где грубая сила перестаёт быть высшим мерилом человека.
Их противостояние — не просто любовная драма.
И не придворный политический спор.
Это момент рождения идеи.
Впервые в истории Слово посмело открыто взглянуть в глаза Империи.
Каждая из семи мини-сцен цикла читается независимо, но вместе они составляют глубокое размышление о войне, исторической памяти, совести и вопросе, проходящем сквозь тысячелетия:Кем остаётся человек, когда власть требует от него стать богом?
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ЭНХЕДУАННА — Верховная жрица Ура, дочь Саргона Великого. Голос духа, совести и слова.
НАРАМ-СИН — царь Аккада, внук Саргона. Властитель, раздираемый гордыней и пробуждающейся человечностью.
ЛУГАЛЬ-АНЕ — правитель Ура. Воплощение холодного порядка, меры, реестра и земного закона.
ГОЛОС САРГОНА / ПРИЗРАК — тень основателя первой мировой империи.
ТАНИТ-ЭЛИССА — юная финикийская пленница в горах Ливана. Вестница алфавита.
СЦЕНА 1: БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ
(Большая речь Энхедуанны)
(Терраса Зиккурата в Уре. Актриса одна на сцене, под ярким, ослепительным солнечным светом. Руки подняты, широкие белые рукава взлетают, как крылья птицы, над воображаемой площадью. Долгая пауза. Она смотрит вниз — на людей. Потом поднимает глаза — к небу. Потом снова — к людям.)
ЭНХЕДУАННА.
Народ Шумера, слушайте!
(Тишина. Она опускает руки — медленно, как крылья, складывающиеся после полёта.)
Взгляните на меня.
Посмотрите на мои руки — в них нет ни ярости, ни железа.
Много лет назад мой отец, Саргон Аккадский, послал меня к вам.
Он послал меня, чтобы скрепить союз —
соединить этот мир, который войны и вечная месть разрывали до самых костей.
Тогда я исполняла волю империи.
Но время текло, как воды Евфрата.
И эта священная земля изменила меня.
Сегодня — перед вами и перед лицом богов —
я больше не дочь завоевателя.
Я больше не голос Аккада.
Сегодня я едина.
Я цельна.
Сегодня я — только ваша Верховная Жрица,
преданная нашему Богу Нанне,
что освещает наши ночи.
(Пауза. Она говорит без злобы.)
Боги видят ваши заслуги, люди Шумера.
Они видят эти каналы, прорытые в поте лица вашего.
Эти амбары, ломящиеся от зерна.
Этот порядок, который сдерживает хаос.
Ваши труды велики —
и земля вечно будет помнить ваших строителей.
Но скажите мне —
когда последний работник возвращается домой,
когда гаснет последняя лампа в архиве,
когда стихает скрип колеса и смолкает счёт зерна —
чем питается ваш дух, когда наступает ночь?
(Долгая пауза. Ветер трогает её рукава.)
Я знаю, откуда пришёл этот порядок.
Я знаю его цену.
До нашего общего закона здесь была лишь резня.
До меры — лишь вечная месть.
Каждый город сжигал соседний.
Каждый царь считал себя единственным богом на земле.
Не возвращайтесь в эти потёмки.
Но и не запирайте свои души
в сухие клетки из цифр.
Потому что человек — это не только то, что он построил.
Человек — это то, что он успел почувствовать,
прежде чем уйти.
(Её голос поднимается — не криком, а внутренней силой — как волна, идущая изнутри.)
В каждом из вас живёт искра богов!
Перед взглядом звёзд нет ни шумера, ни аккадца!
Земля под вашими ногами уже омыта слезами,
у которых нет языка и нет народа.
Разве кровь матерей Шумера отличается от крови матерей Аккада?
Разве слёзы Аккада менее солёны, чем слёзы Шумера?
Разве боль вдовы в Уре весит меньше,
чем боль вдовы в Аккаде?
(Пауза. Тишина площади.)
Я не прошу вас преклонять колени перед короной.
Никакая корона не стоит одной слезы вашего ребёнка.
Никакая победа не стоит одной сожжённой жизни.
Я принесла вам Слово — выше меча.
Слово, которое нельзя ни сжечь, ни сокрушить,
ни утопить в крови.
Потому что Слово — это единственное,
что остаётся после нас.
Камни рассыпаются.
Стены падают.
Имена царей стираются с табличек.
Но то, что сказано с любовью —
живёт.
(Она поднимает руки — медленно, как в начале. Рукава раскрываются. Она — снова Лебедь.)
Прислушайтесь к этому дыханию,
которое пронизывает нас всех —
без различия крови, без различия городов,
без различия богов.
Мы — единого дыхания.
Мы — единой глины.
Мы — единой вечности.
(Она замолкает. Руки опускаются последний раз — как крылья, сложившиеся навсегда. Свет медленно меркнет. Остаётся только её силуэт.)
(ЗАТЕМНЕНИЕ)
СЦЕНА 2: ЕСЛИ ИМПЕРИЯ ТРЕБУЕТ СЛЁЗ
(Ночь перед коронацией — Диалог о Мече и Слове)
(Храм Бога Нанны. Океан безмолвной тьмы. Высокие своды цвета южной ночи теряются в темноте. Воздух пропитан ароматом ливанского кедра и горьким запахом свежей глины. На столе писца горит единственная лампа — крошечный маяк в этой бескрайней тишине. Энхедуанна сидит неподвижно. Шаги Нарам-Сина — тяжёлые, металлические, святотатственные — нарушают тишину.)
ЭНХЕДУАННА.
Ты опоздал, Нарам-Син.
Оставь свой меч —
бронза стонет, ударяясь о священные плиты,
а клепсидра уже давно
выплакала все свои слёзы…
Боги не любят ждать.
(Нарам-Син резко останавливается. От него пахнет пылью яростного, бушующего мира. С тяжёлым вздохом он отстёгивает перевязь и опускается к её ногам, прижимаясь лбом к её коленям.)
НАРАМ-СИН.
Завтра для этого народа
я стану богом…
но сегодня моя кровь ещё кипит.
В моей груди бьётся не сердце —
там солнце.
Оно взошло слишком рано
и выжигает меня дотла.
Скажи мне, Жрица…
когда я облачусь в это золото,
останусь ли я собой?
Или превращусь лишь в тень,
исчезающую в твоих водяных часах?
Мой дед Саргон послал меня к тебе,
чтобы я постиг тайны Шумера!
Семь лет ты вкладывала в меня свою душу,
и сегодня она жжёт меня
до самого живого!
Скажи мне —
накануне своего венчания на царство,
искал ли мой дед
хоть чью-то руку в темноте,
прежде чем надеть эту корону,
от которой пахнет пылью
и запёкшейся кровью?
ЭНХЕДУАННА.
Мой отец Саргон не был скалой —
но он превратил своё сердце в камень.
Он мечтал дать тебе меч,
я же — даю тебе Слово!
Ты помнишь Шамхат?
Она укротила дикого Энкиду
не мечом, но Словом,
приправленным нежностью!
Только это Слово
позволит тебе быть праведным.
Я принимаю это бремя с гордостью —
этот вечный спор
между Мечом и Словом.
Этот спор, как священная битва,
будет возвращаться к человечеству
снова и снова,
через тысячи лет!
Но ты…
ты должен помнить это сегодня:
империя, которая требует слёз,
уже проиграла в глазах вечности.
Ни одна цель не стоит человеческих жертв!
Ни единой слезы замученного ребёнка!
Помни об этом —
и тогда ты будешь обречён стать великим.
Ибо именно так
мы сковали оружие
для твоих будущих побед.
(ЗАТЕМНЕНИЕ)
СЦЕНА 3: НОЧЬ (БУРЯ И СИКАРУ)
(Ночь перед коронацией — Человеческий слом)
(Тот же храм Нанны. Энхедуанна сидит у небольшого походного очага, перебирая глиняные таблички. Нарам-Син подходит почти вплотную. Его голос хриплый, прерывистый.)
НАРАМ-СИН.
Скажи мне, жрица… когда я надену это золото, останусь ли я собой? Или стану лишь тенью, исчезающей в твоей клепсидре?
ЭНХЕДУАННА.
(кладёт ладонь ему на грудь)
Успокойся, Нарам-Син. Твои слова в лихорадке. Человек становится одиночеством, вознесённым очень высоко. Маска не весит ничего — это взгляды людей сгибают спину. Им нужна скала, а не человек.
НАРАМ-СИН.
(берёт её руку со следами чернил и прижимает к щеке)
Тишина… вот что сводит меня с ума… Семь лет я был спокоен! Семь лет я смотрел на тебя и видел лишь недосягаемый свет. Ты была моей холодной звездой — чьё слово было законом. За все эти годы ты вложила в меня свою душу, которая теперь выжигает меня до костей!
ЭНХЕДУАННА.
(мягко, пытаясь отвести взгляд)
Все эти годы ты был лучшим из моих творений. Я гордилась твоими успехами.
НАРАМ-СИН.
(с горькой усмешкой)
Успехами? Нет… это было преклонение перед твоей мудростью. Но год за годом этот свет менялся. И стало моей пыткой. Этот огонь… он вырос против моей воли! Я пытался заглушить его долгом, но пламя стало подобно взорвавшейся звезде, которую невозможно затмить, не вырвав само сердце.
ЭНХЕДУАННА.
(в глазах мелькает тень признания)
Да — уже семь лет… я не была слепой. Эти семь дней перед коронацией — каждый твой приход был затмением моего долга. Буря, которую ты поднял, была сильнее всех моих укреплений!
(переводит дыхание)
Завтра ты станешь Богом Аккада! Бог не принадлежит женщине… он принадлежит вечности!
НАРАМ-СИН.
Но я больше не тот мальчик, который вошёл сюда семь лет назад! За эти семь лет я понял: никогда ничего не проси у Богов. Сами предложат и сами всё дадут. Но здесь и сейчас моя душа требует своего дара! И этот дар для меня — ТЫ! Ты должна принадлежать мне!
ЭНХЕДУАННА.
(застывает в оцепенении, прижимая ладонь к его виску)
Завтра ты станешь Богом… а на вершине всегда дует сильный ветер. Но у тебя ещё есть время вспомнить слова Сидури:
«Гильгамеш, куда ты бежишь? Жизнь, которую ты ищешь, боги утаили для себя. Ешь хлеб. Пей вино. Радуйся женщине, что прижимается к твоей груди».
НАРАМ-СИН.
Нет! Это не моя правда!
(делает шаг вперед)
Если это так… то сегодня я выбираю быть человеком! Я не хочу этой вечности!
ЭНХЕДУАННА.
(шепчет)
Тише, Нарам… боги могут услышать тебя… Они могут приковать тебя к скалам за твои слова!
НАРАМ-СИН.
(с вызовом)
Они могут сковать тела… но никогда — праведные слова! Моя правда — это Ты! Так услышь моё Слово — Я люблю тебя! И если нужно быть богом, чтобы ты меня услышала — значит, я должен им стать! Между золотой чашей завтрашней власти и этой чашей, в которой кипит сама жизнь — я выбираю жизнь! И пусть боги услышат мой победный крик:
Я люблю тебя… ЭНХЕДУАННА!
ЭНХЕДУАННА.
(вздрагивает, как от удара гонга)
Ты произнёс это… Ты ставишь свою любовь выше воли богов!
(Нарам-Син резко хватает тяжёлую серебряную чашу с алтаря. Аромат трав врывается в их пространство.)
ЭНХЕДУАННА.
(в испуге)
Оставь её! Это «Сикару» Великого Храма. Оно открывает двери, которые должны быть заперты для смертных!
НАРАМ-СИН.
Пусть открываются! Я ставлю это мгновение выше вечности!
(подносит чашу к её губам)
Пей со мной… не как дочь Саргона, а как женщина, которая втайне ждала этого признания так же долго, как я боялся его произнести.
(Энхедуанна пристально смотрит на него. Делает глоток. Он пьёт следом, жадно.)
ЭНХЕДУАННА.
(шёпотом, когда хмель начинает кружить голову)
Ты выбрал путь слёз… ты выбрал хлеб, который сгниёт… но я больше не могу дышать в этой тишине… слова… они страшнее, чем война!
(Они делят чашу до дна. Стол покачнулся — шесть хлебов скользнули на пол. На столе остался один — седьмой, хлеб их настоящего мгновения.)
ЭНХЕДУАННА.
(голос дрожит от невыносимого напряжения)
Мой Нарам-Син… Моя жизнь… Моя погибель! Я как чайка, затерянная в вихре… и если сделаю ещё хоть одно движение — я упаду в тебя, как в бездну!
НАРАМ-СИН.
Тогда стань моей! И пусть я буду твоей бездной… если я твоя погибель — то я и твоё единственное спасение… и пусть в этой нашей буре ты обретёшь покой…
(РЕЗКОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ)
СЦЕНА 4: БЕЗУМИЕ НАРАМ-СИНА
(Зеркало. Клякса. Проклятие Аккада)
(Покои царя три луны спустя. На столе — влажная глиняная табличка, военные карты, декреты о казнях. Среди них — маленький потемневший стилос. В глубине зала — огромное бронзовое зеркало. Нарам-Син неподвижен. Он смотрит вслед ушедшей Энхедуанне. Дверь закрылась. Тишина.)
НАРАМ-СИН.
Ушла...
(Долгая пауза.)
Она ушла... оставив мне один-единственный вопрос.
(Почти шёпотом.)
Быть... или не быть богом?..
(Закрывает глаза.)
Обвиняя меня в том, что я создал в себе Бога, она так и не спросила... смог бы я остаться Человеком рядом с ней.
(Долгое молчание.)
Да, Жрица... Я стал Богом не из гордыни. Я стал Богом, потому что человек не способен вынести этот вес.
(Пауза.)
Да... твоё Слово было лишь тенью моего Деда. И сегодня оно уже не управляет моей рукой. Оно стало эхом. Эхом, которое заглушает марш моих воинов. Я знаю... мир принадлежит тем, кто идёт. Не тем, кто ждёт у клепсидры.
(Медленно подходит к столу. Берёт стилос. Берёт табличку. Пытается написать слово. Рука дрожит. Стилос с хрустом прорубает глину. Он долго смотрит на рваную борозду.)
Ты видишь это... Энхедуанна? Вместо знака — рана.
Твоё Слово... моя рука не умеет его писать. Она умеет только рубить.
(Пауза.)
Только клякса. Грязная. Уродливая. На священной глине.
(Очень тихо.)
Моя душа — преступник. Я уже не умею просто убивать. Мне необходимо оправдание. Мне необходимо объяснить самому себе каждую смерть.
(Поднимает голову.)
Ты слишком глубоко посадила во мне своё Слово. Я проклят этой новой человечностью.
(Очень длинная пауза.)
Я должен стать Богом... чтобы не сойти с ума от сознания, что я — Человек.
(Резко бросается к зеркалу.)
Я уйду в Ливан! Потому что в проклятой тишине Ура я каждую секунду слышу плач твоей души! Мой разум разлетается, словно щепки во время бури! Мне нужен шум битвы! Грохот щитов! Крики умирающих! Я завалю горы Ливана трупами! Я залью их кровью! Только бы... не слышать твоего Слова!
(Резко отворачивается.)
Быть человеком? Но человек — слаб! Он плачет. Он стареет. Он сгнивает в земле. Он умирает от голода и забвения. Нет! Я не хочу быть человеком!
(Крик.)
Я должен стать Богом! Если я не Бог... то кто я?
(Подходит к окну, вглядываясь в пески.)
Да... Ливан...
(Тише.)
Да... Ливан...
(Внезапно хватается за голову.)
Нет! Нет! Нет! Зачем мне Ливан?..
(Очень долгая пауза.)
Но... кто виноват? Она?
(Показывает на дверь.)
Я?
(Показывает в зеркало.)
Нет... Они... Мёртвые. Тени. Дед. Весь этот род царей, завоевателей, жрецов!
(Поднимает лицо вверх.)
Вы слышите меня? Вы оба? Один научил меня наносить удар. Другая — слушать. Один сказал: «Возьми мир». Другая сказала: «Пойми её». И теперь моя душа разорвана между вами!
(Ударяет табличкой по столу.)
Почему?! Почему вы отправили меня к ней?! Почему?!
(Тишина. Свет становится ледяным.)
СЦЕНА 5: САРГОН
(Суд предка и приговор Зеркала)
(Свет становится мертвенно-холодным. На стене проступает лицо Саргона, словно высеченное из базальта. Глаза прозрачные, неподвижные. Голос звучит из самой толщи камня.)
ГОЛОС САРГОНА.
Ты слабеешь, Нарам-Син. Корона создана не для мечтателей. Мир принадлежит тому, кто осмеливается его взять.
НАРАМ-СИН.
(застывает)
Дед?.. Ты! Ты учил меня брать! Завоёвывать! Уничтожать! Зачем ты привёл меня к ней?
ГОЛОС САРГОНА.
Чтобы узнать — достоин ли ты империи.
НАРАМ-СИН.
Она отравила мой разум!
ГОЛОС САРГОНА.
Нет. Она дала тебе выбор.
(Нарам-Син отступает, как от удара.)
ГОЛОС САРГОНА.
Я дал тебе Силу. Она дала тебе Совесть. И ты оказался недостаточно силён, чтобы нести одно — и недостаточно стоек, чтобы выдержать другое.
(Грохот ветра нарастает. Проекция на стене начинает трескаться.)
НАРАМ-СИН.
Нет! Останься! Отвечай мне!
ГОЛОС САРГОНА.
Всё ещё ищешь виноватых? Посмотри в зеркало.
НАРАМ-СИН.
Нет! Это ты лгал мне! Ты говорил, что достаточно воли! Что достаточно меча! Что люди — лишь глина! Посмотри на меня! Посмотри, что твоя империя сделала со мной!
(Долгое молчание.)
И ты тоже... Бабушка... Ты хотела, чтобы я её слушал. Чтобы понял её. Чтобы видел мир её глазами. Я подчинился вам обоим! И теперь моя душа разорвана между вами! Зачем Ливан? Зачем завоевания? Зачем горы мёртвых? Скажи мне сейчас!
ГОЛОС САРГОНА.
Потому что империя умирает, когда перестаёт двигаться вперёд. Потому что люди забывают, когда перестают бояться. Потому что мир не даёт ничего тем, кто колеблется.
НАРАМ-СИН.
Ложь! Всё это — ложь! Я завоевал города! Я наполнил храмы! Я покрыл землю своим именем! И всё же... я не могу победить одну-единственную отсутствующую женщину!
(Лицо растворяется в камне.)
ГОЛОС САРГОНА.
Ты — Аккад.
(Абсолютная тишина. Нарам-Син остаётся один. Долгая пауза. Медленно подходит к зеркалу. Вглядывается в своё отражение. Его лицо каменеет. Он говорит со своим двойником — чужим, леденящим голосом.)
ГОЛОС ИЗ ЗЕРКАЛА / НАРАМ-СИН.
Всё ещё ищешь виноватого, слабак? Посмотри в эти глаза. Саргон в могиле. А перед тобой — трус, который прячет свой страх за чужими спинами. Ты не смог ни того, ни другого. Ты слишком слаб, чтобы нести Силу империи. И слишком труслив, чтобы выдержать Совесть. Ты — ничтожество в золотом венце. Ты хотел стать Богом. Но не сумел остаться даже Человеком.
НАРАМ-СИН.
(в ужасе отпрянув)
Нет! Замолчи!
ГОЛОС ИЗ ЗЕРКАЛА / НАРАМ-СИН.
Не отвернёшься. Это твоё проклятие и твой долг до конца времён. Хватит скулить.
ТЫ — АККАД.
(Нарам-Син падает на колени перед зеркалом. Тяжёлое дыхание в темноте.)
(РЕЗКОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ)
СЦЕНА 6: ТЕРРАСА ЗИККУРАТА
(Две арии на одной террасе — две абсолютные правды)
(Терраса Зиккурата. Энхедуанна стоит у края, лицом к невидимой толпе внизу. Свет ослепительный, солнечный. Белые рукава взлетают, как крылья. Гул толпы поднимается снизу — живой, нетерпеливый. Она поднимает руки.)
ЭНХЕДУАННА.
Народ Шумера, слушайте! Взгляните на меня. В моих руках нет ни ярости, ни железа. Много лет назад мой отец Саргон Аккадский послал меня к вам, чтобы скрепить союз — соединить этот мир, который войны и вечная месть разрывали до самых костей. Тогда я исполняла волю империи. Но время текло, как воды Евфрата. И эта священная земля изменила меня. Сегодня — перед вами и перед лицом богов — я больше не дочь завоевателя. Я больше не голос Аккада. Сегодня я едина. Я цельна. Сегодня я — только ваша Верховная Жрица, преданная нашему Богу Нанне, что освещает наши ночи.
(Сзади раздаются тяжёлые шаги. Лугаль-Ане выходит на террасу с тяжёлым реестром. Он смотрит прямо на толпу.)
ЛУГАЛЬ-АНЕ.
(тихо, но толпа слышит)
Единая глина...
(открывает реестр, держа его как щит)
Посмотрите на свои руки, народ Шумера! Они в мозолях от деревянного плуга. Эти руки прорыли каналы. Эти руки наполнили амбары. Эти руки спасли ваших детей от голода. А её руки — её руки пахнут ладаном.
ЭНХЕДУАННА.
(не оборачиваясь к нему)
Боги видят ваши заслуги, люди Шумера. Они видят эти каналы, эти амбары, этот порядок, который сдерживает хаос. Ваши труды велики. Но скажите мне — когда последний работник возвращается домой, когда гаснет последняя лампа в архиве, когда смолкает счёт зерна — чем питается ваш дух, когда наступает ночь?
ЛУГАЛЬ-АНЕ.
(громче, шагнув вперёд)
Хлебом! Дух питается хлебом! А хлеб приходит из зерна! А зерно приходит из порядка!
(бьёт ладонью по реестру)
До нашего общего закона была только резня. До нашей меры были только вечные потёмки. Мы разделили небо на шестьдесят частей — и заставили само время служить человеку! Мы дали миру меру, вес, число! А она — она учит вас летать в облаках. Свобода — красивое название для Хаоса. Без твёрдых рёбер закона дыхание народа задохнётся в крови!
ЭНХЕДУАННА.
(обращаясь к небу)
Да. Вы великий народ, Лугаль-Ане. Вы научили мир помнить. Но память без дыхания становится мёртвым камнем.
(снова к толпе)
Не возвращайтесь в эти потёмки! Но и не запирайте свои души в сухие клетки из цифр. Потому что человек — это не только то, что он построил. Человек — это то, что он успел почувствовать, прежде чем уйти.
ЛУГАЛЬ-АНЕ.
Её время вышло, народ Шумера! Она даёт вам красивые сны. Я даю вам меру зерна! Без рёбер закона ваше дыхание задохнётся в крови.
(властно)
Твоё время вышло, Жрица!
ЭНХЕДУАННА.
(её голос вибрирует от священной силы)
В каждом из вас живёт искра богов! Перед взглядом звёзд нет ни шумера, ни аккадца! Земля под вашими ногами уже омыта слезами, у которых нет языка и нет народа. Разве кровь матерей Шумера отличается от крови матерей Аккада? Разве слёзы Аккада менее солёны, чем слёзы Шумера? Разве боль вдовы в Уре весит меньше, чем боль вдовы в Аккаде? Я не прошу вас преклонять колени перед короной. Никакая корона не стоит одной слезы вашего ребёнка. Никакая победа не стоит одной сожжённой жизни. Я принесла вам Слово — выше меча. Слово, которое нельзя ни сжечь, ни сокрушить, ни утопить в крови. Мы — единого дыхания. Мы — единой глины. Мы — единой вечности.
(Абсолютная тишина на площади.)
ЛУГАЛЬ-АНЕ.
(холодно)
Уведите её. В Га-Сур.
(РЕЗКОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ)
(Свет зажигается: Лугаль-Ане один на опустевшей террасе. Он медленно смотрит на свои руки — они заметно дрожат. Он нагибается, подбирает с плит обломок стилоса, уроненный Жрицей, и прячет его в складки тяжелых одежд. Молча смотрит в небо.)
(ТЕМНОТА)
СЦЕНА 7: УРОК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ
(Финикийка)
(Шатёр Нарам-Сина в горах Ливана. Брошенная бронзовая броня. Кувшин с вином. В углу, съёжившись, сидит Элисса — её одежда в лохмотьях, но взгляд полон ледяного презрения. Нарам-Син ест молча, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Наконец — резко указывает ей на стол.)
НАРАМ-СИН.
Подойди.
(Элисса медленно делает несколько шагов. Он протягивает ей кубок.)
Пей.
(Элисса берёт кубок и пригубливает вино с такой врождённой грацией, что Нарам-Син, ведомый тёмной завоевательной кровью, яростно швыряет её на ложе — пытаясь сломить это невыносимое величие.)
(Но едва его грубые пальцы сжимают её плечи — Элисса не кричит. Из её глаз мгновенно брызжут бессильные слёзы. Нарам-Син резко застывает. Убирает руки.)
НАРАМ-СИН.
(отступая, сломанным голосом)
О, боги... Эти слёзы...
(В сторону, хватаясь за голову.)
Это были точно такие же слёзы, как у Энхедуанны на вершине Зиккурата... Этот вкус солёной обиды, который навсегда остался на моих губах. Какой же я...
(Укрывает её с неожиданной нежностью.)
Не бойся. Я не причиню тебе вреда. И никто во всём этом лагере больше не посмеет коснуться тебя.
(Элисса разражается горькими рыданиями облегчения. Нарам-Син стоит рядом — боясь коснуться её руками, привыкшими к мечу.)
Прости меня. Я даже не спросил твоего имени.
ЭЛИССА.
(вытирая слёзы)
Танит-Элисса. Танит — богиня Луны.
НАРАМ-СИН.
Луны... Как Энхедуанна. Она тоже служит Луне — в Уре.
ЭЛИССА.
Эн... хе... ду... анна...
(Долгая пауза. Она показывает ему тонкий медный браслет на запястье.)
Смотри. В твоём лагере писцы бьются с глиной, высекая тяжёлые, гигантские знаки. У нас — по-другому. Здесь выгравировано: Танит. Всего три знака.
НАРАМ-СИН.
(прищуриваясь)
Три знака — чтобы назвать имя целой богини?
ЭЛИССА.
Только три. Моряки придумали их двадцать две — двадцать две буквы. Смотри: Т-Н-Т.
(Пауза.)
Весь огромный мир может поместиться в горсти таких лёгких знаков.
(Она смотрит на него. Он смотрит на браслет. Потом — на свои руки.)
НАРАМ-СИН.
(тихо, почти про себя)
Ты говоришь как она... Глухим, пугающим голосом... Как Энхедуанна.
(Долгая пауза. Он не двигается.)
(МЕДЛЕННОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ)
Томас Джерак
Свидетельство о публикации №226110501218