Одиссея Афанасия

 

Лето девятнадцатого года выдалось на Кубани знойным, удушливым. Земля трескалась от жары, а степь гудела — то ли от злого полуденного марева, то ли от грохота канонады. Революция расколола вековой уклад надвое. Афоня, молодой казак из горной станицы Кутаисской, долго не раздумывал. Сначала он записался в местную дружину Горячего Ключа, чтобы защищать родные рубежи. А вскоре лихой командир Митрофан Урусов объединил мелкие, разрозненные дружины окрестных горных станиц в один крупный, сплочённый советский боевой отряд для обороны района.
Именно там, в едином отряде Урусова, Афанасий и познакомился с красноармейцами из соседних станиц — Фёдором из Суздальской, Матвеем и Степаном из Бакинской. За полгода непрерывных, жестоких окопных будней они не просто сдружились. Их братство было выковано в пороховом дыму, проверено штыковыми атаками и скреплено кровью на передовой. Война обтесала их, сделала хваткими, чуткими к опасности и преданными друг другу до гроба.
Но удача — девка переменчивая. В одном из жестоких боёв на самой окраине станицы Саратовской, что лежала ближе к Горячему Ключу, урусовцев атаковали деникинцы. Схватка была яростной и долгой. Когда у Афанасия и его товарищей полностью закончились патроны, они не бросили оружие — примкнули штыки и какое-то время отчаянно рубились в рукопашную. Однако силы были слишком неравны, враги зажали их в плотное, глухое кольцо окружения и захватили в плен.
Деникинцы знали, что урусовский отряд стоит где-то неподалёку, и сразу пошли на жестокие меры. Четверых красноармейцев страшно, беспощадно пытали, выбивая данные: где скрывается отряд, какова его численность, сколько штыков и пулемётов у Урусова. Пленных избивали до полусмерти, но горные дружинники молчали сквозь зубы, не выдав ни единого слова, ни единой тропы. После пыток их строго охраняли. Израненных и окровавленных бойцов штыками загнали в старый, заброшенный дощатый сарай, одиноко стоявший на самой окраине Саратовской. Условия там были нечеловеческими. Бойцов бросили прямо на голый земляной пол — в серую удушливую пыль и грязь, им не дали даже соломы подстелить. В сарае стояла раскалённая, спёкшаяся баня, сквозь щели крыши пекло беспощадное кубанское солнце. Ни капли воды, ни единой корки хлеба им не давали.
Три дня тянулись как вечность. Красноармейцы лежали в грязи с кровоточащими ранами, которые гноились и забивались пылью. Губы потрескались до чёрной крови, в глазах мутилось от удушья и дикой жажды. Пленники тихо бредили, задыхаясь на земляном полу и тая на глазах. На исходе третьих суток случилось страшное: измученный Степан, чей организм был полностью истощён побоями, жаждой и голодом, затих. Парень прямо там, в грязи и пыли сарая, перестал дышать.
Смерть побратима оглушила Афанасия. Он понимал, что они все обречены — главный деникинец прямо и сурово отрезал, что всё равно всех пустят в расход. Вопрос стоял лишь во времени. Среди товарищей Афоня оказался самым молодым, крепким и выносливым — после жестоких пыток его организм оклемался быстрее остальных, вернув хоть какие-то силы для действия. Кутаисский казак принял твёрдое решение: нужно идти на отчаянный шаг — либо его застрелят прямо сейчас при попытке к бегству, либо их всех казнят чуть позже. О своём плане Афанасий не стал делиться с оставшимися побратимами. И дело было вовсе не в недоверии. Афоня понимал, насколько рискован и ненадёжен побег через нужник, он сам не был уверен в успехе до конца и просто не мог подставлять под жестокий удар и без того измученных пытками друзей. Он решил забрать весь смертельный риск на себя, чтобы спасти тех, кто ещё дышал.
Он застонал, схватился за живот и стал хрипло просить часового выпустить его наружу, сделав вид, что его скрутила дикая немощь.
Конвоир попался ленивый, разморённый кубанским солнцем. Поначалу матерился, тыкал штыком, но Афоня просился часто, жалобно. Это был уже пятый или шестой раз за день, и конвоир привык, что арестант каждый раз сидел подолгу. Афанасий шёл на хитрость сознательно: скрывшись в будке, он продолжал нарочито громко и жалобно стонать, симулируя сильные приступы болезни. Слыша эти привычные звуки из-за дощатой стены, конвоир окончательно успокоился и ни о чём не тревожился, спокойно затягиваясь табачным дымом.
Афанасию только это и было нужно. Натужно стоная для бдительности часового, он заглянул в тёмное отверстие дощатого настила. Запах вышибал слезу, но страх за свою жизнь и за жизни парней был сильнее. Афоня, затаив дыхание, протиснулся вниз, в яму. Жижа дошла до груди, обжигая ободранную при пытках кожу. Цепляясь ногтями за скользкие доски с задней стороны нужника, он стал пробираться к краю. В кубанских станицах эти задние доски никогда не прибивали намертво — их просто укладывали в пазы, чтобы туда никто не попал, и чтобы со временем было легко освобождать яму. Афанасий, проявив хладнокровие, просто отодвинул незакреплённую доску, аккуратно вылез через образовавшийся проём с обратной стороны будки и мгновенно скользнул в спасительную зелень.
Кукуруза стояла выше человеческого роста. Афоня бежал сквозь неё, ломая стебли, задыхаясь от вони и липкого пота. Сердце колотилось в ушах как набат. Раздвигая колючие листья, он на полной скорости влетел под тенистый полог леса, который надёжно спрятал его от чужих глаз. Он знал: где-то здесь, пробивая путь сквозь чащу, шумит быстрая горная река Псекупс.
Добежав до обрыва, он, не раздумывая, с размаху нырнул в мутную воду. Псекупс была речкой коварной, с камышовыми зарослями и сильным левым течением. Это Афанасия и спасло. Он то плыл, загребая воду слабеющими руками, то бежал прямо по дну, пригибаясь к самой воде, чтобы не заметили с берега. Он потерял счёт времени. В голове стучала одна-единственная мысль: только бы не пустили собак, только бы ищейки не взяли след. Если догонят — расстреляют на месте.
До самого вечера, без единой минуты отдыха, Афоня плыл и бежал по реке, выжимая из измождённого тела последние силы. Когда солнце наконец покатилось за горизонт, окрасив воду багрянцем, он обессиленно выполз на глухой, заросший кустарником берег. Ноги дрожали, сердце рвалось наружу. Тяжело дыша, Афанасий стянул с себя пахнущую илом и тиной одежду, тщательно прополоскал её в речной воде и развесил сушиться на ветках. Сам же, голый и обессиленный, забился под густой куст, надеясь забыться тяжёлым солдатским сном до утра.
Только-только он сомкнул глаза, как в спину грубо и холодно упёрлось остриё штыка, а над головой раздался оглушительный окрик:
— Руки вверх! Сдавайся, беляк!
От неожиданности и липкого ужаса у Афони перехватило дыхание. Он резко обернулся, вглядываясь в сумерки, и сквозь подступившие слёзы разглядел родные красные околыши и будёновки. Свои! Но это был не отряд Урусова. На Афанасия наткнулись дозорные из вновь созданной местной красноармейской дружины, которая ещё не успела примкнуть к основным советским силам.
Видя крайнее истощение беглеца, красноармейцы привели его к себе в дружину, которая находилась буквально в паре сотен метров оттуда, в лесной чаще. Там бойцы немедленно налили ему котелок горячего, пахнущего дымком супа, который они только что сварганили на костре к ужину, и протянули увесистую краюху ржаного хлеба. Для голодавшего три дня Афони этот хлеб показался слаще любого пирога.
Тянуть время было нельзя. Получив точные координаты, молодая дружина под покровом ночи стремительно выдвинулась назад к станице. Оказалось, что недалеко, всего около пяти километров. Афанасий, измученный и уставший, после горячего супа и пару часов отдыха нашел в себе силы идти с дружиной в станицу к сараю. Иначе поступить он не мог. Боевого опыта у них было немного, но ярость и правое дело вели вперёд. Короткий, мощный налёт, треск винтовочных выстрелов — и застигнутые врасплох белогвардейцы бросили оружие.
Тяжёлое бревно было сброшено с дверей сарая. Израненные, обессиленные, но живые Фёдор и Матвей вышли на свежий ночной воздух, бережно неся на руках погибшего Степана. Бойцы со слезами на глазах крепко, по-братски обняли своего спасителя.
Оставив разгромленную станицу позади, отряд ушёл глубоко в лесные предгорья. Отойдя на безопасное расстояние от деникинцев, уже на подступах к Горячему Ключу, они сделали привал. Там, под сенью вековых кубанских деревьев, бережно и со всеми воинскими почестями побратимы похоронили Степана. Земля приняла своего верного защитника, а товарищи поклялись никогда не забывать его подвига.
После похорон Афанасий подробно рассказал молодым дружинникам о крупном, хорошо организованном отряде Митрофана Урусова, где они служили. Оценив обстановку, Афоня вместе с Матвеем и Фёдором повёл новобранцев по тайным горным тропам прямо к расположению урусовских сил. Это решение стало судьбоносным: молодая дружина влилась в состав большого отряда. Силы воссоединились и сплотились в один нерушимый советский кулак, готовый до конца защищать родную кубанскую землю.

               


Рецензии